give me one more chance

к тебе 23 года назад       — Ты только послушай себя, Кенни! — возмущалась женщина средних лет в черном монашеском одеянии, даже не пытаясь понизить тон. — Ты хочешь к нам взять мальчика, сынишку падшей женщины, как ты себе это представляешь?       — Он ничем не отличается от других сирот, — перебирая бумаги, спокойно говорил немолодой мужчина.       — Мы не принимаем… таких детей, — прошипела монахиня. — Пусть его возьмет обычный приют или лучше вообще — оставался бы в публичном доме, ему как раз нужны няньки, подобные его мамке. А наш монастырь пусть не срамит!..       — Довольно, — с натянутым спокойствием ответил аббат . — Это уже не мне решать, и не тебе, Траут. Бог сам к нам его послал. Мы возьмем мальчика под свое крыло, и на этом спор закончим. Покажи ему комнату и расскажи про наши порядки, — умерив пыл, Кенни вернулся к бумагам и продолжил их сосредоточено разглядывать.       — Как прикажете, — фыркнула монахиня и покинула кабинет.       Выйдя в коридор, сестра Траут бросила взгляд на мальчика, который сидел на скамейке с опущенной головой. Чёрные жирные прядки свисали, даже не позволяя увидеть потухшие глаза новоиспеченной сироты. Одежда хоть и была приличной, но висела на плечах, очевидно не подходя по размеру, благодаря чему Траут без труда смогла заметить болезненную худобу мальчика.       — Как зовут? — равнодушно поинтересовалась Траут.       Мальчик медленно поднял голову, и Траут на миг вздрогнула от испуга. За свою жизнь она встречала много несчастных брошенных детей, но подобной тоски она не видела ещё ни в чьих глазах. Сердце болезненно защемило, и монахине стало не по себе от самой себя же, а время захотелось обратить на десять минут назад, дабы никакого спора с аббатом более не произошло, — стоило сбавить обороты и умерить свою категоричность. Ей не была известна причина, почему Кенни был столь непоколебим по отношению к мальчику, однако ей пришлось все-таки в некоторой степени понять мужчину: такого лишенного счастья ребенка страшно бросать, как и каждого сироту, попавшую в приют. Впалые щёки, нездоровый цвет лица, потемневшие зрачки, и один вопрос крутился в голове: когда он последний раз ел или ел ли вообще когда-нибудь? Кенни отметил, что ребенку лет десять, но выглядел он на все шесть или семь. Кто, как и почему ребенка довели до такого состояния? Элен тихо и невольно цыкнула, на секунду представив образ беспечной и безмозглой матери-проститутки, которая бросила своего ребенка: смерть ли тому виной — вопрос вторичный.       Приняв звук, который издала сестра Траут, на свой счет, мальчик слегка вздрогнул от испуга и, еле шевеля губами, наконец тихо ответил:       — Леви.       — Как Левий? — спросила Траут, отсылая вопрос к третьему сыну Иакова из Библии. Леви в свою очередь не понял вопроса и спустя минуту колебаний ответил:       — Нет, как Леви. Просто Леви, получается.       — А я, получается, просто Траут, — пожала плечами монахиня.       Пригласив Леви пройти с ней до его новой спальни, Траут повела мальчика по коридорам приюта при монастыре святой Фриды. Он не был разговорчивым, наоборот, лишь плелся позади в гробовой тишине, даже не удосуживаясь спросить, о чем угодно: будь то насчет ближайшего приема пищи или, хуже того, насчет родителей, которые скоро «обязаны его забрать». Не смея тревожить и так покалеченного мальчика, Траут тоже придерживалась тишины, лишь иногда невольно слишком громко вздыхая.       