Любовная терапия

      Мари двигалась на автопилоте, иногда спотыкаясь о собственные ноги, иногда наступая Майклу на пятки, на что он, к слову, ни разу не пожаловался и не разозлился. Парень был погружён в собственные мысли. Его тёмные густые брови были сведены к переносице, губы были поджаты до бледности, а мерное покачивание головой и цоканье никак не разряжали атмосферу, даже, наоборот, ещё сильнее нагнетали обстановку. Ему уже ничего не хотелось, не осталось никаких желаний — только муки совести. Он корил себя за многое: за то, что все они оказались в этом злополучном комплексе, за то, что он сам затащил сюда свою девушку и её младшую сестру и подверг их огромной опасности, и наконец, за то, что поспособствовал созданию этого смертоносного детища. Афтон сто раз пожалел о сегодняшнем дне и столько же раз проклял чёртовы чертежи, что на век отпечатались в его памяти. То, что здесь умудрились натворить, не столько восхищало, сколько просто ужасало. Огромное подвальное помещение с кучей коридоров и проходов, в которых прямо посреди дороги валялись всякие безделушки или стояли коробки с вещами, необходимыми для оформления залов или для починки аниматроников, тех самых, которые в миг могли убить. «Чёрт бы побрал этих криворуких работников! И зачем только Эмили их нанял?!» — скрежетал зубами Майкл, сильнее сжимая запястье Нойштедтер. От мёртвой хватки парня девушке стало больно, но в данный момент её разум был затуманен страхом. Мари совершенно не соображала, где находится и кто её ведёт. Кажется, она не опомнилась бы, даже если бы на месте Афтона сейчас находилась смерть с косой.       — Что же ты там увидела, девочка моя? — Повернув за очередной угол и оказавшись в некоем подобии лифта, Майк нажал на кнопку, а после заключил девушку в объятия. — Аж побледнела вся. Лицо белое, будто первый снег, — выдохнул он слова в шелковистые волосы Мари и поцеловал её в макушку.       — Уильяма. Твоего отца…       Майкл вздрогнул, будто его внезапно ударили током, и ошалело посмотрел на девушку, опуская руки. Его светло-васильковые глаза сейчас, при освещении лифта, казались намного темнее и приобрели какой-то странный оттенок, словно отражая переживаемые им эмоции. Радужки его глаз помрачнели, как воды разбушевавшегося океана, собирающегося поглотить и упокоить в своей гавани затонувших кораблей очередное судно. Афтону сразу захотелось перевести всё в шутку, но вымотанный разум не позволил ему выдавить из себя даже короткий смешок. Его переполняли эмоции: непонимание, злость… Он не знал, что и думать. Неужели его спутница врёт ему или ей просто настолько дурно?.. Майкл пристально посмотрел на Мари, пытаясь углядеть на её лице хоть малейший признак обмана. Его цепкий взгляд всегда был способен уловить любые, даже самые мелкие, перемены в настроении девушки и без труда определял её ложь, однако сейчас рассудок парня тщетно пытался отыскать «симптомы» вранья.       — Бред сумасшедшего. Тебе показалось, этого быть не может, — затараторил Афтон, хмурясь ещё сильнее от нахлынувших на него тревоги и страха. — Я два года назад своими руками его похоронил, этого быть не может.       «Похоронил», «два года назад», «своими руками», «ЭТОГО БЫТЬ НЕ МОЖЕТ». Одни и те же слова оглушали разум и, словно неуправляемый вихрь, цунами, сносили все догадки и предположения, не позволяя им оформиться в полноценное объяснение происходящего. Она не могла ошибиться, ведь каждую деталь лица этого человека — того, кто изнурял её два с половиной месяца, того, кто едва не свёл её в могилу — девушка помнит до сих пор. Это действительно был он, Мари была в этом абсолютно уверена, однако настойчивость и пыл, с которыми молодой человек старался убедить её в обратном, заставили девушку усомниться в своих воспоминаниях.

***

Два года назад.

