Любовная терапия

      С их встречи прошёл почти месяц, и они вновь такие же, какими были пять лет назад: со счастливыми лицами и с вновь желающими тепла сердцами. Какая-никакая дружба возродилась ценой огромных усилий с обеих сторон, в большей степени, конечно, со стороны Майкла, который никем и ничем не мог и не хотел заменять своего лучшего и с тех пор единственного друга. Теперь ему было позволено хотя бы встречать девушку после рабочего дня. Он провожал её до дома, но при этом не подходил к ней слишком близко. Он понимал, что не сдержится, если увидит её парня, и полезет к нему с кулаками, ведь считал, что так пренебрежительно-слащаво, словно безвольный раб, созданный Богом исключительно для поклонения ей, относиться к его девочке не стоит. Майк знал, что такой партнёр — не для Мари. Одному Богу, впрочем, и известно, с чего вдруг Афтон поставил кому-то такие рамки — сам он не был в отношениях с ней ни разу. Своей агрессии он не осознавал и всячески подавлял её, стараясь вновь не расстраивать Мари. Дженнифер знала о нём и, наверное, сильнее всех ждала его прихода, ждала, когда же Афтон наведёт в их жизни порядок, как это было раньше. Младшая всеми силами подталкивала Мари обратить внимание на внезапно объявившегося друга, оторваться с ним по полной, как тогда, чтобы отпустить все тяжести настоящего; она даже прямо говорила ей, что при такой длительности её бездействия Майк нашёл бы себе кого-то другого, кто не будет ломаться и водить его за нос. В чём-то Дженнифер была права. Как девочка и сестра, она многое понимала в отношениях старшей с Итаном, но предпочитала закрывать на всё глаза. А сейчас её терпению настал конец. — Мари, ты с ним живая! Жизнерадостная, общительная, весёлая и счастливая! Я могу бесконечно перечислять и загибать пальцы — поверь, я справлюсь с этим, — но боюсь, что до тебя всё рано не дойдёт, — Дженнифер с психами швырнула свою сумку в угол комнаты, где ей самое место, грозно взирая на старшую сестру, которая расселась на её диване. — Ты с ним настоящая. А с Итаном ты ничто из себя не представляешь, лишь красивую оболочку. С ним ты истощилась, в тебе нет ничего того, что в подростковом возрасте вызывало восторг. Я разочаровываюсь в твоих решениях всё сильнее и сильнее. Ну что же ты делаешь?..       Это звучало так отчаянно, такая боль и обида читались в её глазах и голосе, что Мари всерьёз задумалась о своём положении, о своих отношениях и внутреннем состоянии. Она и правда больше ничего не чувствовала к Итану, пусть они всё ещё вместе спали, ели и жили. От его прикосновений не возникало тепла, что сладкой дрожью разливалось внутри неё, от пошловатого взгляда, побуждающего к действиям, не щекотали нутро бабочки, передавая возбуждение ей, от ласковых слов не становилось на душе хорошо, радостно или томно. Это всё происходило с ней исключительно в присутствии Майкла.       Выдержке Мари, впрочем, тоже настал конец, ибо Дэйвис слишком часто начал поступать глупо и необдуманно, чем сначала задевал девушку, а теперь и вовсе раздражал. Это стало поводом более долгих прогулок с Майклом по вечерам после работы и учёбы. Они виделись настолько часто, что даже Дженни поверила в то, что этих сложных лет в суровом одиночестве не было и им просто показалось, ведь вот они: смеются, шутят, делят бургер на двоих. Ведь если магниты разломать и закинуть в пыльные ящики на добрый десяток лет, а после вновь достать их, они будут притягиваться с прежней силой, рвением и желанием, как и Майкл с Мари. — А давай как-нибудь сходим куда-нибудь? В кино, в ресторан, в аквапарк… Куда угодно! Хоть ко мне домой. Посидим в тишине, отдохнём, — восторженно предложил Майк вчера. — Хоть завтра вечером, а? Эдакое свидание. — Давай. Всё равно домой не тянет. Если только из-за Дженни, — Мари рассматривает носики своих велюровых чёрных туфель, после чего поднимает уставшие глаза на Майкла. — Тогда идём не до меня, а к тебе.       На том и порешили. Мари дошла до дома сама и уведомила домашних о том, что идёт к «подружке», что вернётся, возможно, нескоро. Сообщение было воспринято нейтрально обеими сторонами: Итан, пусть и хотел высказать, что думает об этой ночёвке, скромно промолчал, лишь пожелав хорошего вечера, а Дженнифер тяжело вздохнула, поначалу не желая отпускать сестру, которая умышленно оставляла её с этим придурком в одной квартире совсем одну, но после смирилась с происходящим. Не ей принимать решения, касающиеся отношений старшей сестры, да и совесть не позволяла ей так себя вести с той, которая в едва стукнувшие 18 лет оформила опекунство над сестрой и в одиночку тянула её во всех смыслах, не позволив ни на секунду усомниться или подумать о социальном дне, от которого, к слову, не так далека была сама Мари. И тем не менее только Дженнифер был раскрыт секрет о том, что этой самой «подружкой» как раз и является Майкл. — Думаешь, стоит идти? — неуверенно произнесла Мари, роясь в сумке в поисках карандаша для губ. — Конечно. В последний момент отказываться явно не вариант. Да и вам давно надо было это сделать. Не просто погулять, перекинуться парой неловких фраз, а именно побыть вместе и вернуть всё то, что было давно потеряно.       