По разбитым зеркалам

       Люминесцентная лампа ударила в глаза. Волосы прилипли ко лбу от холодного пота. Все тело обволакивала болезненная слабость, казалось, он все еще без сознания, но приоткрытые глаза говорили об обратном.                     - Ну здравствуй. – сбоку послышался мужской голос. – Сможешь описать свое состояние?                     - Я..? – горло ужасно першило, отчего юноша скривился.                     - У тебя обезвоживание, давай-ка помогу тебе подняться, ты выпьешь воду и постараешься со мной побеседовать?                      Теперь он увидел лицо говорящего.        Это был мужчина в районе двадцати пяти – тридцати лет, высокий и стройный силуэт в медицинском халате. Его светлые волосы были завязаны в низкий хвост, лицо обрамляла приятная улыбка. Большего Федор разглядеть не смог.                     - Итак.. – доктор присел на стул рядом с больничной койкой Федора. – Начнем по порядку. Я твой лечащий врач, Гончаров Иван. Попробуй описать мне свое состояние во всех деталях.              - Разве.. Вы не должны сказать мне по какой причине я здесь? – угрюмо спросил Федор, опираясь спиной на подушки.                     - Сейчас меня беспокоит твоя симптоматика. – ничуть не смутившись, продолжил доктор. – И как я сказал ранее – мы начнем по порядку.                     Сил юноши не хватало на бо́льшие препирания. – Ну, тело ватное, дрожь в ногах, в горле саднит.. подташнивает?                     - Что насчет головных болей?                     - Затылок тяжелый и в висках гудит.                     - Как часто у тебя бывают кровотечения из носа?                     - Я не жаловался. Ну.. редко?                     - В тех редких случаях – его было тяжело остановить?                     - Я не помню?                     - Замечал ли ты синяки на своем теле, образовавшиеся по неизвестным причинам? Может, были жалобы на суставные боли, отеки?                     - Я не понимаю.. – брови брюнета сдвинулись от раздражения, он не понимал к чему тот клонит и ненавидел быть в состоянии неведения.                            - Тебе известно о заболеваниях твоих родителей, в особенности матери?                            - .. Она скончалась от рака поджелудочной железы. О других ее заболеваниях я не был в курсе.                     - Понятно. Позволь мне тебя осмотреть.                            Иван достал из кармана пару темно-синих перчаток, и надев, помог встать юноше.       Ноги Федора предательски подкашивались, что заметно раздражало его. Он стискивал зубы, игнорируя этот, и другие болезненные сигналы от своего тела.                     - Я понимаю, что тебе тяжело сейчас даже стоять, но мне необходимо понаблюдать за тобой в каждом из состояний. Отведи руку в сторону.                     Осмотрев ее, доктор приспустил край медицинской рубашки, оголяя плечи и ключицы парня.                     - Ты помнишь как получил этот синяк? – пальцы Гончарова указывали на надплечье с левой стороны.                     - ..Нет. – Федор в самом деле не помнил и даже не заметил ранее, откуда на его теле появилась сине-серая отметка.                            Доктор кивнул своим же мыслям, продолжая осмотр. Добравшись до шеи, он нашел еще пару синяков и очень красноречивый шрам, говоривший о своей давности зарождения.              Тело Достоевского напряглось, в глазах зарябило. И это не осталось незамеченным.                     - Мне не нужны подробности и обстоятельства, при которых появился этот шрам, но мне необходимо знать о его давности и том, как себя вел твой организм в тот момент, хорошо? Присядь, этого достаточно. – доктор помог юноше присесть, сам же устроился напротив.                     Внутри все сжалось, трижды перевернулось и закололо со всех сторон. Холодный пот усилился, а голова закружилась.       Его тошнило. Его очень сильно тошнило.                     - Федор. – спокойно начал доктор. – Не заставляй себя погружаться в то событие. Постарайся обобщить, ладно?                     - Это.. – брюнет прочистил горло, стараясь внутренне зажмуриться, только не вспоминать бы тот день целиком. – Это был порез от кухонного ножа. Мне было четыре года. – Федор отвернулся к окну, не желая больше дополнять свой ответ.                     Доктор поднял глаза на парня, стараясь сохранять хладнокровие, но мысль о том - через что мог пройти четырехлетний ребенок, воспоминания которого вызывали такое болезненное выражение лица, и видеть его дрожащее, еще больше побледневшее тело – было практически невыносимо.       Ты не можешь помочь человеку забыть. Ты не можешь вернуться в тот отрывок жизни и закрыть человеку глаза, чтобы слепо провести его сквозь это. Ты не можешь ничего. Ты беспомощен, когда дело касается человеческой памяти и ее последствий.

