Чапман ред

      — Или ты прямо сейчас отвечаешь, или я тебя на месте прикончу, а труп дворовым псинам скормлю, — прошипел Павел Алексеевич, с ненавистью глядя на незнакомого высокого дяденьку. Ученица первого класса одной из воронежских музыкальных школ испуганно попятилась: она никогда не видела учителя таким разъярённым.       — В кого же ты превратился… — голос незнакомца прозвучал горько и с упрёком — так мама обычно реагирует на очередную проделку. Продолжение диалога девочка слушать не стала, испугавшись, что её словят за этим неприглядным занятием. Аккуратно, стараясь не шелестеть нотами, зажатыми в руках, ребёнок развернулся и поспешил уйти от малого актового зала, куда его послала учительница.       Было самое обычное утро понедельника. За окном снег забавно вертелся в свете фонарей, выл ветер, зато здесь было так тепло и уютно! Усевшись в огромное кресло, школьница принялась повторять урок. До занятия оставалось целых пятнадцать минут.       Щёлк! И вдруг стало темно. Малышка ойкнула. Мрак облепил её, как паутина. Не в силах пошевелиться, девочка сидела так, кажется, целую вечность, пока спасительный лучик голубоватого света не разорвал тьму.       — Испугалась? — знакомый голос окончательно успокоил её. С Антоном Андреевичем уж точно ничего не страшно! Мимо, сверкая фонариком от телефона, пролетел тот самый высокий дяденька, лишь мельком глянув на парочку. Наверное, тоже боится темноты и хочет поскорее на улицу. Там фонари с их добрым тёплым светом, там хорошо.       — Совсем нет! А… Если Вы к Павлу Алексеевичу, можно с Вами? Мне ему ноты передать надо лично в руки, учительница попросила!       — Разумеется, можно. Возьми меня за руку, — ученица доверчиво вцепилась в ладонь преподавателя. — Пробки выбило, наверное. Не переживай, скоро всё починят!       Антон Андреевич заглянул в зал, стараясь осветить помещение полностью. Что-то в темноте неприятно булькало; пахнуло чем-то солёно-металлическим, да так, что пришлось зажать носик. Учитель, кажется, тоже почувствовал что-то и распереживался — крепче сжал её ладошку.       — Слушай, хочу тебя попросить кое о чём, — голос враз стал каким-то колючим, и школьнице ещё страшнее. — Зажмурь глазки и постой так, считая вслух до шестидесяти. Договорились?       — Договорились. — Стало совсем не по себе, когда Антон Андреевич отпустил её ручку, и шаги стали удаляться. Дрожащим голосом девочка начала: — Один, два, три…       Она успела досчитать до пятидесяти семи, когда включился свет — она поняла это по ударившему в неплотно закрытые глазки свету. Учитель ринулся к малышке, крича что-то, но она увидела… Увидела всё.       Душераздирающий детский крик стал вестником горя. Ещё долго ребёнок будет вспоминать канареечно-жёлтый свитер убегающего через запасной выход человека, а ещё мёртвое тело Павла Алексеевича, в неестественной позе валяющееся на паркете, и невероятно красную кровь, хлещущую из его горла, будто желающую заполнить собой весь зал, и этот отвратительный металлический запах.