По разбитым зеркалам

       - Алло..              - Открой мне дверь!              Сбросив звонок, Федор глянул на время.       7:04              Самое время для гостей, блять.              Дверь продолжала дребезжать под натиском Гоголя, стучавшего ногами, руками, и нельзя исключать, что и головой.       Зевающий брюнет нехотя открыл дверь, впуская раннюю пташку, в руках которой был букет с тремя красными гвоздиками и коробка, перевязанная красной атласной лентой.              - .. Серьезно?              - С днем рождения тебя, мой угрюмый мальчик! – Гоголь преступил порог квартиры, буквально вешаясь на именинника с объятиями и поцелуями.              - Боже, хватит. – пытаясь выбраться из обрушенных на него нежностей, взвыл Федор.              - Как же я долго ждал этого дня! – все никак не унимаясь и не отпуская Достоевского, затрещал Коля – единственный день в году, когда я могу затискать тебя!              - Не можешь.              - Это негласное правило, которого ты не можешь меня лишить, нетактильное ты чучело. – на этот раз, голова Гоголя устремилась прямиком на плечо к брюнету, а руки закрепились на спине, лишая юношу попыток отпираний.              - Стой.. Ну хватит.. – Федор практически перешел на хриплое рычание, все еще толком не проснувшись.              - Ладно. – Гоголь ослабил хватку, и этого хватило, чтобы юноша выпал из объятий приятеля.              - А обязательно было делать это в семь утра? – потирая шею, спросил Федор.              - .. Вроде того.              - .. Ясно. Ну, спасибо за поздравление?              - Я не уйду.              -.. Понятно, ладно.                     Достоевский развернулся в сторону кухни с пониманием того, что в сон он вернуться не сможет, и чтобы хоть немного привести себя в более бодрое состояние, полез в шкаф за кофе.              - И мне – говоря в спину с растрепанной головой друга, бросил Гоголь – я торт принес.              Сообразив хоть какой-то завтрак в виде крепкого кофе и до ужаса приторного торта, который мог выбрать только Гоголь, оба скривились. Один – от кофейной горечи, от которой только першит горло и в агонии бьются все внутренности, а второй – от тошнотворной сладости, скрипящей на зубах.              - Только у тебя в доме не может быть сахара. – сморщившись от очередного глотка кофе, сказал Гоголь.              - Только ты мог купить кучу из сливок, безе, орехов и всякого сладкого дерьма. – ответил Достоевский.              - Эй, жуй молча. Тебе вообще знакомо слово «завтрак»?              - Ты хочешь сказать, что торт и есть завтрак?              - В твоем случае, это уже соразмерно успеху.              Федор не понимал – как можно есть по утрам? Неужели вас не тошнит от одного представления продукта и его вкуса? Это по меньшей мере отвратительно. Поэтому - он никогда не завтракает. Да и не обедает.              - Итак.. – забарабанил по столу пальцами Гоголь – мы собираемся сегодня?              - Вроде того.              - И когда ты будешь готовиться?              - Блять, ну уж явно не в семь утра. Ты ожидаешь что-то вроде утренника?              - Я ожидаю, что ты – ни черта не сделаешь.              - А что я должен делать?                     Оценивающий взгляд Гоголя прошелся по кухне, охватывая каждый угол – Для начала, хотя бы уберись и приведи все в более праздничный вид.              -.. Мне что, шары повесить и с конфетти гостей встречать?              - Неужели ты заставишь людей сидеть в такой угнетающей обстановке?              Не сказать, что квартира Достоевского была прямо таки слишком угнетающей, которой ее видел Гоголь. Просто полупустой. Ну, со всеми необходимыми вещами, ничего лишнего.       Здесь не было мягких пледов и подушек по углам, не пахло ванильными ароматизаторами для воздуха и вообще было больше схоже на нежилую квартиру, но в целом и общем – пригодно для жилья.       Федор любил чистоту и наводил порядок всегда, когда появится такая возможность. Любил прохладу в любое время года, и поэтому в его квартире постоянно было свежо. Окно на кухне всегда было приоткрыто, ведь курить он любил именно в него. Особенно в дождливые дни, или просто под вечерний свет машин.       До ужаса не любил грязные окна или пол, поэтому им он уделял особенное внимание при уборке.       И все же посетив его квартиру, в глаза бросится отсутствие уюта. Именно семейного обжитого уюта. Он не заключается в чистоте, или дорогой обстановке. Нет.       