                    - Ты.. голоден? Хочешь что-нибудь? – спросил доктор. – Тебе необходимо восстановиться, а без соответствующего рациона здесь никак не обойдешься. Я приложу все усилия к твоему как можно скорейшему восстановлению, но и ты должен мне помочь обещанием питаться, идет?                     - Я пока совсем не голоден. - покачал головой Федор.                     - Обязательно дай нам знать, как захочется.                     - Ладно. Вы.. обнаружили у меня что-то или..?              - ..Что ж, - потер он щеку. - теперь мы можем и перейти к этой части. – руки доктора сцепились в замок, а локти легли по обе стороны стула. – Федор, твой диагноз все еще сомнителен, необходима полная диагностика, и начнем мы с коагулологического обследования.                     - М..?                     - Федор.. есть вероятность, что у тебя гемофилия. Чтобы это выяснить, необходимо провести полное обследование на выявление рецессивных генов гемофилии, а именно - какой фактор свертывания крови является дефицитным. Это только предполагаемый диагноз, но..                     - Подождите. – оборвал его Федор. – О чем речь? Разве это не банальное переутомление, или что-то в этом роде?                     - При банальном переутомлении ты не теряешь столько крови, и ее остановка не является существенной проблемой. Ты помнишь хоть что-то, перед тем, как потерять сознание?                     - Для начала. – приподнялся на подушках юноша. – Какой сейчас день?                     - Все тот же. – односторонне улыбнулся доктор, глядя на свои наручные часы. – Сейчас четыре вечера, ты прибыл около одиннадцати часов утра и пришел в сознание только сейчас, можем продолжить?                     - А.. я.. – он ничего не помнил.                     Практически ничего.                     - Я сидел на лекции и почувствовал головокружение.. это все? – это не все.                     Даже сейчас, даже в таком состоянии – он помнил, о чем думал.              О ком.              Но припомнить свое физическое состояние не мог.       Он всегда его игнорировал. Игнорировал частую слабость, тошноту, утомляемость. Просто отодвигал это в конец своего списка. И это было.. нормально?                     - Хорошо, давай вернемся к этому немного позже. – доктор потер лоб. – Сейчас нам с тобой необходимо начать с первого этапа обследования – с коагулологического скрининга.       