Старшая стояла перед зеркалом, застёгивая юбку. Она шла на свидание с Майклом ровно в том, в чём она была при первой их встрече, разве что сменила колготки на чулки с поясом, в которых чувствовала себя комфортнее, и взяла из старой шкатулки пару украшений, тех, которые когда-то давно ей на День Рождения подарил Афтон. Макияж был вовремя подправлен после работы, блузка сидела как влитая, длинная юбка подчёркивала красивые бёдра, а сзади — ягодицы. Она была великолепна во всей классике, что была в её шкафу, но конкретно в этом образе она была королевой. Подправив ещё парочку деталей и освежив аромат парой пшиков духов, Мари покинула дом, уже на улице на ходу надевая пальто.       Они условились встретиться неподалёку от Freddy Fazbear's Pizzeria, работа в котором просто кипела, и замученный Майкл всегда с утра до ночи находился там. Сейчас был особый случай, когда работа вполне могла подождать. Афтон вышел из своего заведения несколько раньше, чем предполагал, и, дабы не создавать неловкой ситуации, решил нанести визит цветочному магазинчику, который располагался недалеко от пиццерии. Оплатив красивый букет алых роз, Майкл поблагодарил милую женщину давно немолодого возраста и покинул магазинчик. Мари стояла спиной, но в том, что это была она, ошибиться было сложно. Среди всех людей, обитающих здесь, она одна была при полном параде, а не как придётся. Легонько нырнув за её спину, Майк высовывает букет, всучив его в девичьи ладони. Мари около минуты стоит в некотором ступоре, после чего скромно улыбается и благодарит друга за такой презент.       Красиво одетая, восхитительно выглядевшая с букетом в руках, Мари создавала впечатление любящей и любимой девушки, каких в Нью-Йорке одна на добрую тысячу, а то и десяток тысяч. Её глаза сияли, а жизнь уже не казалась такой уж серой. Дженнифер была права в чём-то. Майкл шёл бодро, невзирая на усталость и скопившийся стресс. Несколько раз они неловко касались друг друга, из-за чего оба смущённо отводили взгляды кто куда, но внутренне неимоверно жаждали повторения. По пути домой Афтон предложил зайти в магазин, чтобы купить чего-нибудь выпить: как-никак завтра выходной и отчитываться ни перед кем не придётся. Молодые люди сошлись на не самом крепком и высокоградусном напитке, поэтому в пакете, что нёс Майк, звенели тёмные бутылки красного вина. — Майк, а можно… я у тебя останусь подольше? — Мари повернулась к нему, робко заправляя выбившийся локон за ушко. — Конечно можно. Дома что-то случилось? — он взволновано взглянул на опечаленную девушку и постарался хоть как-то воодушевить и поддержать её во что бы то ни стало. — Да нет, всё нормально. Не тянет просто. — У тебя просто плохой вкус на парней, — усмехается, как бы злорадствуя, Майкл, после чего вновь смотрит на подругу. — Ты бы не попросила остаться у меня, если бы в твоих нынешних отношениях были хоть какие-то чувства, верно? — Да, наверное… — Что ж, ладно. Так хули мы по дороге шатаемся тогда? Пошли прямо сейчас ко мне.       До дома оставались какие-то жалкие пара десятков метров, но Афтон остановился, хоть и чётко услышал согласие с её стороны. Повернув и склонив чуть набок голову, он взглянул на неё так чувственно, страстно, без стеснения, но одновременно с надеждой. Он что-то понимал, и это «что-то» грозилось в клочья разодрать всю её личную жизнь, которую та вот уже неделю не скрывала и обсуждала с Майклом. Он усмехается, получив в ответ лишь слегка недоумённый, удивлённый взгляд, а далее аккуратно, словно самый дорогой хрусталь, берёт её ладонь и, наконец, доводит до своей обители.       У него спокойно, тихо, пахнет свободой, а может, это просто ароматы холостяцкой жизни 23-летнего парня, что работает не покладая рук и дома бывает лишь раз в день, только чтобы перекусить и освежиться. Ребята оставляют обувь в прихожей. Майк первым уходит на кухню, увлекая следом за собой Мари, которая, словно ребёнок, боялась потеряться в нескольких комнатах. Своими заинтересованными, горящими глазами она очень напоминала Элизабет: та с таким же восторгом наблюдала за работой отца. Что дома, когда уставший Уильям, максимально неудобно скрючившись и склонив голову над рабочим столом, создавал чертежи аниматроника специально для дочери, который, как бы ни было иронично, впоследствии и погубил девочку; что в пиццерии, когда мистер Афтон обсуждал свои творения с Генри, когда перечерчивал и переделывал то, что уже создано, исправлял, черкал, комкал листы… Юный Майк таким его и запомнил: вечно занятым, серьёзным, чёрствым, с карандашом за ухом, чаще всего левым, хоть отец и был правшой. Мари выглядела наивной и глупой в стенах его крепости, оттого и казалась беззащитной. Она прошлась по дому дважды, осмотрела каждую комнату и их планировку, и отчего-то ей стало грустно: Майкл был свободен во всех смыслах, его ничто не тяготило, в отличие от Мари. А может, ей и не нужно всё это?       