По разбитым зеркалам

      - Я хочу, чтобы ты поцеловал меня снова.              Их веки были полуприкрыты, дыхание делилось на двоих, объединяясь в цельное. Руки цеплялись вдоль шеи, оглаживали оголенные ключицы. Губы жадно впивались, оставляя после себя тоскующий влажный след после.               - Что ты чувствуешь?              Голос под водой. В комнате душно, и голова кружится. Руки все так же блуждают по чужому стройному телу, спускаясь от груди к ребрам.              - Касайся меня больше.              Брюнет отталкивает Дазая на кровать. Тот опирается на локти, прерывисто выдыхая. Колено Достоевского оказывается между ног шатена, отчего тот непроизвольно вздыхает, стискивая зубы.              - Посмотри мне в глаза.              Влажные поцелуи обрушиваются на шею Дазая, кусая и оттягивая ее тонкую кожу, а после мягко целуя, как в знак извинения. Его голова откидывается назад. Тело поддается навстречу, а его изящные рельефы подсвечиваются ночным светом из окна.       Видно, как он желает большего. Видно везде.       Слышно, как болезненно он тоскует по прикосновениям. Слишком слышно.              Дрожащие пальцы Достоевского рисуют невидимые символы на груди Дазая, спускаясь до пупка, заставляя его вздрагивать и напрягать торс. Он не опускается ниже. Он дразнит, и поднимается к ключицам, отчего шатен хмурится, явно ожидая большего.              - Мало.              Его хриплый голос, граничащий с шепотом звучит так близко, но так далеко. Он все еще под водой.              - Проси. – его собственный голос такой же далекий.              - ..Мне нужно больше тебя. – взгляд Дазая мутный, а ресницы подрагивают.              - Недостаточно. – зубы Федора смыкаются немного сверху от груди, а руки путаются в чужих волосах.              - Мне.. хочется чувствовать тебя больше. – руки шатена пытаются зацепиться за спину Достоевского, но тот вовремя их перехватывает, упрямо прижимая к кровати.              - Все еще не так. – на этот раз его зубы сомкнулись с бо́льшим напором на недавно обретенной чувствительность зоне соска, отчего спина Дазая выгнулась, а с губ сорвался едва слышимый мат со стоном.              - Я хочу тебя. Полностью. В себе. – слова выбивались с большой трудностью. Или возбуждение на это повлияло. Или то, что он как бы сломался?              Этого хватило, чтобы губы Достоевского сомкнулись на губах Дазая, а руки спустились к ремню, дергая и откидывая его в сторону. Тело покрылось мурашками, горло сдавило, и разум зарылся в тумане, боясь показаться и начать функционировать.              - Мне холодно.              - ..Что? – глаза Федора поднялись на голос, наполненный дрожью и испугом.              - Мне так чертовски холодно.              Комната плыла. Тени на стенах зловеще плясали, пытаясь дотронуться до плеча и схватить, забирая с собой в липкую темноту.       Он сидел опустив голову и зажмурив глаза, ощупывал постель. Дазая на ней не было.       Воздуха становилось все меньше. Хотелось распахнуть настежь окно и высунуться в него с головой. Но и этого бы не хватило.              - Тут зябко, как под землей. Ты ведь дотронешься до меня? – голос разносился отовсюду, вбиваясь в голову противными вязкими ударами.              - Дотронешься?              Достоевский широко распахнул глаза, все еще находясь в двояком состоянии, когда не понимаешь – это продолжение сна или я все же проснулся?       Потерев лицо ладонью, он все же понял, что проснулся.              