В этой квартире не прервется сон от ароматного запаха с кухни. Здесь не почувствуешь себя защищенным, слыша голос родных и тебя не встретят с вопросом «Как прошел твой день?».       Но это неизменно.       Этот дом не знает такого уюта.                     - Я уберусь, все?              - Нет, не все. – руки Гоголя потянулись к холодильнику.       К пустому холодильнику.                     - Эм.. ты в самом деле всегда так живешь?              - Что сейчас не так?              - В том, что люди не хранят в холодильнике два яблока, просроченную шоколадку и .. безлактозное молоко..?              - Что? Я не пью другое.              - Боже, мерзость. Собирайся. Я не позволю тебе встречать людей безлактозным молоком и яблоком на тарелке. Позорище!              Достоевскому оставалось только одно – плестись в магазин с Гоголем. И для него это было соразмерно пытке, которая свершалась так часто, что он начал задумываться – где и что он такого натворил, за что приходится так расплачиваться.              _______________________________________________________       Дазай проснулся еще раньше. Если это вообще можно было назвать сном.       Он ворочался в мыслях больше, чем в одеяле. И даже не смог придумать – что ему, блять, подарить?       Ему в принципе не приходилось находиться в ситуациях, которые требовали подарки. И его фантазия могла придумать все, что угодно, но только не это.       И боже, он всегда считал часть с дарением подарков настолько нелепой, независимо от самого подарка. Они все были глупыми. Но становились еще глупее, когда ты вручаешь их на людях. Абсурд, блять, да и только. А ему в любом случае придется делать это в компании. Сверх нелепость.              Деньги? Круто, но банально.       Ну а что еще?                     Дазай сошелся с той мыслью, где пройдется по магазинам в поисках нормального подарка. И неважно, что у него нету даже представления о нем. Это лучше, чем ничего?              - Рампо?              -..              - Эй, ты не спишь.              - Сплю.              - Рампо, помоги с подарком.              - Ну.. – зевая ответил Рампо – я был бы рад огромной коробке со всякими вкусностями.                     Да. Он так и представляет, как явится к Федору с коробкой сладостей.                     - А есть.. что-то более серьезное?              - Я не знаю, Дазай. – его голова снова откинулась на подушку – ну.. девушке можно подарить всякую бесполезную дребедень в виде цветов, сертификатов, украшений.              - А парню?              - А?              - День рождение приятеля.              - А. Нет, Дазай, не знаю.              Определенно ахуенно. Вот и еще одна нелепость подарков – они ставят тебя в тупик, делая безмозглым бараном.        __________________________________________________________       - Тебе не кажется, что мы просто бесцельно шатаемся по магазинам? – голова Федора бьется об очередной стеллаж супермаркета.              - Время нам позволяет. – Гоголь же в полном восторге от предстоящего рейда по магазинам, и со всей внимательностью изучает пачку чипсов.              - Боже..              - Нам бы в отдел с макаронами.              - М?              - Не блещешь ты дальновидностью. Утром у всех будет похмелье, а что помогает с ним справиться?              - Что? Спагетти-болоньезе?              - Кретин, нет же. Ролтон.              - Боже.. Эй, подожди, как я связан с утренним похмельем? Мне каждому на выходе раздать по пачке, или ты планируешь, что мы уснем и проснемся все вместе, а утром позавтракаем Ролтоном..?              - Мне казалось, что второй вариант был очевиден.              - Он не был.              - Ну, значит стал.              - Ты отвратителен.              - Я знаю.                     Решив, что на шести пакетах можно и остановиться, Гоголь с облегчением вздохнул и посмотрел на время.                     - Ого, уже почти три. А во сколько ты вообще планировал собраться?              - Ну, ближе к восьми? – подкуренная сигарета коснулась губ брюнета.              - Не слишком ли поздно?              - М?              - Давай хотя бы в семь.              - Мне без разницы.              - Окей. Сигма точно придет?              - Ну, наверное?              - Уточни.              - ..              - Просто уточни – начал упрашивать Гоголь – и заодно скажешь во сколько прийти.              - Я напишу.              - Черт с тобой. Про Дазая не забудь.              -.. Не забуду.              Вообще, это немного странно, и Федор до сих пор отрицает и всячески игнорирует этот факт, но - он ждет Дазая. И это не совсем то, что можно объяснить. Что-то внутреннее, что вибрирует где-то в области желудка. Что-то, что пытается сказать, но вместо голоса вырывается громкой немой волной, и если позволить себе прислушаться, то оно начнет оглушающе кричать, пока не выбьет из тебя все внутренности.              И Дазаю сейчас совсем не проще.       Он ощущает нечто подобное, но оно притупляется другим чем-то. Более реальным. Ведь Дазай все это время с головой в выборе подарка, сокрушая один бутик за другим.              И каждый находится в своем предвкушении грядущего вечера, который развернется куда круче, чем некоторые ожидают. А этого они нихуя даже не ожидают.              ________________________________________________________              Федор встретил доставку еды, и вернулся в гостиную с коробками пиццы, и другой ерундой, которую заказал Гоголь.              - О.. – стремительно поднялся с дивана Коля.              - Не трогай ничего.              - Я один кусочек.              - Не..              Его прервал стук в дверь. И этого хватило, чтобы Гоголь открыл коробку и стащил кусок пиццы. Ну, два, и что?                     - Привет – мягко улыбаясь, сказал Сигма – с днем рождения!             Высокий длинноволосый юноша вручил Достоевскому черный пакет, вмещающий в себя дорогое коллекционное вино и что-то, завернутое в упаковочную бумагу.              - Проходи, там..              - Кто.. кхау – увидев, кто стоит на пороге, Гоголь от неожиданности поперхнулся и вписался лбом в косяк, пытаясь исправить ситуацию чеширской улыбкой – п.привет, Сигма.              - Привет. – робко ответил парень.              - Проходи, не стесняйся и чувствуй себя как дома, даже несмотря на эту полудохлую обстановку, в которой живет этот чудик. – взяв Сигму под локоть, Гоголь увел его в гостиную.                     Федор курил на кухне, оставив по настоянию Гоголя их с Сигмой вдвоем, дабы хоть немного познакомиться. Но это была не единственная причина, по которой Федор сидел здесь, на подоконнике, выкуривая сигарету за сигаретой.              Он высматривал Дазая.       И того, все еще не было.                     - Федор – донесся звонкий голос из гостиной – принеси еще выпить.              Посмотрев напоследок в открытое окно, Федор отпрянул от подоконника, беря с собой три бутылки яблочного сидра.                     Все трое сидели в гостиной. Федор в кресле, а Гоголь и Сигма на разных концах дивана.       И это был тот самый из случаев, когда Гоголь слегка робел, и призывал взглядом приятеля развеять обстановку разговором ни о чем.              -.. – показывает Гоголь глазами в сторону Сигмы.              -.. – вопросительно хмурится Федор.              -.. – широко распахивает глаза Гоголь и слегка кивает в сторону.              -.. – вздыхает Федор, закатывая глаза. – Вы.. уже выбрали тему проекта к следующему семестру?              Ей богу, Федору хочется залезть с головой в подушки, только бы не играть роль свахи или тамады. И он все еще мысленно на кухне, сидит и наблюдает за дверью в парадную, ожидая Дазая, но телом его вынудили сидеть здесь.              - В этом году странная система проектов, за которую старшекурсников обещали поощрить. – сказал Сигма.              - В чем странность и за что поощрить? – спросил Федор.              - Ну, во всех подробностях сообщат на следующей неделе, пока только знаю, что старшекурснику, который согласится взять в соавтора студента-первокурсника - повысят стипендию.              - И.. зачем это?              - Ну, по мнению деканата, это поможет первокурсникам в дальнейшем, они не столкнутся с непониманием и будут хоть немного иметь представление о проекте, как-то так.              - И ты возьмешь?              - Возможно. Я пока остановился на факультете «Театрализованных представлений».              - Погоди.. какое это отношение имеет к твоей специальности?              - Разрешено работать с любым факультетом. В идеале, конечно, со своего, но стандарты проектов схожи у всех, поэтому не так уж и важно. – пожал плечами Сигма, отпивая сидр.              - Понятно.                     