Афтон тем временем успел охладить бутылки с вином и уже наполнил первые два бокала. На столе в свете блёклых светильников стояли тарелки с закусками, бутылка и два бокала. Они решили, что обойдутся без ужина и наполнят желудки лишь частично, оставшись как бы слегка голодными, отчего неведомым образом на душе становилось тепло. Возможно, тепло было из-за разлившегося по внутренним протокам алкоголя, что согревал нутро и распространялся по всему телу. Друг с другом было невероятно легко, комфортно, в кайф. Даже редкие шумы за приоткрытым для свежего воздуха окном не прерывали их. Бесконечная беседа «о том о сём» не находила своего конца даже спустя долгие часы, когда две бутылки были осушены, языки начинали заплетаться, а в глазах появился огонёк. Беседа всё равно продолжалась: об их общем прошлом — с улыбками, о годах в одиночку — с горечью, о настоящем — с надеждой. Как бы там ни было, голова с каждым бокалом легчала, настроение поднималось, а желание поговорить по душам ещё глубже, изощрённее, честнее, возможно, в прямом смысле этих слов, только разыгрывалось.       В какой-то момент — Майкл и сам до конца не осознал в какой же, — он приблизился к девушке вплотную, положив руки на её плечики. Осоловелые тёмно-васильковые глаза взирали на неё немного снизу, позволяя почувствовать какое-то превосходство, власть и силу, которые на деле даже без вина Мари имела над ним. И её этот жест непременно развеселил, отчего она дала слабину — изменила себе и своим принципам, прежде всего наплевав на своё понятие верности: Мари подалась всем телом вперёд и коснулась нежными розовыми губками его лба. По телу Майкла прошёл электрический разряд, от которого он, едва отойдя, едва ли не протрезвел. Этот заряд приносил вязкое, тёплое наслаждение, что растекалось не спеша, тягуче, словно мёд, внутри него. Афтон медленно, но верно терял голову и не хотел ставить на паузу всё это сумасшествие. Смелости, однако, ему ни пьяным, ни трезвым не занимать: получив поцелуй в лоб, Майк нагло стал выпрашивать большее, в противном случае грозясь накинуться самостоятельно, что невероятно смешило Нойштедтер. Она знала, что это правда, но, не отдавая себе и своим действиям хоть какого-то логического отчёта, в открытую, не стесняясь, дразнила парня всем своим видом: слишком умная — хотелось её наказать за такие достижения, слишком красивая — хотелось сорвать с неё всю её одежду и долго-долго рассматривать все его секреты под тканью, целовать, помечать «своё». И он это делает.       Афтон смотрит некоторое время в её глубокие карие глаза, как бы спрашивая разрешения, но в его голове всплывает его же не так давно сказанная фраза: «Ты бы не попросила остаться у меня, если бы в твоих нынешних отношениях были хоть какие-то чувства, верно?» После неё границы, за которые заходить было категорически нельзя, стираются, даже не оставляя и намёка на своё существование. Он до одури жадно впивается в её губы, такие манящие, такие желанные, что оба едва ли не падают со стульев. Поцелуй из страстного и горячего переходит в очень нежный, осторожный, а губы проходятся по её щекам, вискам, лбу, глазам и, в завершение, касаются носика. Мари дышит тяжело. «Не смей», — твердит её сознание, но сердце отключает работу мозга намеренно, позволяя чувствам, самым что ни есть настоящим, живым, взять абсолютный верх, дать телу то, в чём эта земная оболочка нуждается столько лет — настоящей любви. — Я тебя люблю, — Майк покрывает поцелуями нежную шею, не отказывает себе в вольностях и даже оставляет несколько багровых засосов, пока девушка сладко стонет под его давлением. — Послушай меня, я позабочусь о тебе и сделаю это лучше, чем он. Просто позволь. Ты знаешь, что силой не возьму, как бы ни хотелось.       Она знает, но в голове всё ещё не укладывается тот факт, что прямо сейчас она изменяет своему молодому человеку, от чего нутро начинает воротить от себя же. «Любила бы — даже не согласилась бы на встречу», — упрямо твердит в ответ на все телесные возмущения вновь заработавший мозг. Оно и верно, так и есть, потому Мари позволяет оставлять на себе следы их любви, их совместного времяпровождения, более того — она отвечает абсолютной взаимностью. Собственные убеждения в своей правильности и верности с треском рушатся, создавая завесу пыли, которая затуманивает разум и позволяет ей всё: теперь у неё нет каких-либо рамок — есть только здесь и сейчас. Она подаётся вперёд, приподнимая голову Майка за подбородок, томно смотрит в его глаза и наконец награждает тем самым поцелуем, которого даже в школьные годы так жаждал Афтон: её губы накрывают его, нежно, но требовательно подминая, изворотливый язык скользит внутрь и обосновывается в чужой полости, сплетаясь с более гибким и нахальным языком Майкла, огибает его и вновь подчиняется. Это продолжается достаточно долго, пока у обоих не обжигает лёгкие от недостатка кислорода, и поцелуй оказывается оборванным не лучшим образом. Отдышавшись, Мари поднимается со своего места, попадая прямиком в капкан цепких рук Афтона, которые начинают хозяйничать на её теле, сначала обнимая, затем с голодом поглаживая ягодицы и бёдра, от чего внутри что-то проходится сладкой дрожью. Ей определённо нравится его доминирование, власть, но готов ли он к такому же? — У тебя есть верёвка? — пока все прелести девичьего тела оказываются поглаженными и сжатыми, Мари слегка приседает, оставляя сладкий поцелуй на шее молодого человека. — Д-да, в ванной, — Майкл силой сдерживает стон после прикосновения к шее, всё ещё находящийся вне себя от возбуждения, что вызывает происходящее. Он опускает голову, силясь восстановить спёртое дыхание, протирает ладонями лицо, как-то пошловато улыбаясь при виде вновь появившейся перед глазами девушки с верёвкой в руках. — Что, сегодня ты сверху? — Посмотрим на твоё поведение, — на её личике играет усмешка, а руки крепко связывают Афтона по рукам и ногам, привязывая того к стулу.       