За окном было до жути солнечно, и ощущалось, что уже как минимум полдень. Но он не мог проспать до обеда. Он никогда не спит так много, и так цельно, не просыпаясь за ночь ни разу.        Потянувшись к телефону, он нащупал пустую пластину таблеток от головной боли.       Понемногу, память возвращалась. Он и совсем забыл о мигрени, обрушившейся на него в три часа ночи. А экран мобильного встретил его громогласными цифрами.              13:37.                     Он в самом деле смог вот столько проспать? Неплохо.                     - Пиздец. – это все, чем ему хотелось описать свое пробуждение, прежде чем откинуться на подушку.                     *Так значит, это было сном? Наверняка это из-за блядских таблеток. И все же, это было так реально, так, что я действительно касался его, ощущал под собой..*                     - Аах.. ну и хуйня. – ладони упали на лицо, будто это помогло бы скрыть его недоумение, вперемешку со.. стыдом?                     *Но мы ведь.. целовались в реальности? Это не было сном, или тоже было?*                     Он тревожно кусал губы, касаясь языком, в надежде, что сможет почувствовать на них вкус Дазая. И он.. вроде почувствовал? Точно нет, это определенно самовнушение.                     Да?                     Наконец, собравшись со своими мизерными силами, Федор встал с кровати, попутно взъерошивая волосы и потягиваясь.                     Квартира оказалась.. пустой? И чистой. Ну, вполне чистой для той, в которой вчера выпивали и оставались ночевать люди.              Ни записки, ни сообщения, все исчезли без следа.       Как минимум это странно для Гоголя. Как он смог уйти, не подняв на уши весь дом, а в особенности его хозяина?       Непостижимо, но пустота говорит об обратном.                     Следующая половина дня прошла в ленивом состоянии, из которого Достоевский пытался активно выйти уборкой, проветриванием и тремя кружками крепкого кофе, но, все тщетно. Он чувствовал себя разбитым.              Как выяснилось позже со звонком Гоголю, и следуя его рассказу – они проснулись чуть раньше девяти, невъебически замерзли, и решили посамовольничать, устроив себе завтрак в виде чая и острого Ролтона, а после собрали весь мусор и себя, отправившись по домам.                     - Почему меня не разбудили? – сидя на подоконнике с сигаретой, спросил Федор.              - Я подумал, ты сильно устал. Да и ты в принципе не спишь дольше девяти, а тут. – ответил Гоголь на другом конце телефона.              - И ты так позаботился о моем сне? Не поверю. – ухмыльнулся брюнет.              - Ты уставший, даже сейчас слышно.              Не совсем похожая манера общения для Гоголя, и уж совсем не похоже, что он так заботливо отнесся к состоянию приятеля.       Нет, он проявлял ее раньше, но не так. Не словами.                     - Ладно, отдыхай, увидимся в понедельник.                     Сбросив звонок, Федор уставился на экран телефона. Пальцы сами потянулись к мессенджеру и надеялись увидеть в нем.. сообщение? От Дазая.       Его нет.              Ну а собственно.. отчего ему там взяться? На что надеяться?       Ни на что. И он ни на что не надеется. Это как минимум глупо. И как бы Федор не пытался отвлечься, он все равно возвращался к мыслям о Дазае. Вспоминал все, что с ними произошло.       И блять, он даже ненамеренно заходил в эти мысленные дебри. Он и не понимал, когда он в них забрел и как из них выйти?        Но все, к чему он приходил – было одним громогласным заключением.              