      Она за то долгое время, что провела в заключении, успела позабыть о солнце в небе, о его тепле, о хорошей еде, которой раньше питалась каждый день. Улица, на которой она жила, была увешана кучей пожелтевших листовок с надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», под которой разместили красивую фотографию брюнетки. Однако это некачественное коричневатое изображение практически не позволяло признать в её волосах каштановый оттенок, а в глазах — карий цвет. И тем более эта фотография не помогла бы сейчас — девушка уже сама на себя была не похожа: вместо превосходной укладки — сплошные колтуны и грязь, а глаза и вовсе померкли. Кажется, литры обронённых ею слёз окончательно вымыли всю яркость её очей.       Она была прикована к железным прутьям, что своим холодом обжигали нежную девичью кожу. У девушки за бесчисленное количество дней, проведённых в заточении, появилось стойкое ощущение, будто эти прутья уже стали частью её тела, умудрившись врасти меж лопаток и плеч. Камера пыток пахла, откровенно говоря, не самым лучшим образом, ведь заключённых никто за ручку до туалета не проводит и любезно за решётку не вернёт. Никто не станет беспокоиться о состоянии пленника, поэтому кормили тоже отвратительно. Огромное везение, если хотя бы раз в день перепадало что-то по-настоящему сытное, позволяющее легче пережить ещё одни сутки. Иногда, конечно, терпеть приходилось больше: и времени, и истязаний, и битья. Ноги ныли от многочисленных гематом, синяки расползались выше по бёдрам и даже туловищу, не говоря уже о руках. К огромному счастью, конечности — как, впрочем, и кости — были целы, но радости это не прибавляло.       Вновь открывается слегка заржавевшая дверь, и темницу наполняет протяжный скрежет. Девушка, конечно, не могла не заметить появления «гостя», но сил на то, чтобы хоть как-то отреагировать на это, у неё не осталось: второй день голодания давал о себе знать. Всё, что она могла сделать, это слегка приподнять голову и направить измученный взгляд в сторону своего визитёра. Похоже, она не сдвинулась бы с места, даже если бы кто-то прямо сейчас открыл клетку и избавил её от наручников. Девушка так и осталась бы сидеть на холодном полу, залитым биологическими жидкостями, лишь бы не усугублять ситуацию, лишь бы сохранить свою жизнь. Слышится шарканье шагов — маньяк приближается к своей жертве. Только её это уже ни капельки не волнует: у неё больше нет сил двигаться, не говоря уже о том, чтобы оказывать хоть какое-то сопротивление. Возможно, заключение так изморило её, что она уже вполне готова проститься с жизнью, лишь бы не чувствовать этой боли, не покидавшей её ни на секунду.       — Лгунья. Как же я ненавижу лжецов! Ты столько лет врала мне, глядя прямо в глаза и даже не стесняясь, Нойштедтер, — хриплый мужской голос доносится откуда-то сверху. В предобморочном состоянии девушка не вполне способна определить местонахождение источника звука: — Дрянь! Но ты поплатишься.       За что? Почему с ней так поступают? И что гораздо важнее: кто стоит за всем этим кошмаром, истязающим Мари? Собственно, ответ находит девушку сам. Мужчина наклоняется, резким и грубым движением, схватившись за её подбородок, поднимает лицо обессиленной девушки и тяжёлой рукой наотмашь влепляет ей жестокую пощёчину. И вот она увидела лицо монстра, что годами истязал совсем ещё юного Майкла, который, в свою очередь, ничего не мог ему противопоставить. Да он и не хотел, на самом-то деле, ведь прекрасно осознавал, что отец, увидев хоть малейшее сопротивление, вполне может и за нож схватиться. Вот и Мари решила не сопротивляться, особенно сейчас… Обессилевшая, она молчала, нарушая повисшую тишину лишь своим тяжёлым дыханием, и терпела пульсирующую боль в щеке, чувствуя, как вязкая, густая жидкость с привкусом металла стекает по её губам и подбородку, окрашивая бледную кожу в ярко-красный цвет. Карие глаза вновь сосредоточились на мучителе девушки, на этом страшном человеке, который прямо сейчас пытается сжить её со свету, как и — когда-то давно — собственного ребёнка, и который жестоко наказывает её за помощь его старшему чаду, за их общую ложь. Уильяма Афтона надо уважать, почитать, бояться… И разумеется, ни в коем случае не пытаться обвести его вокруг пальца, ведь он точно знает, как нужно добиваться правды от тех, кто вздумал его обманывать.       