Для Гоголя этот разговор был схож с телевизором, по которому проводятся профилактические работы. Нечего добавить, нечего сказать.                     - А ты?              - М? – обернулся Гоголь.              - Ты.. не хочешь взять в помощники первокурсника? – пытаясь развить диалог, спросил Сигма.                      Увидев, что ситуация в общении Гоголя и Сигмы немного начала ступать с мертвой точки, Достоевский незаметной тенью двинулся на кухню.              С начала уже прошло минут двадцать, и он явно немного припаздывает. Или просто решил провести время иначе..?       Федор снова закурил, звонко отбросив в сторону зажигалку и облокотился затылком к стене у окна.              Из гостиной доносились приглушенные голоса и местами проскальзывал смех. И блять, это не то, что не отвлекало, а наоборот, усиливало всю ситуацию в разы. Хотелось уйти домой. Но это твой дом. И ты одинок в собственном доме. И ты не можешь убежать из него куда-то, где тебе станет лучше. Ведь разве.. дома не должно становиться лучше?       И в такой момент тебя озаряет.       Дом – не место, где ты живешь, ешь и спишь.       Дом – куда хочется возвращаться. Куда хочется скучать.                     Стук в дверь. Дыхание и дым, находящиеся в груди Федора замерли, не решаясь подать сигнал о своем присутствии.              Он потушил сигарету, на ходу прочищая горло и потирая шею.       Немного задержавшись у зеркала в коридоре, Федор слегка взлохматил себе волосы, прикрывая прядью черных волос шею с правой стороны. По привычке, пальцы потянулись ко рту, вынуждая парня кусать фаланги на сгибе.       Так всегда было в детстве. Он так глушил себя. Когда было больно, мерзко, тоскливо. Когда было детство. И оно засочилось через зажившую рану, треща швами и разливаясь эхом по всему телу.       Отпрянув от зеркала, будто увидев в нем эпизоды кошмара, Федор сглотнул и направился в сторону входной двери.                     - Я опоздал. – виновато улыбнулся Дазай.              - Нет, все.. в порядке, входи.              - Слушай.. пока никого нет, прими мой подарок. Я.. вообще если честно не разбираюсь в них и во всей этой церемониальной части.. – прикусил губу Дазай – но я бы пожелал, чтобы ты открыл его позже, когда останешься здесь один, ладно?              - Спасибо, Дазай.                            Вечер набирал обороты, и все же не хватало какой-то.. непринужденности?              - Может, перейдем на покрепче? – указывая в сторону выпитого сидра, предложил Дазай.              - Ну, я с самого начала за. – поддержал его идею Федор.              - Я, пожалуй, только сидр. – сказал Сигма.              - А я предлагаю всем поиграть. – хлопая себя по бедрам, выдал Гоголь.                     Все трое окинули его недоверчивым взглядом. И это не уняло его помысла.                     - Ответы против не принимаются, сколько не отнекиваетесь. – подняв руки, сказал Гоголь.              - Что за игра?              - Правда или Действие.              - Боже, не..              - Нет, Достоевский, ты будешь играть.              - .. Детский са..              - Это взрослая версия, мой сладкий. – игриво подмигнул Гоголь, обращаясь к Федору.                     Все еще без особого энтузиазма и со скептическими переглядываниями, все трое ждали разъяснения правил, или.. что-то вроде того. И заметив их непонимающие лица, Коля громко вздохнул, выходя в центр гостиной.               - Для начала, давайте переместимся на пол и притащим весь алкоголь, который у нас имеется.       Дазай с Федором направились на кухню за выпивкой, а Сигма остался перемещать рюмки и стаканы на кофейный столик под взглядом Гоголя.              Игра была проста – игрок, открывающий игру, задает вопрос любому сидящему – Правда или Действие?       Действие – само говорит за себя.       Но что касается Правды. Игрок, выбравший ее, должен выпить две рюмки крепкого напитка залпом, не закусывая и не запивая.       Правила придуманы Гоголем.                     - Итак, я начну первый. – руки Гоголя уперлись в подбородок, окидывая каждого сидящего взглядом. – Федор.              -..Правда.              - Я знал! Дазай, налей ему сразу.                     Шатен потянулся к бутылке виски, заполняя до самого края первую рюмку.                     - Федор.. когда ты в последний раз дрочил?              - Боже.. Лучше вопросов не получилось найти?              - Это взрослая «Правда или Действие», а значит вопросов про «какой чай ты любишь?» и «прокукарекай под столом три раза» не будет, отвечай.                     Стиснув зубы и одарив приятеля хмурым взглядом, Достоевский все же ответил.                     - На прошлой неделе.              - Оо, ты все таки..              - Моя очередь.                     Постепенно входя в раж, обстановка понемногу оживлялась и принимала более непринужденные ноты.       Уже дважды Гоголь задавал наводящие вопросы Сигме, до ужаса неприемлемые Дазаю и Достоевскому.       Дазай мурчал на ухо Гоголю, Федор пил с рук Сигмы.       Пару раз и вовсе Гоголь писал Федору умоляющие сообщения, в содержании которых было – загадай мне поцеловать Сигму.       В первый раз Достоевский его проигнорировал, а на второй, когда за сообщением последовал внушающий пинок по лодыжке под столом – решил пойти на уступок.                     - Хорошо, теперь я – щеки Сигмы пылали то ли от немного смущающей обстановки, то ли от выпитого алкоголя, но все же, ему стало комфортно, отчего он мягко улыбался и смеялся. – Федор.. ты.. кхм.. тебе когда-нибудь нравились парни?                     Вопрос поставил Достоевского пиздец как немного в ступор.       Только открыв рот для ответа, его прервал Гоголь, заливающийся от смеха.              - Ему? Парни? – казалось, он сейчас задохнется от смеха – посмотри на него, у него же на лбу написано «ГОСТ» по меркам гетеро.                     Достоевский опустил свой взгляд на пальцы, стараясь не вцепиться в них кровопролитным укусом.       Вроде обычный вопрос, который умудрился подкосить колени Федора. И блять, он уверен, что если бы стоял, то точно потерял бы равновесие.              Федор решил перевести свой взгляд, который поймал Дазай.              Глаза Дазая были темными и непроницаемыми. В них не было ответов, как не было и вопросов. Они просто вцепились глазами друг в друга.              - Нет, мне никогда не нравились парни.                     Он снова обрел дар речи. И сказал это, уперто всматриваясь в смоляные глаза Дазая. Его зрачки были тягучими, как сироп от кашля в детстве. Его глаза впитывали в себя образ Достоевского, отмечая каждую деталь. Его глаза поглощали все пространство, а после выплевывали, оставляя тебя обездвижено лежать на полу. Да, вот что представлял из себя взгляд Дазая.              Он отвернулся первым еле слышно хмыкнув и улыбнувшись, оставив Достоевскому свой профиль с острым подбородком.              Он? Что-то не так?                     Вечер перешел за полночь, и дал ощутить каждому усталость.              На диване Гоголь играл с волосами Сигмы, пока тот не начал дремать под руками Коли.       Дазай сидел на полу, уперевшись спиной в стену и смотрел в потолок, попивая виски. Иногда, их с Федором глаза пересекались, пытаясь поговорить о многом. Они всегда разговаривали больше глазами. Будто при диалоге вслух рот обоих начнет кровоточить. И, этого было достаточно, но.. чертовски мало?              Встав с кресла, Федор направился на кухню. Высунувшись в окно, потер лицо ладонями, будто это помогло бы ему взбодриться.              Блять, как же он устал.                     - Здесь мне комфортно. – донесся голос за спиной Достоевского.              - М?.              - У тебя уютно в квартире. За исключением гостиной.              - Колю бы перекосило от такого заявления насчет моей квартиры.              - Не знаю – пожал плечами Дазай – я чувствую себя комфортно, находясь в такой обстановке.              - Но гостиная тебя не очень впечатлила. – подметил Федор.              - Там стало сладко.              - Он любит сладкое. Во всех его проявлениях.              - Я устал. – глаза Дазая проходили сквозь Достоевского, будто пытались найти его в темноте, барахтаясь в тщетных попытках.              - Ты.. можешь остаться. В общагу тебя явно никто не пустит. – рука Федора потянулась к сигаретам. – будешь?              - Спасибо.                     Они стояли у открытого настежь окна. Смотрели вниз, на безлюдные тротуары. Поднимались выше, бегло осматривая друг друга.              Сколько бы Дазай времени не уделял изучению лица Достоевского, он только сейчас заметил его глаза.       Холодные, как февральские морозы глаза.              И сейчас, свет так удачно падал. Он преображался с наступлением вечера. Это определенно его время. Ночь поддавалась ему, подчинялась и обвивалась вокруг его силуэта.       