Узлы получаются несколько беспорядочными, но достаточно крепкими, чтобы сильный Майкл не вырвался в самый неподходящий момент и не испортил самую сладкую часть — поддразнивание и соблазнение. Как только Майк оказывается крепко связанным и может лишь вертеть головой, Мари поднимается в полный рост, откидывая волосы назад. Она невероятно сексуальная, особенно сейчас — с азартным огоньком в глазах, смазанной губами Афтона помадой и тяжёлым из-за возбуждения дыханием. Нойштедтер улыбается хитро, зная, чем сейчас будет пытать уже вроде как и не совсем друга. Сначала её пальчики тянутся ко второй пуговице, делая вырез на груди ещё более глубоким, чувственным, отвлекая одним им всё внимание разгорячённого Майкла, как вдруг с правого плеча соскальзывает ткань, обнажая смуглую кожу и половину белоснежного бюстгальтера. Что очень нравилось Майку, так это то, что его наполняла никакая не ткань, а данная от природы красивая грудь. Его сводила с ума лишь одна мысль, что совсем скоро в его руках окажется всё самое желанное, после чего девушке придётся жалеть только о том, что этой ночью она очень поздно уснёт. — Развяжи меня, — хрипло требует Майкл, слегка запрокидывая голову, в джинсах давно стало тесно и крайне горячо, а Мари ведь только начала. — Я сделаю всё сам…       Слушать его стоны и требования, когда он находится не в самой благоприятной позиции, было смешно, это тешило её самолюбие. Далее белая накрахмаленная рубашка мягко спадает на пол, обнажая полностью верхнюю часть тела — очень изящную и узкую талию и соблазнительную грудь, всё ещё скрываемую бюстгальтером. Майк снова стонет от своей беспомощности, понимая, что Нойштедтер его умышленно изводит, заставляет помучаться, но ему определённо нравится то, в кого она превратилась из той тихой, милой девочки. Юбка оседает на пол тоже практически в два счёта, открывая взору тёмно-васильковых глаз самое лучшее: округлые и упругие ягодицы и красивые бёдра, которыми девушка издевательски виляет, отчего Афтон клацает зубами от недовольства. — Оттягивать удовольствие вредно, — хмыкает он, всецело поглощённый восхищением её красотой. — Много сладкого за один присест тоже вредно, — Мари преодолевает небольшое расстояние и присаживается на его колени, нагло улыбаясь.       Майкл отвечает пьяной улыбкой, ёрзая на стуле и вынуждая девушку пересесть самую малость повыше, на его достоинство, никак не желающее оставаться под джинсовой тканью. Какое-то повиновение у девушки явно не отнять, потому она двигается и, присев на бугор, тихонько мычит, а Афтон с нескрываемым наслаждением стонет, прикрыв глаза. За весь его опыт в любовных делах с разными девушками, которые точно не могли заставить одним своим видом настолько возбудить чёрствого Афтона, годящегося только в любовники, но никак не в мужья, он никогда не стонал настолько громко, не скрывая и не стыдясь испытываемого удовольствия. — Ты невероятно жестокая, — хрипит он, припадая губами к её шее, словно ребёнок к сладости. — Ты потерял власть, оттого и ноешь, — хмыкает девушка и аккуратно встаёт, однако не уходит.       Её нежные руки гладят его широкие плечи, умелые руки, подбираясь всё ближе и ближе к пуговицам, которые одна за другой оказываются расстёгнутыми: сегодня Майкл решил отказаться от чёрной футболки, из-за чего вместо неё под фиолетовой тканью ненасытному взору девушки открывается бледная кожа, не испещрённая никакими ранениями, татуировками или «метками». Он красив. Да, он чертовски прекрасен, когда обнажён. Прохладная ладонь ложится на торс, медленно спускается вниз, под нею ощущается всё превосходство мужского тела, то, что так восхищает Мари, ради чего она, несомненно, готова смотреть на него сутками напролёт. Тело Майкла и впрямь было красивым, спортивным, что возбуждало лишь сильнее, но исключительно на нём Мари не собиралась зацикливаться и пошла далее. Серебряная бляшка ремня щёлкает в интимном полумраке, привлекая внимание самого Афтона, и тут же безвольной чёрной кожаной змеёй ремень спадает на пол. Из-за маникюра девушке пришлось повозиться с пуговицей на брюках, но и это препятствие также было преодолено, а за ним — и собачка с молнией. Джинсы медленно сползают по мужским бёдрам, заставляя подрагивать от предстоящего. Её ладонь мягко ложится на его пах. В этом коротком движении чувствуется вся её неуверенность и робость, что были заключены в самый дальний уголок новой личности, но уверенный взгляд тёмно-васильковых глаз сверху заставил вновь отложить их обратно в долгий ящик. Её рука на его члене ощущалась невероятно приятно и будоражила сознание, но на этом девушка не собиралась останавливаться. Шаловливая ручка проникла под резинку белых боксеров, заставляя Афтона издать очередной стон, ведь нутро немело от возбуждения. Ранее Нойштедтер никогда не доводилось делать качественный минет даже своему парню просто из-за своего скверного характера: она была из тех, кто при поцелуе подставляет щёку, а не лезет целовать, а при любовных утехах предпочитала отдавать себя ласкам и никогда не напрягать себя ответными действиями. Сейчас же было особенное чувство, коего ранее не присутствовало, одна мысль о том, что сейчас она будет делать любимому человеку приятно, сводила с ума безвозвратно.       