…

             Он провел вечер за утомительной сдачей анализов, за многочисленными осмотрами его тела со всех ракурсов. И это ужасно напрягало.        Когда твоего тела касаются множество чужих рук – это как минимум неприятно.              Его сил едва хватило, чтобы принять душ. И это совсем не тот душ, который ты принимаешь дома. И выйдя из него, ты все еще чувствуешь себя.. грязным?       Юноша ожидал, что крепко уснет, как только его голова коснется подушки, но ужасно ошибался. Не спалось.              Он думал о случившемся, думал – как это скажется?       Думал о Дазае.                     Лучше бы он не приходил в сознание.                     От этого в голове загудело, в желудке защекотало, но от этого не получалось избавиться.                     - Ты такой назойливый. – прошептал в пустоту Достоевский.                     Он уснул, когда время на часах минуло за час ночи. Он уснул в обнимку с мыслями. Он уснул о Дазае.        _______________________________________________________                     - Почему я не могу пройти? – громкий голос разливался по всей регистратуре.                     - Молодой человек. – устало ответила медсестра. – Сейчас нельзя увидеться с этим пациентом.                     - Я спрашиваю почему?                     - Он проходит тщательное медицинское обследование, и его организм подвержен к уровню высокой утомляемости, для него это..                     - Я просто хочу увидеть его! – оборвал ее высокий парень. – Мне этого достаточно.                     - Мне жаль, но я ничем не могу Вам помочь.                     - Да Вы..! Бедный мой Федя. – плечи парня опустились.                     Гоголь провел в больнице все утро.        Он узнал о случившемся от верещащих на перемене студентов, которые растрепали почти всему универу о том, что Федор буквально истекал кровью, и что он пиздец как был похож на полутрупа. И взяв одного из них за шкирку, Гоголь добился всех подробностей, вплоть до того – на чьих руках он бессознательно висел и в какую больницу его увезли.        В тот же вечер он бросился туда, но его отправили домой, сказав, что ему позвонят, как только появится возможность навестить своего друга.                     - Эй, все будет в порядке. – рядом был Сигма, он нежно взял руку Гоголя, потирая его костяшки.                     - Я не знал о нем. – голова Коли была опущена. – Я не видел его в тот день, я не видел его состояние, я не видел ничего.                     - Не настраивай себя так. Он обязательно будет в порядке.                     - Если бы он действительно был бы в порядке, мне позволили бы его увидеть. – его рука сжала пальцы Сигмы. – Я бесполезный друг, да?                     - Пришли результаты анализов Достоевского? – спросил голос в окно регистратуры.                     - Простите. – встал со скамьи Гоголь. – Вы.. врач Федора?                     - Здравствуйте. Да, я его лечащий врач. – выпрямился светловолосый мужчина.                     - Как он себя чувствует? Он.. в порядке? Он будет в порядке? Я могу его увидеть? Хотя бы на пару минут? – ливень вопросов обрушился на стоящего у регистратуры доктора.                     - Позвольте уточнить, Вы..?                     - Я его лучший друг. Скажите, ему нужно что-то принести? Когда я смогу его навестить?                     - Прошу, не волнуйтесь так усердно. – остановил его двумя ладонями вверх Гончаров. – Я действительно сомневаюсь, что Федору будет по силам одобрить Ваш визит. Он утомлен процедурами.                     - Я прошу, я ненадолго! – глаза Гоголя блестели от подступивших слез. – Я просто увижу его и уйду, пожалуйста..                     -..Ладно, я проведу Вас. – замотал головой доктор. – Войдете один и в полном медицинском одеянии. И ненадолго.                     - Да! Да, конечно!                     _____________________________________________________       На следующий день можно официально было посещать Федора.       Утром он был на процедурах, а в обед Гоголь принес ему фрукты, некоторые вещи из дома и, нормальный листовой чай.                     - Я купил тот? – спросил Гоголь, стоя у окна в палате. – Вроде с мятой, как ты любишь.                     - Спасибо. – ответил Федор, отпивая чай.                     - Тебе.. – замялся Гоголь. – Уже сказали диагноз?                     - Да. – лицо Достоевского не отражало ничего. – Средняя форма гемофилии.                     - Это ведь.. неизлечимо?                     - Нет.                     Тишина заполнила всю палату. Казалось, что даже сердце забилось тише, боясь нарушить ее своим биением.                            - Мне..                     - Не испытывай ко мне жалость. – оборвал его Федор. – Мне не нужно, чтобы люди мне сочувствовали.                     - Это не делает тебя слабым, Федор. – нахмурился Гоголь. – Я просто..                     - Просто что? – глубоко вздохнул Достоевский. – Послушай, я знаю, что значит жалость, я знаю, как тебя видят люди при неизлечимой болезни. Я жил в этом.              И он действительно знал.       Он все еще отчетливо помнил состояние своей матери в ее последние годы, помнил все, что хотелось бы выбросить из себя.                     - Я знаю..                     - Нет, ты не знаешь. – его голова устало коснулась подушки. – Все видят в тебе беспомощный болезненный мешок с органами. Все ожидают, когда им сообщат о твоей реабилитации, о твоем ухудшающемся состоянии. О твоей смерти. Тебя не видят человеком. Тебя видят диагнозом.                     Их глаза уперлись друг в друга. Каждый обдумывал услышанное.       И если у Гоголя от этих слов сжалось сердце, то Достоевский просто услышал свои слова вслух. Они ударили обоих. Только с разным углом прицеливания.              Что значит – ожидают твоей смерти? Что он несет? Это и трудно представить, что он может потерять друга.              Не так. Не таким молодым.                     - Я всего лишь хочу сказать, что буду рядом. – дрожащим голосом сказал Гоголь.                     - Я знаю. – зевнул следом Федор. – Я могу попросить тебя вернуться завтра? Я немного устал.                     

