give me one more chance

      «Ох ты ж блять», — раздалось на другой стороне исповедальни, за деревянной перегородкой.       Серые глаза какой-то незнакомой девушки дрогнули в испуге, и Леви стало не по себе от мысли, что он напугал или смутил прихожанку своим хмурым взглядом, в котором невольно исказилось лицо из-за размышлений, окутавших его разум.       «Простите, простите меня, пожалуйста», — залепетала незнакомка и выбежала из исповедальни, чуть не споткнувшись о порог. Он выскочил из своей кабинки, чтобы поймать девушку, но та уже успела собрать ноги и поспешила без оглядки к выходу из собора. Упорхнула она с тем же стремлением, как и болтала; Леви со своим неспешным ритмом жизни уже и позабыл о привычке других вечно куда-то бежать.       Странная девушка, подумал Леви. Словно придя поболтать к личному психологу, она без остановки лепетала о своих проблемах, даже не зная, что из себя представляет исповедь. Не давая мужчине и слова вставить, она так и убежала ни с чем. И зачем, собственно говоря, приходила? Наблюдая за закрывающейся тяжелой дверью, пастор хмыкнул своим мыслям, невольно и скромно поражаясь собственной заинтересованности грубиянкой.       Аккерман даже не подозревал, что так скоро встретит свою странную страдалицу. Наблюдая за венчанием, мужчина проходился по залу глазами, как бы не было каких-либо нарушителей церковного порядка, пока на другой стороне с таким же хмурым взглядом стоял Майк. Медленно проходя вдоль рядов за колоннами, Леви заметил знакомый синий плащ и копну чёрных волос — девушка, в отличие от соседок, что сидели по обе стороны, с блеском в глазах, почему-то сидела с опущенной головой. И пастор задавался вопросом, что так могло её расстроить в венчании? Ему и самому не приходится много радоваться от подобных церемоний, покуда сам он никогда не окажется под венцом. Всего на миг ему показалось, что эта девушка ему кого-то напоминает, но этого ему сполна хватило, чтобы заострить внимание на печальной прихожанке. И когда он убедился, что печальной гостьей была никто иная, как девушка из исповедальни, неизвестное тепло разлилось в груди, сравнимое с неосторожными касаниями летних лучей белоснежной кожи.       Если бы Микаса имела возможность читать мысли, она бы давно к своему испугу уже поняла, что Леви думает о ней слишком часто для человека, чье внимание до встречи с ней забирал Господь. Её образ всплывал во снах, нередко мерещился среди других прихожан, аромат её ласкового парфюма до сих пор щекотал ноздри, как будто белые колонны и стены пропитались её духом. Казалось, до встречи с ней Леви жил как в спячке. Чем-то эта девушка зацепила его, однако Леви ещё не мог понять, что она в себе таила такого притягательного. Она мало чем отличалась от других прихожан, разве что невообразимой красотой лица и искренностью развязанного языка, слегка дерзким прищуром глаз и высокомерной ухмылкой.       Проходили дни один за другим, луна сменяла солнце, двери собора закрывались и вновь открывались. Мессы, молитвы, исповеди, таинства — всё вновь завертелось в привычном ритме. И когда Леви с тоской рассуждал об этом с Майком, он почувствовал на себе чей-то чужой взгляд. Заметив Микасу, которая пыталась делать вид, что смотрит куда угодно, только не на него, пастор пообещал Майку продолжить разговор и направился к девушке. Его проницательность заметила в её движениях некоторую застенчивость и скованность, и Леви получил даже некое удовольствие, хотя ему больше по душе приходилась её дерзость и, вместе с тем, неловкость. Она не была идеальной, хотя пыталась что-то из себя строить, даже не подозревая, что уже была кем-то исключительным.              «Оу, ну… Тогда к Микасе кто-нибудь другой приедет, а вы и дальше с монстром сражаться будете», — хихикнула Габи, наивно предполагая, что её слова — это невинная шутка.       