Дазаю наверняка стыдно. А если не стыдно, то противно?

______________________________________________________                     Голова Дазая билась о холодный кафель в ванной. Лицо было желто-зеленое, а губы бесцветными. Его рвало больше часа, и он едва останавливался, дотягиваясь до раковины, чтобы умыться, а после снова скрючивался пополам над унитазом.                     - Не понимаю я, зачем пить столько, что потом выблевываешь себя всего наружу? – скривившись с пачкой чипсов в руках, спросил Рампо, стоя у дверного проема в их ванную комнату.              - Не это. – пробормотал Дазай, вытирая рот рукой – я не напивался и не напиваюсь в принципе.              - Так это и очевидно. – кивая в сторону унитаза, хмыкнул Рампо.              - Несварение. Пищевое. – Дазай обернулся через плечо, как его снова чуть не вывернуло – И.. о боже, убери от моих глаз эти ебливые чипсы..              - М? Неужели..?              - Не ими.. но запах похож на.. лапшу быстрого приготовления. – Дазай отвернулся, жмурясь и прикрывая нос.              - Ей богу, ты серьезно?                     В доказательство своим словам, Дазая снова стошнило, и этого хватило, чтобы Рампо вышел, оставив его на растерзание собственному расстроенному желудку.              Он провел в ванной весь свой вечер, и даже иногда ночь.       Рампо помог своему соседу переодеться, расстелил кровать и даже сходил в аптеку за нужными лекарствами и минералкой, не без ворчания и закатывания глаз, конечно.              Сил Дазая даже не хватало, чтобы моргнуть или повернуть голову в другую сторону, что уж говорить об остальных его возможностях, которые сейчас казались даже непостижимыми.       ___________________________________________________              Отсидев первую пару.              Вторую.              Достоевский так и не увидел Дазая.              Он не появлялся в коридорах, на заднем дворе, пустовал и диван в холле, на котором он всегда сидел в наушниках, рисуя что-то в тетради. Было пусто.       И внутри тоже.              - Не выспался? – окликнул его голос Гоголя справа.              - Я в порядке. – поджав губы, ответил Федор.              - Знаю я, когда ты в порядке, а когда в загоне мыслей. О чем думаешь?                     Брюнет отрешенно покачал головой, пытаясь съехать с ответа и с собственных раздумий тоже. – Ты свободен? Если да, то я вроде голоден.              - Мы можем пообедать втроем?              - Втроем? – сглотнул Федор, ожидая услышать имя третьего.              - Не хочу оставлять Сигму без обеда, и тебя тоже. Идем все вместе?              - Да, идем.              ___________________________________________________       Их взаимоотношения клонили к развилке - «Они что, вроде как вместе?».       Их частые робкие переглядывания, смущенные улыбки и тупой вид. Ну ладно, не тупой, просто.. беззаботный? Наивный? Облачный? Ну, влюбленный что ли? Ну да, для Федора это и был тупой вид. Тупой влюбленный вид.       Но.. неужели они так быстро? Глупо.              Не то, что бы это сильно напрягало, но напрягало.        Просто.. их влюбленность была очень слишком сильно заметной и просто они выглядели как два голубка, и просто были слишком сильно в облаках, и просто слишком сильно были радостными, и просто очень слишком сильно, блять, раздражали.              Нет, они имеют право быть влюбленными и от этого глупыми, и.. это даже не обсуждается, но так хуево видеть это сейчас.       Федор ненавидит себя в этой ситуации. Он во всех ситуациях больше всего ненавидит себя. Особенно в недавно минувших.       И он рад, действительно рад за своего приятеля, если у того и в самом деле развернулись во взаимную сторону отношения с Сигмой, но он не может радоваться прямо сейчас.       Он опустошен, разбит, потерян, уязвлен, но он даже сам не понимает этого.              Не может, не умеет и не хочет.               Достаточно того, что он просто думает о случившемся, и ему так гадко.              Что вообще это значит, когда ты так много думаешь о ком-то? А этот кто-то еще и исчезает. И не просто исчезает, а после произошедшего в тот вечер.              Блять, до чего даже жалко это звучит.              Но он помнит его подарок. Он стал для него особенным. И теперь эта особенность как нельзя явно давит на него, буквально лезет из под кожи.              

Суббота. Вечер.

             Брюнет вышел из душа и направился в комнату, попутно вытирая мокрые волосы.       Присев на край кровати, он повернулся в сторону прикроватной тумбочки. На ней стоял темно-синий бумажный пакет среднего размера, ручки которого были перевязаны такой же темной лентой.       Взяв его в руки, Федор будто ощутил присутствие Дазая, его запах и его слова.              

//но я бы пожелал, чтобы ты открыл его позже, когда останешься здесь один, ладно?//

      

       И от этого хотелось отбросить пакет в сторону.       Он потянул за ленту. В пакете оказалось что-то объемное, упакованное еще в два бумажных свертка. Вытащив их наружу и аккуратно развернув первый, он увидел свитер. Очень теплый и мягкий свитер.              Федор провел по нему рукой, ощупывая текстуру, ощущая ее мягкость. И внутри все завыло. Очень тоскливо завыло.              За второй бумажной упаковкой оказался широкий кашемировый шарф.       К нему прилагалась картонная записка с размашистыми буквами:              

Ты часто теряешь голос и подкашливаешь, и это говорит о том, что ты легко одеваешься. Не зябни ;)

      

      Ему хотелось свернуться на кровати полумесяцем, хотелось сжаться до крохотного размера и исчезнуть. Но только не чувствовать разъедающую внутри и снаружи тоску.       Но почему он тоскует?              Блять.       