      …

      Глаза измученного юноши ослепило закатное солнце. Нахмурившись, он перевернулся на другой бок. И это было плохой идеей.                     - Ты..? – широко раскрыв глаза, хрипло прошептал Федор.                     - Ждал, когда проснешься.                     Парень в черном свитере сидел на кресле, стоящем в углу палаты. Заходящее солнце, слепило ему глаза, а оранжевые осенние лучи подсвечивали каштановые волосы, делая их обманчиво рыжеватыми.                     - Я ждал тебя. – парень встал с кресла, делая шаг вперед. – Я правда ждал тебя.                     Сон Федора канул куда-то в пропасть, а в горле запершило. – Я, кажется, крепко спал.               – Все те дни, я тоже ждал. - он подошел совсем близко.                     Брюнет приподнялся на локтях, облокачиваясь спиной о подушку. Он все еще думал, что спит. И что наверняка у него уже поехала крыша от всего это. Но это было совсем не так.                            - Я дурак. – парень присел на корточки возле больничной койки. – Я полный дурак, Федор.                     Его лоб уткнулся в ладони Достоевского. Пальцы аккуратно обхватили бледное истощенное запястье с просвечивающимися зелеными на нем венами.                     - Дазай.. – в глазах брюнета потемнело.                     - Знай, что я дурак. – за словами последовал нежный, даже заботливый поцелуй на костяшки Федора. – Но я не избегал тебя, и вероятно захочу разбиться головой о стену, если скажу почему я пропал.                     - Почему ты пришел? – нахмурившись, спросил брюнет.                     - Потому что я тосковал о тебе. – Дазай сказал это, глядя прямо в глаза.              Он и сам не понял, что только-что сказал.                     Свободная рука Федора сжала простынь, зубы застучали друг об друга.              Он действительно услышал то, что услышал?              - Я не знаю, как это должно звучать, и как вообще звучит. – вздохнул Дазай. – Но я не хочу снова промолчать об этом. Я больше не хочу отпускать тебя молча.                     Блять. Блять. Ему правда не снится это? Как в ту ночь, после дня рождения?              Потому что, если это сон – то он предпочтет лучше умереть, чем видеть его снова.                     После недолгих смятений, Федор поднял руку. Его холодные пальцы коснулись щеки Дазая, оглаживая ее. Он все еще не мог до конца поверить, что видит его перед собой.       Дазай прильнул к ладони, позволяя зарываться кончиками пальцев в своих густых волосах. Целовал его пальцы, опускался к запястьям. Он наконец почувствовал его рядом.                     - Ты смог меня испугать. – слабо улыбаясь, произнес Дазай.                     - Я рад, что получилось. – хрипло сказал Достоевский. – Но я не планировал.                     - Как скоро ты поправишься?                     - На днях должны выписать.                            Они просидели так еще немного, а после Дазай лег рядом с Федором, обнимая того и прислоняя к груди.       Дазай перебирал его волосы, покрывал поцелуями каждый участок его лица, оглаживал плечи, спину. Он был так истощен. Пальцы ощупывали заостренные кости, выпирающие из-под медицинской рубашки.       От этого становилось еще тоскливее.              Он прижимал брюнета к себе, боясь, что если отпустит, то больше не сможет поймать. Но он был рядом. Сейчас был. Этого было достаточно.              Сейчас им было хорошо. Сейчас они были рядом.                     Дазай все же рассказал про свое отравление, рассказал, как однажды уснул на полу, отчего Рампо наступил на него утром, как он верещал, когда Дазай не успел добежать до туалета и очистился возле его кровати.       И пусть это было пиздец как постыдно, но рядом с Федором так не ощущалось.       Брюнет смеялся, пару раз даже подшучивал и спрашивал – стоит ли беспокоиться за свою кровать? Было уютно.                     После нелепых рассказов, приключившихся с ними, последовала минута приятной тишины. Дазай прервал ее вопросом.                     - Почему ты здесь? – играясь с волосами брюнета, спросил он. – В смысле, ты болен чем-то конкретным или?                     Ему не хотелось говорить об этом. Не хотелось, чтобы он относился к нему, как к жалкому беспомощному существу.       