На его совести ужасающее количество смертей, души детей буквально ходят за ним по пятам, однако этому моральному уроду каждый раз удаётся избежать заслуженного наказания, отчего он и чувствует превосходство над большинством, если не надо всеми. Он выследил её спустя столько лет, найдя за тысячи километров от родного города. Он не спеша преследовал девушку, зная, что она лишь поначалу будет сопротивляться — совсем скоро жертва устанет и сама отдастся хищнику в лапы. А вернее, в зубы. Афтон наносит очередной удар — на этот раз непонятно откуда появившимся в его руке ломом — и на плече Мари остаётся страшно-красный след и едва видимая вмятина, которая, вполне вероятно, останется на её теле навсегда. Девушка, не имея больше сил кричать, громко стонет от боли. Испытываемые ею ощущения и эта гримаса на её лице приносят психически нездоровому Уильяму истинное наслаждение. Мужчина вновь ударяет девушку, затем ещё и ещё, и не ясно: он сейчас просто наказывает дрянную девчонку, стараясь выбить из неё остатки дури, или он всё же решил угробить её, задумав осуществить это именно сегодня, в этой самой клетке. Мари сглатывает ком, застрявший в горле, и старается стойко вытерпеть боль, что приносят ей избиения и истязания Уильяма. Однако, несмотря на её желание скрыть страдания от своего мучителя, девушка всё же продолжает издавать стоны и хриплые вскрики, которые эхом разносятся по сводам этого подобия тюрьмы.       — В следующий раз хорошенько подумай, действительно ли стоит полжизни держать человека в неведении. Вполне вероятно, что он может разозлиться и наказать тебя за подобный выкрутас. — Афтон отвешивает девушке последний, самый тяжёлый и болезненный, удар кулаком по голове. Мужчина бьёт её ближе к виску, заставляя и без того ослабевшую девчушку потерять сознание и провалиться в небытие на долгие часы, а возможно, и на сутки.       Спустя какое-то время девушке посчастливилось очнуться на больничной койке, под присмотром врачей. Она находилась в ужасном состоянии, её тело тут же отреагировало на пробуждение острой болью. Мари совершенно не соображала, что происходит; белые оттенки больничной палаты, врачи и медсёстры, одетые в те же белые цвета, мелькали в глазах, словно молнии. Белый цвет больницы резал глаза, и Нойштедтер, сдавшись, вновь потеряла сознание. И тем не менее девушку успела посетить короткая мысль: как же повезло, что её, вышвырнутую Уильямом на улицу, кто-то нашёл и доставил в больницу.

***

      Майкл был преисполнен решимости, об этом говорила его твёрдая походка и напряжённая рука, что крепко сжимала биту. У парня были припрятаны кое-какие козыри: спрятанный в кармане нож и прекрасная память — он наизусть знал извилистые коридоры этой старой, заброшенной пиццерии, в которой некогда работал его отец. С тех времён прошло немало лет. Здание кафе уже покосилось, штукатурка с краской на стенах свисали кромками, а где-то и вовсе отвалились, с потолка свисали побитые светильники, некоторые стены были разрисованы разноцветными граффити. Наверняка местные подростки использовали это место как некую «зону испытаний» для посвящения в ряды «крутых». Осмотревшись вокруг и проверив, нет ли рядом лишних глаз, Афтон мягкими и элегантными движениями пробрался внутрь через разбитое окно, к счастью, отличная физическая подготовка позволила ему сделать это практически бесшумно.       