И только сейчас он обратил внимание на особую бледность кожи брюнета, она была настолько тонкая, что просвечивались вены, но до жути нежная, к которой хочется прикоснуться кончиками пальцев.       Его густые черные волосы, их пряди, падающие на глаза.       Как он сглатывает, заставляя кадык шевелиться. И шея. Он остановился на ней, рассматривая каждый ее участок, попадавший под предел видимости.                     Это не осталось незамеченным.       По инерции, Федор коснулся одной стороны своей шеи, обхватывая ее и потирая. Было видно, как он напрягся, упирая взгляд к окну.                     - Я.. прости. – поспешно сказал Дазай.              - Нет, ты не должен.                     Их глаза, наконец, перестали робеть и нашли друг друга. И этот взгляд отличался от тех, что были до. Значительно отличался.              Что-то вязкое и невидимое поглощало пространство. И их тоже.              Внезапно стало так тихо, что тело пробило на мелкую дрожь, покрываясь рябью мурашек. Дыхание застряло поперек ребер, боясь выйти наружу.              Блять, это взаправду было неподвластно. Они физически не могли отвести глаза в сторону, разрывая этот плывущий под ногами момент.              Тело Дазая дернулось, поддаваясь навстречу, и Федор ответил тем же.       Оба думали о многом, и в то же время – ни о чем. Тела казались ватными, а время – встало в паузу.              Рука Достоевского зацепилась за подоконник. Казалось, что именно дерево, находящееся под натиском его пальцев, станет напоминаем о реальности происходящего. Но оно не стало тем механизмом, который остановит его и оттолкнет куда-то в стену, подальше от Дазая, растворяя того в ночной тьме. Но оно не стало.                     - Мне.. – горло Достоевского сжалось, будто каждое произнесенное слово стягивало его и царапало всю гортань.              - .. – Дазай тоже не отличился разговорчивостью, его сил хватало только на шумные выдохи, которые обволакивали и оглушали Федора со всех сторон.                     Еще один неробкий шаг, и их носы соприкоснутся.                     Будто сломав в себе последний сдерживающий механизм, Дазай уверенно, и немного поспешно шагнул к Достоевскому, обжигая дыханием щеку.        Его рука аккуратно поднялась в воздух и очертила скулу брюнета. Едва задевая ее самыми кончиками пальцев, оставляя после себя мелкую дрожь.       Дойдя до линии подбородка, он заглянул в глубь глаз Достоевского, собираясь спросить, но не успел.              Губы Достоевского прильнули к губам Дазая. Сначала напористо, но после мягко, немного оттягивая на себя. Руки боялись коснуться, ожидая, что это касание их опалит.              Поборов страх быть обожженным, Достоевский зацепился за шею Дазая, обхватывая затылок и двигая на себя. Его же руки – опустились к плечам брюнета, мягко оглаживая их контур, поднимаясь к лицу и путаясь в височных прядях.                     Луна, выглянувшая из тучных шторок, подсвечивала профили их лиц, костяшки пальцев, блуждающие в волосах, грудь, которая вздымалась от горячего дыхания.       Этот поцелуй был не похож на порыв похоти, или что-то вращающееся вокруг нее.       Они изучали губы друг друга, пробуя их на вкус, чувствуя мягкость.       Руки оглаживали лица и волосы, удерживались за них, как за новую опору.              Все это было чем-то ужасно странным, но не имело никакого отношения к этому сейчас, в эти минуты. Вся комната плыла, и они не стали противиться этому. Они плыли вместе с ней.                     Разрывая поцелуй, они не сдвинулись с места, прижимаясь лбами друг к другу. Воздуха было мало. До боли мало. Руки Достоевского замерли по обе стороны на шее Дазая, его же руки держали затылок Федора.                     - Подожди, мой милый, мы еще не дошли.       Гоголь придерживал Сигму за талию, ведя в сторону туалета. Тот же еле волочил ноги, и с бледным лицом держался за плечо Гоголя.              Дверь в ванную захлопнулась вместе с витавшим на кухне разгоряченным воздухом.                     - Ты.. вроде устал. – опираясь на стену, прохрипел Федор.              - Вроде. – сглотнул Дазай.              - Ляжешь в гостиной.                     С этими словами брюнет покинул кухню, спотыкаясь о собственные ноги за ее порогом.                     Блять, блять, блять.                     // , у него же на лбу написано «ГОСТ» по меркам гетеро.//                     Блять.