Как? Как он сможет смириться с тем, что кто-то посмеет забрать его чудную Микасу? А кто-то обязательно за ней придет, пока он будет сражаться со своими монстрами, и монстры его — это не что иное, как вечно борющиеся между собой сомнения и вера. Он почувствовал на себе взгляд Микасы, но не посмел обернуться к ней, стыдясь того, что сказанные слова сиротки — исключительная правда, и сердце его от этого разрывает на части.       Она чем-то была обижена в тот день, и Леви не желал её тревожить, будучи сам погруженным в свои размышления о том, что попал в страшную ловушку церковного служения. Мужчина украдкой обернулся на заднее сиденье, где сопела Микаса с полураскрытым ртом. Взглянув на неё, Леви для себя понял страшную истину: о ней хотелось заботиться, с ней хотелось сблизиться, понять её, стать частью её жизни, потому что Микаса уже стала неотъемлемой спутницей в изучении мира вне священных стен.       И ему было так тягостно в дни, когда они не связывались даже по телефону, но всему была причина, и мужчина лишь терпеливо ждал чего-то. После службы он останавливался у дверей, наблюдал, как выходят прихожане, высматривая знакомые черты лица, но всё было тщетно: мимо проходили девушки, не имевшие ничего общего с глубиной серых глаз, бледностью молоденьких щёк и холодом проницательного взгляда.       Микаса. Источник божественных восторгов и тайн, которые ему открываются плавно, бережно, как если бы он закружил с ней в вальсе. Прекрасная брюнетка, с необыкновенными серыми глазами, с чудесной улыбкой, которая греет душу. Она даже не подозревает, какое у неё доброе сердце, способное развеять тучи жизненных невзгод. Она всегда опрятна, изящно одета, все соблюдено, цвет, фасон — он знает, для неё важно выглядеть хорошо, но выглядит она просто неотразимо. Её осанкой, прекрасными плечами хочется бесконечно любоваться. Леви был бы страшным счастливчиком, если бы у него был портрет Микасы с вырисованными изящными линиями. Она обладает шармом, привлекающим внимание и вызывающим восхищение. Свободная, смелая, чуть дерзкая, но все ещё по-своему женственная. Её образ чудесен, и не каждая может этим похвастать, одним словом — уникальная девушка. Такая, какая есть. С ней было легко и свободно, не нужно было трепетно подбирать слова, чему-то поучать или как-то сковывать себя, строя из себя образ праведника и проповедника — с ней он был человеком.       Она позвонила первой, и Леви принял это, как разрешение на запретное сближение, однако слышать её — это одно, а слышать и видеть, имея даже возможность ненавязчиво прикоснуться — другое.              Какая же она тёплая — как волны ласкового моря в середине июля, когда вода манит к себе даже ночью, особенно под безнаказанной властью полной луны, чьё отражение бегает по поверхности — невозможно ни прикоснуться, ни утонуть в этом сиянии, оно также прозрачно, как Господня воля. Леви обнимает Микасу крепко, но несмело, пытаясь с опьяняющим наслаждением плавать в отражении белого небесного диска. Чертовски тепло, приятно, волшебно. Тревога, которая поразила уже большую часть его органов, словно раковая опухоль, бесследно исчезала. Прежде одиночество было безликим, и он никогда не думал, что хоть один человек, войдя в его жизнь, мог бы принести ему исцеление. Теперь у одиночества было имя: Микаса, Микаса, Микаса…       Никак иначе Леви мог обратиться только к одному человеку. Эрвин не одобрит любых инакомыслий друга; Майк доверия не внушал, проболтается Эрвину — и дело с концом; с Микасой говорить о ней же — уму не постижимо!       Погода оставляла желать лучшего, тучи окутали небо, предупреждая о неизбежном дожде или того хуже — ливне с сильным ветром. Лондонцам нечего страшиться подобной погоды, поэтому Леви, не позабыв взять зонтик, поехал к старому другу. Дорога была долгой и очень утомительной, и Леви уже начинал бояться, что его скорее сожрут собственные мысли, нежели они дойдут до нужного слушателя. Невольно бросая взгляд снова и снова на рядом лежащий букет цветов, мужчина возвращал взгляд к виду из окна, который особо не радовал многообразием — поля и высотки вдали наводили небывалую скуку, не хуже церковных стен.       