Спрыгнув на чёрно-белую квадратную плитку, осыпанную осколками и покрытую грязью и какими-то пятнами, парень вновь, щурясь и хмуря брови, подозрительно осмотрелся по сторонам. Тишина. Пугающая, напрягающая, вполне нормальная для заброшек. Майкл верил, что найдёт здесь подсказки, которые хотя бы намекнут ему, где искать отца, которого он не видел вот уже много лет — с тех самых пор, как его осудили. Неспешно ступая, Афтон осматривал каждый сантиметр заброшенного заведения. Убранство некогда популярной пиццерии нисколько его не впечатляло, а скорее, даже пугало, ведь парень осознавал, что его отец убивал здесь таких же детей, каким был когда-то сам Майкл. Ужасно, безумно… и так похоже на Уильяма.       С тяжёлым вздохом парень продолжил продвигаться вглубь здания, всё так же осматривая каждый его миллиметр на наличие хоть чего-то, не вписывающегося в общий, слегка устаревший теперь, интерьер: возможно, мобильник, какое-то более новое оборудование или что-то наподобие этих подарков современности. Всё безуспешно. Майкл обошёл всю пиццерию, побывал на складе, в зале, на кухне, но ничего, кроме старых обломков, тонн грязи и пыли, так и не нашёл. Это разочаровывало, но в то же время и почти что радовало, ведь отсутствие результата — тоже результат. Значит, Афтон вновь оказался в тупике, и теперь ему стоит вернуться к предыдущему шагу его импровизированного расследования, которое «распласталось» на стене его убежища. На стену Майкл клеил всё, что могло хоть как-то пригодиться: огромную карту, фотографии людей, с которыми был знаком Уильям Афтон, и изображения мест, где он когда-то бывал. Он почти что отчаялся, но всё же не прекращал судорожно обдумывать варианты своих возможных действий в надежде, что его рассуждения подтолкнут его в верном направлении, а сам в то время продолжал без страха продвигаться по залам и коридорам здания. Внезапно его ветровка зацепилась за ручку одной из дверей, заставив парня дёрнуться назад.       С тяжёлым вздохом Майкл попытался освободиться из ловушки. Он начал нервно дёргать ткань куртки на себя, однако это ему никак не помогло. Парень закатил глаза, а затем озадаченно осмотрелся по сторонам в попытке отыскать что-нибудь, что помогло бы ему выбраться из западни, не повредив одежду. И вот взгляд его заприметил одну весьма занимательную деталь интерьера. Майкл разглядел силуэт двери, которая, скорее всего, была запечатана некоторое время назад: на серовато-белой стене остались очертания прохода. Однако не похоже было, что дверь эту можно хоть как-то открыть, по крайней мере, ручки от неё видно не было.       — Ну не поверю я, что ты здесь просто так осталась. — Майкл сощурился и, нахмурившись, стал думать, как пробраться внутрь помещения за загадочной дверью.       Ума ему было не занимать, парень быстро «разгадал загадку» своей ловушки: одним чётким и ловким движением Майкл выдернул зацепившийся край куртки из хватки дверной ручки и двинулся к двери. Ощупывая и оглаживая шероховатую поверхность стены, он всё-таки заприметил тонкие, еле заметные линии, намекающие на то, что дверь всё ещё возможно открыть. Парень нахмурился. Его идея подтвердилась, оставалось только найти достаточно широкую щель, которую он сможет подцепить зубьями лома, чтобы вскрыть эту дверь.       К удивлению юноши, дверь открылась довольно легко и без скрипа, словно ей пользуются и по сей день. Нервно сглотнув, Майкл пробрался внутрь, вновь осматривая каждый дюйм незнакомого пространства. Минуя коротенький коридор, он замирает, когда оказывается в проходе между двумя импровизированными камерами пыток. К счастью, пустых. Однако тут явно кто-то бывал. Весьма подозрительно. Атмосфера напрягала, воздух сгущался, и от безумных мыслей и идей становилось всё труднее дышать. Афтон вполне чётко представлял, как здесь обходились с пленниками. В этом ему помогли видневшиеся повсюду пятна крови и ужасный запах, поднимающийся от пыльных полов. Жутко, страшно. А что, если Майкл и сам вполне мог оказаться здесь, прикованным к стене?..       