…

                    - Куда пропал Дазай? – спросил Сигма, отпивая зеленый чай.                     Хороший вопрос.                     - Мм, да. Я не видел его сегодня, и на выходных тоже не объявлялся. Ты не знаешь? – вопрос Гоголя был адресован к Достоевскому.              - Не знаю. – сухо ответил брюнет, сжимая под столом край шарфа.              - Мы распрощались в субботу утром, а он так и не появился. Может, стоит позвонить..? – немного обеспокоенно предложил Сигма.                     Ведь если так подумать – почему Федор сам не дошел до этого?              Наверное, это было бы навязчиво? Ровно настолько же, насколько он думал о нем все выходные.                     - Оставь. Может, он просто решил продолжить гуляния? – пожимая бровями сказал Гоголь, отправляя ложку с пирожным в рот. – Он ведь.. привлекательный, нет? Язык подвешен, природное обаяние и харизма, все такое. Вполне подходит для того, кто смог бы с легкостью провести выходные в кровати с какой-нибудь мадамой.                     Хороший вариант.                     - Ну, не знаю. – пожал плечами Сигма. – Настолько, чтобы прогулять занятия?              - Поверь, мой милый, можно и настолько. – подмигнул ему Гоголь. __________________________________________________________                     К среде Дазай чувствовал себя куда лучше. В нем даже проснулось желание учиться.        Ну ладно, просто шевелиться и быть дееспособным без помощи Рампо.              Еще к вечеру понедельника его начало немного отпускать, но не настолько, когда ты можешь целостно и самостоятельно функционировать до ванной и обратно.        Настолько, когда ты начинаешь думать о чем-то, кроме – я выживу или умру под унитазом?              Его мозг пищал тревожным рингтоном, давая сигнал памяти, что можно начинать подкидывать ему фрагменты, которые с нетерпением ждали своего звездного часа.       И он вернулся в ту ночь, когда он лежал на диване, слышал сопение Сигмы и звуки, похожие на храп Гоголя.       Когда он ворочался и не мог уснуть. Когда он думал о нем.              Он не испытывал стыда, или, что-то близкое к тому. Он просто испытал что-то другое, чему не смог дать название тогда, но сейчас, смог бы. Но не мог.       Слабость была сильнее, и она не давала сильно разгуляться даже в мыслях. Не давала назвать вещи конкретными словами. Но позволяла путаться и возвращаться на кухню, из раза в раз.              Он помнил глаза Федора. Помнил его руки на себе, помнил звучание его дыхания.              И блять, он даже звучал иначе.        Хотелось снова вернуться и прослушать его. Хотя бы увидеть. Но он так слаб и отвратителен внешне сейчас, что не сможет явиться вот так.              И ему в стыдно в одном. Правда очень стыдно.              Он пропал, не написав ничего. И да, тому есть причина, но она звучит совсем.. по-идиотски?                     

- Прости, я не смог тебе написать, я разукрашивал унитаз.

…

      

- Ты звонил? Я просто проблевал это.

      

             Убого и мерзко.       Кто вообще хочет слышать это после поцелуя, еще и первой фразой?              От этой мысли у Дазая защекотало в желудке. Это было глупо. И ничего с этим поделать было нельзя.       Но, он ведь сможет все исправить и извиниться, как вернется в норму? Да, сможет.       Но, получается, он ведь снова попытается исправить нелепую ситуацию, в которой сам же и виноват? Да, получается.                     Но помнит он еще и другое. И от этого начинает снова подташнивать. Только иначе, не болезненно.                     

Суббота. Утро.

       Дазай беззвучно вошел в комнату к Федору перед своим уходом, пока Гоголь и Сигма одевались в прихожей.              В комнате Достоевского было прохладно. На тумбочке лежала пустая пластина таблеток, бокал с водой, телефон и пакет с подарком. Тот, который Дазай ему и подарил.              Сам того не замечая, шатен улыбнулся.              Его глаза остановились на спящем юноше, темные волосы которого были рассыпаны по белой простыне. Он выглядел уставшим, несмотря даже на то, что спал. Прядь челки колыхалась от сонных выдохов, делая его до жути уютным.              Дазаю очень хотелось прикоснуться. И он прикоснулся.              Едва ощутимо провел костяшками по щеке. Убрал мешающуюся прядь волос.                     

Хотелось остаться в этом моменте, прилечь рядом и укрыться в объятиях.

             

Хотелось рассыпать поцелуи по его бледному лицу. Целовать худощавые пальцы и запястья.