Но наконец машина остановилась у пункта назначения, и Аккерман, забрав букет и поблагодарив водителя, покинул салон.       Проходя сквозь легкий туман по тропинке вдоль каменных статуй, мужчина ощущал себя на прогулке по городскому парку, однако чувство уныния и тоски засело в груди, посчитав, что там им и место — тепло и уютно, а Леви даже не замечает, с каким «удовольствием» принимает подобных нежеланных гостей. Дойдя до нужной гранитной надгробной плиты, путь до которой давно был выучен наизусть, мужчина принялся приводить её в порядок. Завядший букет, что стоял в пыльной хрустальной вазе и разил ужасным запахом мертвой печали, он выбросил в ближайшую урну, а затем протер вазу салфеткой, налил воды из бутылки и поставил новый букет. Леви прошелся салфеткой по поверхности надгробия, хотя ему было известно, что его уход особой роли не играет, но будучи должником этому человеку, Аккерман желал хоть как-то выразить свою благодарность и напомнить о себе. Пройдя по вырезанному имени, Леви замер и мысленно прочитал, растягивая каждую букву: «Кенни Аккерман».       Смерть — неотъемлемая спутница Жизни, не жестокая и не несправедливая, а такая, какая есть. Выйдет на сцену, когда понадобится, и отыграет свою роль. Расстроит своей игрой, порадует — уже воля каждого зрителя, но без неё спектакль состоится не сможет. Все-таки старик не смог о себе достаточно позаботиться, чтобы остаться на этом свете ещё несколько лет, чтобы проследить за взрослением Аккермана-младшего — Леви не винил его в этом, старик уже достаточно повидал на своем веку, да и стоять на одном месте страшно не любил, а дальше аббатства ему ничего не светило.       Как и не винил в том, что Кенни был бесхребетным лжецом, не посчитавшим нужным поделиться тайнами их общей с Леви родословной. Если бы Леви удалось выяснить всё с почившим братом матери до его смерти, а не после изучения его документов, мог бы он мыслить яснее или был бы он счастливее? Дало бы это ещё хоть что-нибудь, когда старик и так оказал большое влияние на воспитание своего племянника? Нечего было ворошить прошлое, но пастор не знал о спокойствии на душе от многочисленных вопросов — и не только к Богу. Это подорвало доверие к старику, но мертвецам в принципе тяжело доверять.       — Здравствуй, Кенни, — выдохнул мужчина и полез в портфель. — Твоя любимейшая Паради выпустила новый альбом, послушай как-нибудь.       У вазы появилась соседка — коробочка с диском, на котором красовалась обложка музыкального альбома французской певицы. Выпрямившись напротив могилы, Леви не смел заговорить, как если бы Кенни предстал пред ним вживую. Пастор достал пачку сигарет и закурил, жестом предложив закурить и могильной плите, как бы в шутку, — смеяться только некому.       И с чего ему начать свой монолог? «Хэй, старик, приколи, я вляпался в такое отменное дерьмо, что грех — не поведать об этом!» Леви несильно ударил себя по щекам в попытках прийти в себя, но хлопок с таким звоном прошелся по другим плитам, что ему стало чуточку не по себе; одиночество ещё никогда так сильно не ощущалось. Подумать только: священник, которым восхищаются прихожане и благотворят за добродетель, всегда чертовски одинок! Настолько, что о своих переживаниях остается поведать только камню.       — Леви? — дрогнул чей-то женский, хриплый голос.       Мужчина резко обернулся и заметил на тропинке фигуру сгорбившейся старухи. Однако пастору удалось в выцветших голубых глазах женщины узнать…       — Траут, — кратко кивнул Аккерман.       