Леви практически никогда не вспоминал, да и не помнил, о жизни до того, как его приняли под крыло детского приюта отца Кенни. Жизнь в приюте тяжело было назвать веселой и беззаботной: скудная пища, одинаковая одежда, молитвы по сто раз на дню, ежедневная воскресная школа. Однако всяко лучше жизни на улице среди таких же голодных псов. Флегматичный темперамент Леви позволял ему справляться с тем унынием, которым были пропитаны стены детского приюта. Забавного было немало: частые поездки по окрестностям других аббатств, праздники и игры, однако, если всякий ребенок с удовольствием хавал всё, что ему не предложи, Леви отличался скудностью эмоций и отсутствием заинтересованности, невольно создавая вокруг себя образ вечно недовольного и неблагодарного хама, из-за чего нередко попадал в драки с детьми и ссоры с монашками. Возлюби ближнего своего игнорировалось всеми.       Не имея друзей и не находя удовольствия в играх, Леви посвятил себя, как того и хотели настоятельницы, Богу. Чтение разнообразных писаний, немые монологи напротив распятия, соблюдение установленного порядка — мальчик посвящал этому своё время, нередко обретая собеседников в лице отца Кенни или сестры Траут, которым удавалось принять во внимание его характер, обычно присущий людям постарше, что их не могло не настораживать.       Снедаемый чувством неизвестной вины, мальчик больше размышлял о жизни, судьбе и небесном царстве. Ему казалось, что душа его была запятнана ещё до рождения, раз с ним так обходился Господь, лишая матери и дома. И не зная, чем он провинился пред ним, Леви неустанно гонялся за ответами на одни и те же вопросы. Сделав для себя вывод, что он сможет приблизиться к правде и, тем самым, очиститься, если станет ближе к вере, нередко уединялся с молитвословом. Ложилось на поля ночное небо или ослепительно светило солнце — мальчика сложно было поймать вне размышлений. У него не выходило складывать одно с другим, потому как Бог не давал ему элементарного ответа. Коли он такой милосердный и любящий, почему он позволил случиться такому несчастью, что Леви оказался в месте, где слов «мама» и «папа» не существует? Кто есть Бог, почему за ним надо следовать?              — Не хочешь стать священником в будущем? — спросил Кенни, когда они с Леви гуляли по саду на территории монастыря, шурша тканями сутан.       Погода была непривычно теплой, лучи солнца ложились на свежескошенную траву, а зеленые листья высоких кленов и лип сплетничали между собой, возмущаясь от легкого дуновения ласкового летнего ветерка. Вдалеке разносились голоса сестер и детей, играющих то ли в футбол, то ли в теннис; их задиристый смех перебивало лишь звонкое стрекотание хора цикад. Лето было в самом разгаре, подавая надежды на новые свершения, подобно тому, как открывается новая книга с ещё неизвестной историей, на которую возложены большие ожидания.       Леви исполнилось шестнадцать, самое время задумываться о будущем и отпускать детские обиды, но, казалось, Леви давно уже отпустил всякие чувства, лишь хладнокровно проживал день за днем, словно став бесчувственной единицей католической церкви; как бы оно не так, цеплялся за прошлое он намного чаще других воспитанников монастыря. Его равнодушный взгляд, постоянно направленный куда-то вдаль, если не на собеседника; а если на собеседника, то как-то сквозь, — не то, чтобы это отталкивало людей, к нему старались вообще практически не подходить. Мало ли — скажут что-то не то, а он так посмотрит, будто считает всех вокруг круглыми дураками, хотя окружение его никак волновало.       — Не думаю, что мне подойдет эта роль, ваше преосвященство, — ответил Леви, сев на скамейку. — Люди меня сторонятся, не пойдут они за помощью к тому, кого боятся.       — Хах, да, от твоего лица иногда и меня в дрожь бросает, — хмыкнул Кенни и присел возле воспитанника. — Ты будто постоянно не от мира сего. Что же тебя вечно так тревожит? Неужто сомнения овладели твоим разумом?       Леви обернулся к наставнику, посмотрел несколько отрешенно, размышляя над тем, стоит ли быть предельно честным со стариком. Юноша всегда уважал Кенни, был признателен ему за предоставленный кров, но Леви не мог рассказать ему всего — обо всем он рассказывал только Ему. Отец Кенни смотрел на него, хмуро сдвинув брови и выставив все свои морщины наружу, как бы говоря: не расскажешь — тебе же будет хуже.       — Знаете, ваше преосвященство, я всё время задаюсь одним и тем же вопросом, и сколько бы я не читал и не размышлял, никак не могу найти ответа, — начал Леви, положив локти на колени.       — Некоторые вещи не подвластны нашему пониманию, но что конкретно беспокоит тебя, Леви? Может, я смогу тебе помочь?       Юноша несколько помедлил, невольно задержав напряженное молчание. Открываться другому человеку всегда нелегко, но Кенни не был чужим для Леви, да и неустанные монологи напротив креста порядком утомляли, коли собеседник сохранял молчание.       — Почему Бог так жесток, отец Кенни? — прямо спросил юноша.       — Ах-ха-ха, Леви, ну напугал, честное слово! — засмеялся аббат, хлопнув брюнета по спине. Тот вздрогнул и перевел на наставника недоумевающий взгляд, как бы негодуя: что тут смешного? — Извини, мой друг, я думал тебя волнуют вопросы, хм, не знаю… например, эрекции.       — Ваше преосвященство! — возмущенно воскликнул Леви, чьи скулы моментально покрылись багровыми пятнами.       — Извини-извини, — утирая слезы, произнес старик. — Ух, ты задаешься самым элементарным и, вместе с тем, самым сложным вопросом, мой юный друг. Знаешь, я и сам иной раз спрашиваю об этом у Него. Но пути Господни неисповедимы. Коли так произошло, значит, тому и необходимо было случиться. Бог не хочет нас сломать или разбить, а желает, чтобы мы чему-то научились или обрели нечто иное, что может стать важнее. Он любит нас, поэтому хочет каждого человека сделать сильным и непоколебимым. Кто-то принимает это и борется, кто-то находит утешение в том, чтобы обвинить Его в своем горе, а после тонет в этом — тут уже каждый решает сам, что ему ближе. Леви, пойми, если происходит какое-то несчастье, то если ты его примешь, сможешь смириться и даже преодолеть, а я более чем уверен, что ты сильный человек, то все твои старания обязательно окупятся, и ты обретешь нечто такое, что перестанешь спрашивать у Него: «Почему так?», а скажешь: «Спасибо».       — Не знаю, Кенни, слабо верится, — хмуро ответил юноша, уставившись на носки своих ботинок.       — Конечно же, мой юный друг! Ты ещё молод для веры в собственные возможности, — хмыкнул аббат. — Ты, должно быть, задаешься этим вопросом, потому что оказался здесь?       Леви снова поднял на отца Кенни взгляд, удивленно вскинув брови. Аббат понял его и, казалось бы, даже был обижен, из-за чего Леви нервно заговорил:       — Ох, нет! Я…       — Я все понимаю, Леви, конечно же тебя это волнует, — заранее предугадав мысли юноши, ответил аббат, тем самым сведя его беспокойства на нет. — Знаешь, я был знаком с твоей мамой ещё до твоего рождения, Леви. Хочешь послушать об этом?       Юноша активно закивал головой, его сердце бешено забилось, и ему не верилось, что пришел этот день, когда он соприкоснется с правдой, которую в своей груди хранил наставник, видать, специально предугадывая момент.       — Я был ещё совсем молодым, обычным священником с большими амбициями, она была прихожанкой, несколько помладше меня, которая желала петь в хоре. Как вчера помню, как она сорвала мою речь, внезапно вскочив со скамьи и воскликнув: «У вас кто-то в сопрано фальшивит!» — Кенни прервал рассказ, разрезав воздух звонким смехом, и Леви сам невольно приподнял уголки губ. — Она не была верующей, а приходила в церковь, чтобы попасть в хор, но глава церкви был упрямым дураком и не желал принимать неверующую женщину в ряды церковного хора. Или же Кушель была настолько красива, а она была, что сам боялся поддаться искушению. Старый пердун, согласись, — хмыкнул Кенни, толкнув Леви локтем в плечо. Того трясло от нетерпения, и уже казалось, что его вот-вот разорвет, однако аббат сделал вид, что