Не хотелось, чтобы в глазах Дазая, он стал диагнозом.                     - Я когда-нибудь все расскажу тебе, точно. – зарываясь в его грудь, прошептал Федор.                            Остаток вечера они провели в обнимку. Целовались, зарывались в волосах друг друга, и им было до ужаса как нельзя хорошо, что казалось – не может быть все так хорошо.              Достоевский задремал на плече Дазая, тихо посапывая ему в шею. Теплое дыхание приятно щекотало шатена.                     Блять. Он готов все отдать, только перенестись бы за стены больницы, перенестись бы за еще неизвестное ему заболевание Федора, видеть бы его здоровым и живым.                     Все не так серьезно, верно? Он бы рассказал, будь у него что-то тяжелое. Это точно усталость и больничная обстановка сказывается на нем, поэтому он захотел рассказать позже.       Правда же?                            В кармане Дазая завибрировал телефон, к которому он аккуратно потянулся, стараясь не разбудить Достоевского.       Это было сообщение от Рампо, просившего купить по дороге сладостей и два простых карандаша.              Дазай деликатно освободил плечо он растрепанной темноволосой головы, заправил челку за ухо и укрыл одеялом. После он двинулся к креслу, на котором оставил свои вещи, накинул пальто и шарф, поправил волосы, потрепавшиеся от лежания и тихо подошел к больничной койке.              За окном уже давно стемнело, палату освещал месяц на звездном ночном небе и свет фар от проезжающих снизу машин. Шатен смотрел на спящего юношу, лицо которого было повернуто в сторону окна.                     До чего же он сейчас милый. И до чего же он уставший.                     Голова Дазая наклонилась к его лбу, оставляя на нем поцелуй, в который он вложил всю трепетность и нежность. Он был робкий, но по-настоящему чувственный.       Отпрянув от кровати, он пошел к выходу не оборачиваясь.              Но Федор не спал. Совсем не спал.                     И теперь, в эту ночь, им обоим придется встретиться с бессонницей. Им обоим придется осмыслить и перевернуть заново все произошедшее, разделить на два, отнять восемь и умножить на четыре, и все равно ничего не понять.              Оба не поняли – с какого момента они стали близки? С какого момента решились показать, хоть и слепо то, чего так хотели сделать?       С какого момента вообще, блять, оба сменили направление своих вкусов, когда радар направил их друг на друга?       И разве, это не должно происходить иначе, когда ты совсем не нарочно осознаешь свою расположенность к человеку своего пола..? Ну, то есть – люди правда могут сидеть, сидеть, а потом слиться в однополом поцелуе и все?              Пиздец. Реально пиздец.                     Но что теперь происходит между ними? Они так и не обсудили это. Да и как-то .. глупо это обсуждать?              Все началось безмолвно, и продолжилось так же безмолвно. Но оно ведь не может всегда оставаться молчаливым? Рано или поздно, придется озвучить это, поговорить, конкретизировать.       И это, блять, ужасно.              Все, что касается обсуждения отношений, будь то дружеские, романтические – ужасно.              Ужасно, ужасно, ужасно.              Ни у Дазая, ни у Достоевского – не было романтических отношений, не было свиданий, не было того, что происходит между ними самими сейчас.       Все сводилось к одноразовому сексу, без намека на продолжение. Ни разу не больше.       Отношения – это страшно.       Отношения – это, мать вашу, ответственность, они предполагают, что ты раскроешься партнеру, который будет щипцами вытягивать из тебя те самые пыльные воспоминания, причины и следствия – почему ты стал таким?       

//Расскажи о своих проблемах?//

      

...

      

//Откройся мне.//

      

       И это блять, реально страшно.              Поэтому, никто из них даже и не стремился обзавестись отношениями, достаточно было уже того, что они касались людей из природной надобности.              А иногда, и чтобы забыться?              Оба жили таким мировоззрением. И оба были в этом чертовски похожи. А теперь столкнулись лбами, и попали в самую страшную ситуацию.              Разгребать последствия.