Увидеться спустя столько лет абсолютно случайно у могилы аббата — несказанное совпадение, сказал бы любой, однако Траут направилась к пастору и с дрожью в голосе залепетала:       — Сам Бог пожелал нашей встречи. Ох, Леви, а ты ни капли не изменился, я тебя сразу узнала!       Схватившись за складки длинной юбки, сестра Траут своим медленным шагом старалась как можно скорее добраться до пастора, однако Леви сообразил быстрее, чем она дошла до него, и оказался подле неё, чтобы пригласить присесть на скамейку напротив могилы. Та, недовольно пробурчав под нос и сморщившись, согласилась, потому как не могла отрицать усталость своих ног после прогулки по кладбищу.       — Давно мы с тобой уже не виделись, просто Леви, расскажешь, как ты поживаешь? — спросила Траут.       Пастор был абсолютно не готов к диалогу, поэтому молча уставился на могильную плиту напротив, однако Траут была женщиной терпеливой и понимающей, она молчала вместе с ним, хотя это создавало неловкую ситуацию — старые знакомые не планировали встречаться.       — Не знаю, сестра Траут, буду с вами предельно честен, я запутался, — признался мужчина. — Я праведно живу, служу Богу, но вечно преследует чувство несовершенство или, если вернее сказать, неправильности. Я будто попал в замкнутый круг и, как белка в колесе, совершаю грех, искупляю его, и искупляю недостаточно, что совершаю вновь, будто бесконечная череда грехопадений, будто я нечестен ни с собой, ни с Богом.       — Как же ты так живешь, что все твои действия кажутся неверными и неправильными? — удивленно воскликнула сестра.       — Мне кажется, я не следую за Богом, — ровно ответил Леви, всё ещё страшась взглянуть на старуху.       — Так и не надо следовать! Он сам начертит тебе путь и сам поведет за собой. Он ко всем благосклонен и терпим.       — А стерпит ли Он мою любовь?       — К Нему? Естественно!       — К ней, Траут.       Наступила тишина: страшная, гробовая. И звоном эта тишина отражалась в туманном облаке, которое укрывало могильные плиты и скульптуры. Как только Леви произнес «к ней», в голове сразу возник образ Микасы. Его улыбающейся Микасы, которая скромно подглядывает в его сторону, частенько невольно смущаясь себя и своих красноватых щек, которые она пытается скрыть своими черными короткими прядками. Но заглянешь ей за спину — увидишь распятие, напоминание о долге.       Не будь Иисус столь печальным, смотря на пастора из полузакрытых век сверху вниз, Леви не мог бы и подумать, как отныне шатко его положение. Выражение лица статуи на кресте словно стало строже и угрюмее, а брови свелись к переносице с таким напряжением, что у Иисуса образовалось ещё несколько еле заметных складок на лбу и вокруг глаз, идентично тому, как хмурится Леви. В ушах с жуткими паузами напряженно играет орган, как если бы безмолвный органист нажимал на клавиши с таким усердием, что чуть не ломал пальцы, в то время как тьма медленно обнимала со спины священника, склонившегося в молитве. И откуда приходит она — неизвестно. Тьма не материализуется из сердца или дым от потухших свечей не объединяется в единое облако. Колоратка на шее с ещё большей болью жмет, словно кто-то извне потуже закрепил её. Страшно ведь признать, что никаких неодобрительных взглядов божьего сына, никакой игры органа, никакой тьмы — в помине нет, а Леви сам отравляет свой мозг картинами, порожденными виной за любовь.       — Вам известно, сестра, обет мой нерушим. Священником я останусь до самой смерти. Я не могу изменить обету, — вновь заговорил мужчина. — Меня с детства готовили к священному служению. Я — сосуд, и в иные часы я полон Богом. Будь я лучшим слугою церкви, я никогда не бывал бы пуст. Но она… Она появилась так неожиданно и, вместе с тем, так естественно, как если бы она была олицетворение божьего благословения. И никогда прежде я не был так счастлив и так несчастен. Я стал противоречив, я весь соткан из противоречий, кожа моя и душа — они живут раздельно, а сердце и голова давно не могут найти общий язык. Послушайте, ведь посвящению в духовный сан предшествуют многие годы. Тщательно готовишь дух свой, чтобы он мог стать сосудом господним. Благодать надо заслужить — и это труд ежедневный, ежечасный. В этом и есть смысл священнического обета. Дабы ничто земное не могло стать между служителем церкви и состоянием его духа — ни любовь к женщине, ни любовь к деньгам, ни нежелание смиряться перед другими людьми.       — Леви, ты вечно стремишься к совершенству. И думаешь, что, достигнув его, получишь ответы на все свои вопросы, и всякие сомнения покинут тебя. Но пойми, что совершенства ты не достигнешь, и ответы не получишь. Только после смерти, а нужно ли тебе это будет на небесах, скажи? Ты же хочешь сейчас, пока проживаешь на земле, пока способен созерцать этот мир, изучать его, ощущать. Ты же человек!       — Знаете ли вы, что я отказался бы от всех своих желаний, от всех честолюбивых помыслов, лишь бы стать воистину совершенным пастором?       — Ты действительно этого желаешь, мой дорогой? И от такого желания ты отказаться не в силах?       — Что вы этим хотите сказать? — возмутился Леви, вскочив со скамьи. — Вы хотите сказать, что я должен отказаться от своего священного долга? Вы ли мне это говорите, Траут?! Я посвятил этому всю свою жизнь и готов дальше служить!       — Служить с сомнениями! — ты сам-то себя слышишь? Нужно Ему такое служение, а как же! — нахмурив брови, спросила Траут.       — О Боже, я сойду с ума! — схватившись за голову, воскликнул Леви.       — Долг или любовь, Леви? — спросила сестра Траут.       — Долг, — четко ответил мужчина: ёмко, дабы голос не успел дрогнуть.       — Дурак, — буркнула Траут и встала со скамьи. — Кенни тоже выбрал долг когда-то, и тебя это сдерживает, — бросила женщина напоследок и скрылась в тумане, что стал гуще за время разговора.       Она ушла точно также, как и пришла — из ниоткуда, как посланник из прошлого. Разумная, но упрямая Траут, полностью себя отдавшая Господу, с чего вдруг у неё родились подобные речи, заставлявшие задуматься о его человеческой сущности. Человек остаётся человеком — и высшим существом ему не стать, к чему тогда Леви так слепо стремится?.. Абсурд! Какой абсурд! Да чего ж страшна одна лишь мысль о противостоянии обету!       Выбирая сей путь, разве мог он предположить, что любовь к человеку не чужда ему? Не зная о возможности любить человека столь же сильно, как и Господа, а может и сильнее, упаси Боже, — осмелился ли он быть твёрдым и непоколебимым в своих давних решениях? Столь давних, что с того момента все изменилось, стерлось и переписалось не один раз.       Микаса… Её имя означает и спасение, и гибель. И Леви готов поклясться, что ничьё имя до этого не произносил с таким удовольствием, поэтому иной раз страшился складывать буквы в таком порядке, чтобы вслух произнести: «Микаса». С подобной ему фамилией, как если бы их уже заранее связали узами брака — и о чём он только думает?! Он сражается с великанами, пока она в далёком замке, сидит в ожидании своего настоящего героя: ему им не быть, — ведь какая женщина будет мечтать о безвольном священнике? Да и сам он был далек от канонов красоты: худое лицо без цветущего румянца, тёмные сощуренные глаза, никаких следов привлекательности, ещё молод, но и не юн, хотя для своих лет сохранился неплохо — в общем и целом, не тот человек, который способен воспламенить любовь в женском сердце. Леви уже не был юн, но так и не верил в свои возможности, как того обещал Кенни, но даже не знал, как сильно в его возможности верила Микаса.              — Эрвин, за что ты так не любишь Микасу? — как бы невзначай спросил Леви, протирая пыль с полок. Он давно заметил за другом, что тот нередко недоверчиво косился на брюнетку, как бы мысленно упрекая за что-то.       — За то, что ты её любишь, — спустя минуту режущий тишины ответил Смит.