Его напряжённые думы и страшные предположения прервал скрип двери, расположенной дальше по коридору. В проёме появился силуэт. Вошедший то ли от усталости, то ли от неожиданности не сразу обратил внимание на незваного гостя — только тогда, когда столкнулся с ним лицом к лицу. Он был чуть выше Майкла, всё такой же поникший, вечно уставший, с жуткими синяками под глазами, которые на фоне его общей худобы выглядели совсем скверно. Вообще, при взгляде на этого мужчину сразу становилось ясно, что со здоровьем у него не всё в порядке. Его болезненный вид, безумный взгляд и блеск его серебряных глаз повергали в ужас, заставляя душу леденеть. Майкл готов был поклясться: он не узнал бы родного отца, если бы не его — знакомый до боли — бешеный взгляд.       — Ты… — просипел Майкл, отшатываясь от мужчины.       — И почему ты в утробе матери не сдох… — всё таким же пугающим до дрожи в коленях голосом рявкнул Уильям, бросившись на сына с намерением придушить.       Его длинные холодные пальцы обвились вокруг шеи Майкла. Тёмно-васильковые глаза парня с неверием и страхом уставились на отца — сколько бы Майклу ни было лет, аура Уильяма по-прежнему его ужасала. В присутствии этого страшного человека у парня кровь стыла в жилах, дыхание становилось тяжёлым, тело напрягалось, а адреналин в небывалых количествах вырывался в кровь, увеличивая силу и скорость, улучшая реакцию. Сознание, уже травмированное прошлыми инцидентами с отцом, кричало о помощи, о том, что пора спасаться бегством, пока не поздно, пока под пальцами Уильяма ещё не захрустела гортань парня. Майкл начал сражаться за свою жизнь, пинаясь и пытаясь оттолкнуть от себя отца. Шея горела, а гортань ныла, сообщая о том, что любое неверное движение может стать для парня последним. Но он не сдавался, даже лёжа на земле, прижатый телом отца.       — Сначала та девчонка своим появлением все планы спутала, теперь ты, ублюдок… Тупые дети, вам здесь не рады! — всё с теми же безумием и злобой выкрикнул Уильям и крепче ухватился за шею сына.       «Та девчонка?..» — сознание Майкла, находящееся практически на грани смерти, всё же ухватилось за эту незначительную деталь, заставив тело парня бороться — поднять руки, ударить отца, скинуть его с себя и начать бить в ответ. В школьные годы Майкла Уильям ещё поддерживал какой-никакой контакт с сыном, и, насколько Афтону младшему известно, отец знал только одну девушку из окружения парня — его «подругу». Ту, которая изредка ночевала у них, которая приводила пьяного и разбитого Майкла домой и укладывала его спать, которая заботилась о нём и его младших так, словно они были её семьёй. Мари Нойштедтер, которую Уильям видел, наверное, не более десяти раз, на которую ему было совершенно наплевать… Однако его воспалённый мозг прекрасно запомнил её внешность и голос и воспроизвёл вновь ту самую картину, когда она избитая, без сознания лежала в его камере в своей же крови. Она ворвалась к нему в подполье, требовала объяснений и угрожала полицией… Мари сама попалась в его ловушку, но ей всё-таки удалось уцелеть, удалось не умереть от руки насильника. Уильям не стал бы упоминать её просто для красивого словца, а значит, за прошедший год ему и правда довелось встретиться с ней. Майкл уточнит это позже.       Извалявшиеся в грязи и пыли, с разбитыми лицами, они продолжали борьбу до изнеможения — вот Уильям с силой швыряет сына спиной в решётки, а вот Майкл ставит отца на колени и ударяет попавшейся под руку выроненной битой. Болезненные стоны, хрипы и кряхтение заполнили комнату, ставшую для них рингом. Но бой продолжался недолго: в полумраке сверкнуло серебром лезвие ножа, который вынул из кармана Майкл, но внезапный выпад отца обернул преимущество юноши против него — лезвие вошло под нижние рёбра парня, и комната наполнилась громким и ужасающим криком Майкла.       — Вздумал тягаться со старшими, щенок? — с безумным, словно у бешеного пса, оскалом процедил Уильям, загоняя лезвие в тело сына по самую рукоять. — Это место станет твоей могилой.       — Если я умру, то заберу тебя с собой, сукин сын! — рявкнул в ответ Майкл, зажимая рукой кровоточащую рану.       Уильям ненавидел собственное чадо, однако, глядя на Майкла, он словно в зеркало смотрелся: такой же острый ум, поразительные тактические навыки, умение найти слабое место и ударить по нему. Они оба были безумны, ненормальны, и оба были одинаково опасны. С тем же безумным оскалом, что и у Уильяма, Майкл вынул лезвие из своего бока, сдавлено вскрикнул, а затем вонзил его в ногу отца, не успевшего увернуться. Воткнув нож в бедро мужчины и с безумным наслаждением наблюдая, как из ноги Уильяма хлынула алая жидкость, Майкл провернул лезвие по кругу. Комната наполнилась животными криками, стонами и хрипами Афтона старшего. Он изо всех сил пытался дать сыну отпор, но так и не смог из-за полученной травмы и в конце концов, всё так же вопя от боли, упал на пол в кучу пыли и грязи. В карманах Майкла нашлись зажигалка и три мелких бумажки. Достав бумажки и свернув их трубочкой, он поджёг каждую и раскидал их по разным углам комнаты. Зародившийся его стараниями пожар начал распространяться с невообразимой скоростью, охватывая своим пламенем всё доступное пространство и окружая Афтонов.       — Твоя история закончится здесь, и если для этого мне придётся умереть вместе с тобой, то я готов, — злобно процедил Майкл, зажимая рану на боку и вытирая испарину со лба.       — Я не умру. Не здесь точно. Я всегда возвращаюсь… — кашлял Уильям, стоя на четвереньках. — Ты сгоришь в аду!       — Сразу после тебя. — Парень, ковыляя к выходу, без смущения показал отцу средний палец. Майкл шёл и оборачивался — следил за тем, чтобы Уильям не выбрался из объятого пламенем помещения.       Пожар с неконтролируемой силой охватывал всё большее пространство, поглощая остатки старого здания и превращая их в пепел. Майкл потрудился забаррикадировать ту странную, замаскированную дверь, чтобы отцу точно не удалось выбраться. Тяжело дыша, зажимая кровоточащую рану и медленно передвигаясь, парень всеми силами пытался побыстрее покинуть горящую пиццерию.       Тот способ, с помощью которого Афтон пробрался внутрь пиццерии, сейчас парню — в его-то положении — никак не подходил. Однако пламя подступало, обжигая Майкла своими пылающими языками, поэтому ему буквально за считанные минуты необходимо было найти новый путь. Продвигаясь к центральному залу, где можно было найти выходы ко всем частям заведения, Майкл внезапно и со жгучей досадой осознал, что практически все двери оказались завалены обломками. Не теряя времени, он вновь двинулся к разбитому окну, через которое сюда попал, передвигаясь медленным, тяжёлым бегом.       Добравшись до окна, парень поднялся на подоконник и, опираясь руками в безопасных местах — так, чтобы не порезать ладони — мягко перенёс на них вес тела, стараясь поскорее протиснуться через эту злосчастную лазейку. А за его спиной в то время вовсю полыхал огонь, пожар охватил уже всё здание, над крышей с изображением Фредди и надписью, от которой теперь осталось лишь несколько букв, возвышались мощные языки пламени. Афтон почти что справился, когда одна из его рук предательски соскользнула, и, выпадая наружу, Майкл задел осколок, вспоров себе живот. С болезненными криками он упал на землю, шипя от жгучей боли. Он медленно оттолкнулся ногами от земли, стараясь на спине отползти подальше от горящего здания. Оказавшись на относительно безопасном расстоянии, на котором до него не доберутся языки пламени, Майкл остекленевшим взглядом наблюдал за тем, как последняя ниточка на пути к его отцу — как и он сам — догорали в этом пожаре. Состояние парня было просто ужасным, и он быстро потерял сознание. Старая пиццерия располагалась неподалёку от жилых зданий, поэтому люди мгновенно заметили возгорание и незамедлительно вызвали пожарных, скорую и копов. Жизнь умирающего Майкла Афтона была спасена…