             

Хотелось просто быть рядом.

             Но он просто убрал руку, борясь с собственной конфронтацией. Он не мог так просто взять и остаться.       Он и думать об этом не должен. Но почему он думает, и думает так много? Так не должно быть.              

…

                    - Я дурак. – глядя в потолок, сказал Дазай. – Я полный дурак. ____________________________________________________                      - Как по мне, это по-идиотски. – завыл Гоголь в шею Сигме, разваливаясь на диванчике в холле.              - Не все так.. Дазай! – окликнул его Сигма.              - Ты все же решил появиться, герой-любовник?              - М? – сердце Дазая притупилось в работе, вместе с его мозгом и умением воспроизводить слова.              - Наверняка отсыпался после похождений? – ехидно улыбаясь, настаивал на своей версии Гоголь.              - Эй, ну хватит. – дергая его за рукав, протянул Сигма. – Дазай, ты был в порядке?              - Ну.. не совсем. Отравился.              - Да ну. Чем? – все еще не веря, спросил Гоголь.              - Твоей блядской.. лапшой. – от одного слова, тело Дазая бросало в дрожь, а желудок болезненно сжимался.              - А? Так мы же в норме.              - А я нет, ладно? У меня что-то вроде гастрита, или, я не знаю вроде чего. Мне просто бывает плохо от жирной или напоминающей мусор еды.        – Нечего было жрать, что ни попадя, когда в курсе о своем капризном пищеварении. - завопил Гоголь.              - Такого давно не было. – сложил руки на груди Дазай.              Было что-то еще. Что осталось за зубами парня.              Он пытался выискать что-то глазами, но его не было.              Тогда, действительно повод спросить?                     - А.. – рука устремилась к затылку. – Где Федор?              - Мы не видим его практически. Только по утрам и только здороваемся. На лекции я пока не хожу, помогаю в деканате. – замялся Сигма. – Наверное, у него что-то произошло, что он такой.. мрачный.              - В смысле, почему? – сдвинув брови, спросил Дазай.              - Да молчит он, так бывает. – похлопав себя по ногам, продолжил Гоголь. – С ним так очень часто бывает. Недельку похмурится, угрюмо покурит и вернется в прежний, менее понурый вид.                     Да.                     За прошедшие два дня, они так и не пересеклись.              Дазай ждал на заднем дворе. Ждал в холле. Ждал возле Гоголя и Сигмы, но он и к ним не подходил. И если для них это не особо давалось в ощущение, то его до костей пронизывала тоска.              Сейчас хотелось просто увидеть его. Даже издалека, даже если он увидит только его темноволосую макушку – этого бы было достаточно.              Сколько бы попыток Дазай случайно не принимал, подначивая Гоголя написать Федору, тот отнекивался и продолжал обрушиваться любовными тирадами на Сигму.              Неужели он обменял дружбу на отношения? Конечно, нет, и все же – он был спокоен, будто это случалось так часто, насколько вообще возможно представить.              Он знал его лучше всех, а значит – все так и должно быть? Он скоро вернется? ___________________________________________________                     - Как вам уже известно, электронные цифровые пианино и синтезаторы могут воспроизводить до 670 встроенных тембров. – речь лектора разлилась по всей аудитории, он же, повернулся к доске, рисуя условную таблицу. – Как правило, тембры можно смешивать, чтобы, к примеру, получить звук гобоя одновременно с виолончелью..                     - Кто-нибудь, вызовите срочно скорую!                     Все ряды обернулись к тому, над которым навис светловолосый юноша, опрокидывая голову потерявшему сознание парню, из носа которого хлестала кровь.               - Эй, Федор, ты слышишь меня?!                     Он не слышал.              Его тело обмякло и потеряло связь с реальностью.              Кровь стекала по подбородку и шее, капая на белую рубашку. Ее было много. Очень много. И она не останавливалась.              Бледное лицо все больше терялось в бесцветности, все больше теряло цвет жизни. А внутри было мирно.              Так спокойно и тихо. Темно и мягко. Нет звуков, слов. Нет мыслей. Они тебя больше не съедают.              И ты не думаешь о Дазае.              Но последней мыслью, перед тем, как отключиться – была она. Паршивая и бьющая по лицу.                     

Возможно, ты нужен мне. Дазай.