не обратил внимание на игнорирование воспитанником неуместной вставки. — Несмотря на то, что Кушель так и не стала петь в хоре, она продолжала приходить ко мне за советом. Чем прекраснее женщина, тем больше бед на неё сваливается, ты знал об этом? Не буду таить, Леви, Кушель была несчастна. Так красива и волшебна, но так несчастна! Потерянное дитя, от которого отвернулась даже семья. Я был её единственным другом и утешением, но… — внезапно остановился аббат, бросив взгляд на поляну, что расстилалась перед ними, — любила она другого. Я не знал его имени, никогда не видел его в лицо, но она всегда так рассказывала о нём, словно никого больше не существовало в этом мире. А потом она принесла мне тебя на крещение.       Леви посмотрел на Кенни, пока тот продолжал что-то высматривать вдали. Он прервал свой рассказ, и Леви напрягся, ведь аббату очевидно было ещё, что поведать. Однако старику с трудом давались последние сказанные слова, что юноше пришлось понять на интуитивном уровне. Ему до сих пор слабо верилось, что отец Кенни наконец начал ему открывать истину, рассказывая о почившей Кушель. Однако история эта уже была обречена на несчастливый финал, потому юноша чуть поник, склонившись над коленями.       — А потом она принесла мне тебя на крещение, — повторил аббат с тяжелым вздохом, вытащил из кармана пачку сигарет с зажигалкой и протянул юноше раскрытую коробку. — Будешь?       — Э-э, но… Траут, если она увидит, — растеряно залепетал Леви.       — Ой, не парься. Пара сигарет жизнь не угробит, — хмыкнул мужчина.       Юноша неуверенно взял сигарету и, повторив за наставником, схватил зажжённую сигарету губами и втянул воздух. Подавившись табаком, Леви вытащил сигарету и закашлял. Кенни вновь по-доброму засмеялся, ведь чужая неопытность всегда так забавляет.       — Ну и мерзость, — протянул Леви и вернул сигарету между губ, на что аббат хмыкнул.       — После того, как я крестил тебя, я стал видеться с Кушель всё реже и реже. Поначалу было крупно повезло, если Кушель удавалось приходить по два раза в месяц, затем один день в году считался божьим благословением. Я и сам был занят, потому как меня перевели в монастырь святой Фриды. Ты меня, наверное, и не помнишь вовсе, она очень редко брала тебя с собой. Однажды она пропала из виду насовсем, даже на почту не писала. И потом… я узнал, до какой крайности довела её бедность. Твоя мама сильно болела, и я, как безумец, бил колени о пол, каждый раз падая, чтобы помолиться за её здоровье. Я снова и снова спрашивал у Него, почему Он так жесток. И я корил себя, страшно корил себя за то, что никак не мог ей помочь и возлагал надежды на Него, продолжая падать на колени, как жалкое Господне отродье!.. — Кенни схватился за виски, устало выдохнув, а Леви не смел проронить и слова. — Леви, священник не рожден любить другого человека, он полностью отдает свое сердце Ему. Я знал эту истину и следовал ей. Но я все ещё был виноват перед ней, поэтому пообещал ей вырастить тебя и позаботиться о тебе. И я до сих пор думаю, что страшно виноват перед ней, в той же степени, что и перед тобой.       Кенни снова замолчал, потянувшись в карман за ещё одной сигаретой, пока юноша пытался переварить услышанное. Ему показалось, что аббат пожалел о своем выборе когда-то доверить свою душу Богу, и от этой мысли стало настолько не по себе, что мурашки добежали до кончиков пальцев, а в животе стало тяжело, подобно тому, как если бы он проглотил гирю. Но помимо этого Леви чувствовал себя обманутым, потому как всё это время обращался к Господу, когда у того не было ответов на его вопросы, а нашлись они у обычного смертного человека, отца Кенни.       — Кенни, чем вам нравилась… моя мама? — неуверенно спросил Леви.       — С ней я чувствовал себя обычным человеком, а не священником, — без колебаний ответил старик, выпустив табачный дым изо рта.       