Заметив некоторое недовольство молодого человека, Мари послушно сняла надоедливое и в данный момент даже абсолютно лишнее нижнее бельё, давая половому органу полную свободу. Если честно, она была впечатлена размером и толщиной: не столь большой, чтобы приносить дискомфорт и боль, а также идеально вписывающийся в кольцо, образуемое ладонью девушки. Всё-таки что-то точно идеальное в этом парне есть. Мари водит ладонью по всей длине аккуратно, размеренно и не так активно, однако нервных и возбуждённых вздохов эта мелкая деталь явно не в силах остановить. Капелька слюны плавно спускается на тоненькой ниточке, сверкнувшей от попадания света на неё, прямо на головку члена, медленно растекаясь, чему способствует девичья ладонь, усердно и довольно грубо мастурбируя. Она ласково касается губами его члена, водя вверх-вниз, целуя, вбирая в полость рта ровно половину, при этом глядя Майку прямо в глаза, затем дразнит складки уздечки, но не слишком усердно, чтобы удовольствие не накрыло Афтона слишком быстро, преждевременно, и щелочку уретры, игриво касаясь её изворотливым языком. Мари вновь добавляет смазки ко всему этому делу и продолжает усиленно, слишком возбуждённо водить ладонью по всей длине, чтобы доставить наслаждение. Майкл стонет, неразборчиво о чём-то прося, но его просьбы оказываются нагло пропущены мимо ушей, а девушка достаточно плавным движением вбирает всю длину, задерживаясь в таком положении на некоторое время. Её уши вновь ласкает протяжный, умоляющий о продолжении стон Афтона, который не в силах сдерживать себя. Он мягко двигает бёдрами навстречу её грязному ротику, что этой ночью будет награждён за старания сполна. Как бы ни было иронично, а трахнуть в рот эту девушку было приятнее, чем получать качественный минет каждый день от половины Нью-Йорка. Девушка отпускает член полностью, давая себе продышаться, но не забывая о мастурбации, а затем вновь вбирает его полностью, пряча свои зубки и создавая внутри вакуум. Майкл, опешив от подобных умений, вздрагивает всем телом, головкой ощущая нежное влажное пространство, протяжно и громко стонет, кусая губы. Сердце отбивает бешеные ритмы то ли от такого возбуждения, то ли от окончательной потери своего «я». — Тише, иначе я прямо сейчас кончу, лишив всего удовольствия тебя, малышка, — Майкл хрипит, от чего его низкий и бархатистый голос приобретает новые оттенки, а опьянённые страстью и желанием глаза смотрят как-то… влюблённо. — Ну, если настаиваешь, — Мари вновь даёт абсолютную свободу его члену, вновь стараясь продышаться. За это время её слегка подрагивающие руки развязывают узлы и скидывают верёвки, освобождая полуобнажённого Афтона.       Майк едва ли стоит на ногах, колени ужасно дрожат, а рубашка наконец-то летит куда-то в угол. Он вновь впивается в её губы, на этот раз окончательно смазывая всю помаду винного оттенка и давая свободу всему её телу: со второго раза, к счастью, бюстгальтер оказывается расстёгнутым и откинутым в сторону, взору парня открывается изящная округлая грудь, которая выглядит словно ненастоящая, но в полной естественности этой девушки он никогда не усомнится. Уже во мраке он нежно припадает губами к грудям, аккуратно выцеловывая их, местами облизывая, а умелый язык очерчивает ореолы сосков, осторожно прикусывая, чем вызывает её долгожданный стон. Мари кладёт ладонь на его затылок, сжимая тёмные волосы, отчего Майк чувствует приятную боль. Она притягивает его к себе, вновь одаривая нескромным, очень пошлым поцелуем. Они то и дело вталкивают свои языки в полости друг друга и сплетают их, простанывая каждую волну мурашек в губы друг друга, обмениваясь всем самым сокровенным своих заблудших в этом суровом мире душ. — Пришло время для моей сольной части этого безумства, — Майк усмехается ей в губы счастливо и беззаботно, в предвкушении приятного для неё, а затем для них обоих.       Мари, словно невесомая пушинка, оказывается подхваченной сильными руками Майкла. Парень уносит её вглубь своей крепости, в спальню, куда раннее не ступала ни одна прелестная ножка особ женского пола. Она единственная, кому Майкл это позволил сделать что с собой, что со спальней. По пути он не раз спотыкается и врезается в косяки дверных проёмов, каждый раз матеря несчастное дерево, покрытое лаком, и каждый раз оказываясь прерванным настойчивыми и не терпящими отсрочки губами девушки. Последний, самый горячий и влажный поцелуй прерывается, когда Мари оказывается уложенной на спину на большую двуспальную кровать в тёмно-фиолетовых тонах, любимых цветах Майкла. Она невероятно мягкая и удобная, удивительно, что Афтон ночь за ночью не высыпается на этом рае, который напоминает пушистое облако. Прохлада одеяла обволакивает вкусно пахнущую кожу, заставляет плечи покрыться мурашками и почувствовать умиротворение. Афтон знает, как расслабить её, морально подготовить к предстоящему. — Просто доверься, милая, — он проводит ладонью по нежной щёчке, оставляя на ней тёплый поцелуй, а затем убирает лишние пряди с её лица.       Неожиданно для девушки парень устраивается прямо между худеньких ног, аккуратно снимая остатки нижнего белья, а именно кружевные трусики и чулки с поясом, которые оказываются откинутыми куда-то в сторону, вглубь чернеющих углов. Мари не была уверена, чего ожидать от него, и предпочла бы просто почувствовать его ладонь на своей промежности, но происходящее далее повергает её в приятный шок. Вместо ладони там оказывается горячий влажный язык, который медленно, как бы давая привыкнуть, проходится по складочкам нежной розовой кожи, самым кончиком собирая выступившую влагу, затем, после непродолжительной паузы, с лёгким нажимом упирается в клитор, вынуждая девочку стонать, едва ли не переходя на сладкий скулёж: таких удовольствий ей не приходилось испытывать раньше. Майк лижет, прихватывает порой половые губы, слегка оттягивая, и сразу же извиняется за подобную наглость, осторожно посасывая, целует неоднократно и очень нежно, как икону в храме, толкает ужасно нахальный, но умелый язык внутрь быстрыми и ритмичными движениями, как бы подготавливая. Особенно приятным и запоминающимся становится момент, когда Афтон прихватывает клитор губами и часто-часто проводит по нему языком, стягивая низ девичьего живота нитями удовольствия и возбуждения. Словно иллюзионист, он колдует, творит что-то неясное, совершенно вон выходящее, что не укладывается в голове, как и мораль о лучших друзьях, что поочерёдно делают друг другу приятно. Этого не должно было случиться, но им обоим плевать: это станет новым шагом на пути к совместному будущему.       Майкл нехотя отрывается от ласк, в которых главным героем являлся его собственный изворотливый и длинный язык, принёсший так много удовольствия Мари. Она лежит перед ним на спине, раздвинув ноги и пытаясь перевести дыхание, которое спёрло от полученного удовольствия, но оба понимают, что это был всего лишь разогрев перед чем-то большим, более жарким и страстным. Его рука плавно проводит по нежно-розовым складочкам и, обильно смочив слюной средний палец, Майкл вводит его внутрь. Нойштедтер прикусывает губу, издавая некоторое подобие стона, но старается несильно заводить этим своего партнёра. Палец находится внутри некоторое время, давая девушке привыкнуть к ощущениям, а затем Майкл начинает им двигать. Сначала медленно, осторожно, словно боясь нанести даже незначительную травму, но ответом на такие движения были частые подрагивания тела и возрастающее количество стонов, что заставляло Афтона двигать рукой активнее, жёстче. Второй палец не приходится даже смачивать, ибо выделяющаяся природная смазка делает своё дело, позволяя указательному пальцу молодого человека проскользнуть внутрь с лёгкостью. Мари шумно втягивает ртом воздух, беспомощно хватая его губами, закатывает глаза от новых ощущений, приносящих приятную дрожь, от которой по телу бегут мурашки, а внутри теплеет ещё сильнее. Она вздрагивает, выгибается, протяжно простонав и прихватив Афтона за свободную, ничем не занятую руку, лежащую подле её головы, на которую он опирался. Толщина ощущается лучше, а удовольствие грозится накатить волной, после которой всё может прийти к логическому концу, однако Афтон не так прост и, да, чертовски умён. — Ты так прекрасна, когда податлива, — Майкл осторожно убирает из влагалища пальцы, но тут же плавно суёт их в её горячий, полный лишней слюны ротик. — Вкусно?       От ощущения вкуса самой себя на языке сознание помутнело, а девушка вновь сорвалась на стоны. Её гибкий язык нежно, но грязно огибал мужские пальцы, сначала лишь собирая кончиком с них слизь, а затем посасывая с причмокиваниями, которые в этот раз сильно заводили Майка. Вторая его рука опускается на собственный член, размеренными движениями проводя по горячей плоти вверх-вниз. — Какая хорошая девочка. Можешь ведь, когда захочешь.       