Кенни проглотил ещё один ком горькой недосказанности, потому как в истине своего родства с матерью воспитанника он так и не признался. Предугадывая будущие мотивы юноши остаться подле него в треклятом монастыре, узнав в отце Кенни своего дядю, аббат промолчал: лучше Леви поймет историю так, как и так понял, и наконец освободится. Как жаль, что старик страшно ошибался, однако больше к разговору о Кушель они не возвращались — не было у них в привычке разбирать темы разговорами друг с другом, когда Он продолжал выслушивать каждого.              — О чем ты мечтаешь? — надевая казулу, спросил Эрвин.       Леви лишь немного за двадцать. Покинув приют, Леви последовал предначертанному пути и ушел в служение церкви, где ему удосужилось познакомиться с такой интересной личностью как Эрвин Смит — амбициозным, мудрым и энергичным священником, мечтавшим о своем месте в Ватикане. Полная противоположность Леви, которого лишили выбора ещё в десять лет.       — Не знаю, Эрвин. О спокойной жизни, — поправляя свое одеяние, ответил Леви.       И избавлении от грехов. Юноша не всем рассказывал, мало ли, сумасшедшим ещё назовут, однако с возрастом ноющее чувство внутри становилось слишком тяжёлым. Чувство запятнанной, вечно скитающийся души не покидало его, как если бы он прожил намного больше, чем есть на самом деле, и дьявол следит всё это время за ним с блокнотом в руках, чтобы записать каждый грешок Леви.       — Как-то не шибко воодушевляюще, — хмыкнул блондин.       — Как есть, — ответил Аккерман, пожимая плечами.       Леви тайно завидовал Эрвину, потому как тот четко понимал и знал, чего желает от жизни. Он сам в свое время заинтересовался духовенством и по собственному желанию пошёл в церковный пансионат, в то время как Леви не выбирал, в какой приют он попадет после смерти матери. Не зная, где ещё он может быть пригоден, юноша не задумываясь пошёл в церковь, в то время как большинство сирот нашли в себе смелость обрести себя в чем-то другом: будь то «дороги» или получение другого профессионального образования — всем удалось найти нечто иное.       Леви с Эрвином подготовились к литургии и уже собирались покидать помещение, как Леви внезапно остановился посреди комнаты с опущенной головой.       — Эй, ты чего? — Смит обнаружил состояние друга, когда уже подошёл к двери, и обернулся к нему.       — Мне кажется… это не мое, — заговорил Леви.       — Что «не твое»? — вопросительно вскинув бровь, поинтересовался Смит.       — Это всё. Церковь, Бог! Не гожусь я в священники, — обреченно опустив плечи, наконец выговорился Леви.       — А где ты тогда ещё нужен? — спросил Эрвин в лоб.       Аккерман поднял голову и ужаснулся, когда увидел выражение лица друга. Он смотрел серьёзно, сверлил взглядом подобному тому, как если бы желал убить. И голубые большие глаза искрились какой-то смесью горящей ярости и горького разочарования. Леви знал, что они с Эрвином сработались слишком хорошо, и тот не готов был потерять подобного единомышленника и коллегу, как Леви, но чтобы тот был привязан к нему настолько — не укладывалось в голове.       — Да, ты прав, — все-таки с ноткой разочарования в голосе ответил Леви. Более он не говорил со Смитом на подобные темы.       Одни сутки были похожи на другие, и все в едином смешались, как если перестали существовать дни и ночи, а было только бесцельное существование в стенах холодного собора. Леви не любил холод и никак не мог свыкнуться со сквозняком, гуляющему по неотремонтированным коридорам. Пыльные кресты и картины — всё это наводило тоску точно также, как и мессы, молитвы, проведение таинств. Серо и холодно, одиноко и жутко. Не такой жизни он хотел, но, как и сказал когда-то Эрвин, на большее он не годен. И коли его душа не очистится полностью, иное место для него не будет уготовано.