Афтон слишком грязно усмехается, глядя пьяными от возбуждения глазами на девушку, в тот момент, когда его руки, покинув полость рта и перебравшись с члена, грубо хватают её за бёдра, подтаскивая к себе поближе. Мари не успевает даже осознать, что происходит, как оказывается прижатой к кровати со всей силой, вернее всем весом Майкла, который без стеснения вторгается как языком в её рот, растягивая и без того долгий поцелуй, так и членом внутрь её влагалища, но не всей длиной, лишь половиной, давая привыкнуть к размеру. Размер его был способен удовлетворить девушек без притворства, но и с ним стоит быть осторожным, чтобы не дай бог сделать вместо приятного больно. Он делает несколько возвратно-поступательных движений, после которых старается войти всё глубже и глубже, а затем возвращается обратно, к началу. Мари не сдерживается и громко стонет прямо ему в губы, разрешая себе же не быть паинькой и обыкновенным среднестатистическим бревном с тем, кого любить начинает даже тело. Поцелуй разрывает первым Майк, пытаясь наполнить лёгкие кислородом, нехватка которого вызвала головокружение. Тонкая ниточка их общей слюны плавно опадает на грудь девушки, привлекая к себе внимание во всю старающегося Майкла. Он аккуратно сжимает одной рукой то одну, то вторую груди, наслаждаясь их упругостью и нежностью, а затем вновь смотрит в глаза Нойштедтер. — Моя девочка, — Мари чуть вздрагивает, услышав страстный шёпот у своего уха, а затем вскрикивает, ощущая, как его зубы впиваются в разгорячённую кожу её плечика, что так сладко пахнет.       Ей приятно думать, что она всецело принадлежит ему. Имея чересчур несносный характер, не позволяющий быть чьей-то игрушкой, ей в новизну быть в таком положении. Движения становятся то медленными, то быстрыми, порою нежными, то снова меняются на грубые и властные, вдалбливая красивое тело в кровать со всей страстью и любовью, после чего Майк без зазрения совести «извиняется», выходя из неё и орудуя языком между её ног. Мари иногда отплачивает тем же, слыша редкие, но настолько чувственные и хриплые стоны, что сносят крышу безвозвратно. Этой ночью она оказывается в таких позах, которых раньше даже на порносайтах не видела, что, несомненно, радует. «Итан бы не смог так», — отзывается глухо сознание, внезапно переметнувшееся на сторону сердца. И правда, она ведь сейчас сходит с ума от всех чувств, что переполняют её, словно ёмкость, грозясь вылиться через края, которые сравнимы со сладким пленом. Таким, где вроде бы и пытают, и жестоко относятся к тебе, пленному, а тебе всё в сласть да в радость. Ей хочется чувствовать не терпкий ореховый аромат вперемешку с мятой, исходящий от человека, который наверное уже спит в одиночестве где-то там, в совершенно другом районе Нью-Йорка, словно брошенное животное, польза которого заключалась исключительно в украшении для «хозяйки». Нет, она хочет его, от которого пахнет дорогим одеколоном, пусть он и одет в рваные джинсы, конверсы и чёрную футболку, его, который ведёт себя на людях, словно статусный бэд-бой и серьёзный владелец крупного заведения, а наедине — как ребёнок, который требует бесконечных объятий и тепла. Ей нужен тот, который посреди ночи проснётся от кошмара и, осознав, что ему нечего бояться, уснёт в её объятиях, таких родных, как она сама. Роднее неё у него никого нет и не было.       Его губы осторожно покрывают поцелуями нередкие родинки: на щёчке, виске, носике, на шее, во впадинке между ключицами, множество на плечах, немного на груди. И это не то что не все, а даже не большая часть всех очаровательных отметок на её прекрасном теле, однако мысли о чём-то милом и нежном сменяются на думы о страстном и сексуальном, о действе на кровати, что они производят в данный момент. Мощные, сильные толчки продолжаются и длятся в течение некоторого периода времени, пока ощущения не приобретут совершенно иной характер. Почувствовав какие-то изменения, Майк замедляется и жестом просит девушку приподняться, после чего проводит большим пальцем по нежным губам, помада на которых уже давно стёрлась почти без остатка. Далее по губам проскальзывает головка члена, побуждая Мари к действию без лишних слов: он оказывается взят в рот ровно на половину, после чего вновь горячая ручка скользит по его основанию, а рот вбирает всё глубже и глубже, грозясь в какой-то момент заглотнуть весь размер. И она это делает. Вдохнув в лёгкие побольше воздуха, Мари намеренно вбирает всю длину, чувствуя, как горячая плоть скользит внутри своей же глотки. Майкл вскрикивает, смешивая крик со стоном, тяжело дышит, не различная ничего в округе, кроме пылающих карих глаз у его члена, которые и направлены-то не на его тёмно-васильковые. Далее он берёт всё в свои руки, слегка отталкивая от своего достоинства девушку и давая ей подышать и восстановить дыхание. Кивком мутной головы он просит вновь взять агрегат в полость рта и, встретившись с полным повиновением с её стороны, кладёт обе ладони на затылок, пальцами путаясь в длинных волосах. Афтон вновь продолжает двигать бёдрами, поначалу плавно, чувственно, но с каждым разом срываясь на грубые и сильные толчки, не стесняясь буквально трахать девушку в рот. Её мастерство непременно заслуживает восхищения, а навыки её рта — награды. Выдолбив абсолютно все остатки сил, мощные толчки стихают также резко, как и начались. Слышится сладостное с хрипловатыми нотками мычание, и Майкл кончает, изливаясь прямо в рот девушки. Остатки пульсации отголосками раздаются внутри, в низу живота, не давая сделать хоть какое-то движение.       Горячая сперма жемчужно-прозрачными подтёками красуется на губах, подбородке, медленно стекая на шею, однако большую часть девушка проглатывает, облизывая губы. Майк всё ещё помнит, что его любимая осталась не удовлетворена, а потому, полностью забив на всё своё опустошение, парень с тяжестью ложится на живот, раздвигая её дрожащие ноги в стороны. Хватает буквально пяти минут хорошей ручной стимуляции, которая разбавляется стимуляцией языком, что проводит к резком вскрику и сокращению мышц. Мари извивается, словно змея, смешивая в издаваемых звуках и крики, и стоны, затем по её телу разливается тепло, приводящее к такой же опустошённости, как у партнёра, после которого остаются подрагивающее от наслаждения и приятных ощущений тело, сбивчивое дыхание и сумбурное биение сердец, которое оба слушают с нескрываемым счастьем. — Иди ко мне, милая. — Майкл откидывает одеяло, устраиваясь на мягких подушках поудобнее и жестом привлекая к себе девушку, после чего укрывает одеялом обоих.       Мари прижимается к нему, словно истощённый зверёк, нашедший пристанище для отдыха, и кладёт голову на грудь, которая то и дело медленно вздымалась и опускалась, пытаясь привести в порядок сердцебиение, видимо, так и не отошедшее от бешенного темпа. Она слушает быстрый ритм сердца, постепенно спадающий до нормы, а затем начинает гладить по животу, задумчиво поглядывая куда-то вбок. Хочется разлечься вот так, чувствуя всё тепло и свободу, и не вставать добрый десяток лет, чтобы вместе, возможно, когда-то с кольцами на безымянных пальцах, позже — даже с детьми, которые будут воспитаны исключительно в счастливой семье, где они никогда не познают того ужаса, что когда-то испытал Майкл. — Ощущаю себя пацаном, который наконец-то признался в любви девчонке, к которой давно были чувства. — Давно?.. — Да. Знаешь, это происходит так неожиданно. Постепенно, конечно. Ты не замечаешь, как оно подступает со спины, чтобы пронзить тебя своим копьём. А потом всё, ты пропал и тебе никуда не деться от этого, — Майкл хрипло посмеивается, осознавая, какую же глупость сморозил, однако, если уж и позориться, то позориться до конца. — Помню, начал думать о тебе не то что раз в сутки, а почти каждую минуту: как ты там, с кем ты там, хорошо ли покушала, как себя чувствуешь. Звонил, писал, да ты телефон сменила. Не ждала, наверное, да? Ты уж прости, я вторгаюсь в твою личную жизнь и, более того, самым постыдным образом отвоёвываю тебя у мальчишки, с которым ты явно несчастна. Сейчас почти не встретишь людей, кому нужны долгие и счастливые отношения, а в особенности тех, кто готов стоять до конца на своём пути. Наверное, я один из таких шизиков.       Усмешка теряется в абсолютной тишине, но её встречает тихое посапывание у парня на груди. Мари уснула, пока слушала долгий монолог Майка, что вызвало отнюдь не злость и некоторое недовольство, напротив, улыбку. Он знал, как она устаёт от совмещения учёбы и работы, поэтому принял этот факт с добротой и сочувствием. Она для него — адское приключение. Упрямее неё он в жизни не встречал девушек, и привлечь её внимание конфетами с цветами практически невозможно, как это когда-то испытал на собственной шкуре Итан. Такая весёлая и игривая днями, ночами мечтала о невозможном, несбыточном. Он помнит, что, будучи самым близким для неё человеком, однажды сбросил её в яму, полную страданий и боли, а она выбралась, с улыбкой встречая его вновь.       Он её не достоин, но влюблён, безусловно, по уши, без права даже взглянуть на других девушек — он не хочет других, нужна она. Его рука касается шелковистых каштановых волос, что беспорядочно разметались по его груди. Нежные и так вкусно пахнущие пряди сами обвивали его пальцы, не смея путаться, чтобы не разбудить случайно Мари. Ему довелось наблюдать её спящее личико: расслабленное, бледное в свете луны, с подрагивающими ресницами. Возможно, в данный момент ей снится что-то хорошее. Да лишь бы это было так: она заслужила много хорошего, как и её младшая сестра Дженнифер. Он чётко осознавал одну простую вещь: более он никуда не уйдёт и будет добиваться своего, бросив на игральный стол все козыри и молясь на удачу. Ведь она всегда была, есть и будет той, к кому он хотел, хочет и будет хотеть вернуться назад.       Вечность бы смотреть на своё самое тайное желание, исполнившееся так приятно неожиданно. Мысли, что представали балаганом, чуть ли не роем пчёлок-тружениц, сейчас постепенно утихают, замолкают вовсе. Серебристый отблеск плавно проскальзывает по до боли желанным губам как раз в тот момент, когда полностью опустошённая Мари пытается перелечь с вздымающейся и всё ещё горячей груди на прохладные подушки. Сонные карие глаза, просматривающиеся парой угольков, приоткрываются, взгляд мельком устремляется на лицо не менее уставшего и счастливого Афтона, но вскоре вновь скрываются за веками. Майкл решает на миг прервать её сладкие сновидения и, слегка приподнявшись и вытянувшись вперёд, едва-едва касается её личика лишь подушечками пальцев и нежно, чувственно целует медленно, растягивая приятное. Она, даже будучи сонной и совсем не соображая, ведь перед глазами всё ещё мелькают обрывки сна, отвечает, не посмев отказать. Майкл отстраняется первым, подарив напоследок лёгкий поцелуй в нос, затем кладет ладонь на её затылок и помещает её голову на подушку. Ведь если солнце им не светит, значит, они будут светиться сами, словно самые яркие звёзды ночного неба.