Чапман ред

      — Я сейчас закричу, — дрогнувшим голосом произнёс Антон. Внешне он, казалось, абсолютно спокоен; лишь тело его было неестественно напряжённым. — Я закричу, и соседи вызовут полицию.       — Так она это… Уже здесь, — фигура наконец вышла из тени, пианист выдохнул истерично — и обмяк, словно тряпичная кукла. Арсений недоумённо покосился на паренька: да уж, повезло со свидетелем. Сразу видно, человек с холодным умом, по пустякам не переживает. — Вы чего?       — Я чего?! Это вы чего! — возмущённый голос Антона прозвучал громко и пискляво — верно, от испуга. Только сейчас до стража порядка дошло, как всё выглядело со стороны. Вскинул руку с пистолетом, чтобы незадачливую голову почесать — Шастун тут же ринулся вперёд, желая выбить оружие из рук «нападающего»; правда, споткнувшись о торчащую из асфальта арматуру, тут же рухнул на землю прямо под ноги полицейского. — Ну помогите же, ради Бога. Стал и стоит. Испугал человека и ноль реакции.       Закатив глаза, Арсений таки подал руку учителю. Умилительнейшая картина: Антон напомнил ему котёнка, который нападает на взрослую кошку, но в итоге путается в собственных лапах. Тот, кстати, почти привёл себя в порядок и имел теперь самый невозмутимый вид. «Ну точно котёнок», — усмехнулся про себя Арс и этой шутки испугался. С каких пор он вообще думает о том, как выглядят свидетели?       — Извините, если испугал. Вообще-то я здесь для защиты, но она, похоже, вам не нужна, вы неплохо справляетесь сами.       «Вот ведь язва», — подумал про себя Антон. Следователь тем временем продолжал:       — Волкодавы опасны. Я предполагал, что они решат убрать единственного свидетеля, но вам, видимо, повезло. Здесь не было никого, пока я стоял.       — Возможно, они не настолько идиоты, чтобы идти на человека, размахивающего пистолетом направо-налево, — фыркнул Шастун, но тут же осёкся. Только сейчас до него дошло, насколько опасной была ситуация; до этого были лишь туманные предположения, фантазии, сейчас же, явно представив на месте полицейского бравого молодчика, парень едва подавил полный страха стон. — И всё-таки спасибо за то, что вы весь такой опасный мужчина, — добавил пианист уже спокойнее. Попов усмехнулся, глядя на парня покровительственно.       — Пожалуйста, всегда готов. Можете меня отблагодарить.       — Как это? — сюжеты многочисленных гейских фанфиков, которые в своё время тоннами поглощал Антон, мгновенно всплыли в памяти, и парня передёрнуло.       — Увидите что-то подозрительное в школе или услышите — сразу звоните мне. Знаю, уже просил вас об этом, но всё-таки… — Арсу не прилось договаривать фразу — Шастун уже принялся активно кивать, продвигаясь при этом потихоньку к двери подъезда.       — Обязательно. Номер у меня есть, не переживайте, чуть что — сразу к вам, Арсений… — запнулся пианист, и следователь услужливо подсказал:       — Сергеевич. Но лучше просто Арсений.       — Сразу к вам, Арсений, — послушно договорил учитель. — Что же, тогда до свидания?       — До свидания, Антон Андреевич, — с каким-то неясным даже самому себе сожалением произнёс Попов.       — Просто Антон, — от этого уточнения по лицу полицейского расплылась довольная улыбка. Всё же есть в этом молодом человеке что-то, заставляющее заботиться о нём, тратя при этом собственное время. Конечно, никто его не присылал сюда специально — Арсений по собственной воле после работы пришёл сюда и стоял, ждал неясно чего или кого. А впрочем, чем ещё ему заниматься? Домой идти, как обычно, не хотелось — там опять невкусный горький кофе, и эти мерзкие грязно-зелёные стены, будто на работе их мало, и этот холодный свет ламп — казённый какой-то, неродной. И самое главное — там пусто. Нет ни человека, который ждал бы возвращения Арса, ни кота, ни рыбок даже, — совсем никого. И так остро захотелось ему сейчас приятного общества, чтобы просто поговорить с кем-то — пускай даже о работе.       Да, Арсений Попов был одинок последний десяток лет. Друзья времён студенчества давно расползлись по отделениям воронежской полиции, и совсем потерялись, да и они никогда не были так близки ему, как… Паша. «Ёбаный мудак», — выругался про себя злобно, и пара слезинок скатилась по гладко выбритому лицу следователя. Ведь всё могло сложиться совсем иначе, не будь Паша таким неуёмным, а он, Арсений, таким принципиальным. Ну вот, на душе теперь совсем гадко от этих мыслей.       И всё же пора домой. Стоит выспаться перед тяжёлым рабочим днём — раскрыть это преступление стало делом чести. Паша, несмотря на всё своё ублюдство, не должен остаться неотомщённым.

***

      Вопреки популярной фразе, утро Антона Шастуна началось с кофе. Всю ночь парню снились кошмары, где бледный Павел Алексеевич вставал с липкого и удивительно яркого от крови паркета, и эта кровь капала с тела, пачкая новые кресла и идеально выглаженный пиджак коллеги, и он, коллега, хрипел, силясь сказать что-то, но получалось лишь бульканье. Странно, но у Шастуна возникло ощущение, что у мужчины всё же вышло что-то сказать, но что? Он не помнил. Да и какая разница, если это лишь кошмары, верно?       И всё же было в этом сне что-то важное. Шестое чувство подсказывало, что стоит поднапрячься и воспроизвести в памяти слова погибшего Павла Алексеевича, но было не до того — Антон катастрофически проспал, так что, не допив даже кофе, швырнул кружку на комод, стоящий прямо у входной двери, и выбежал из квартиры.       День прошёл как обычно, разве что детей было значительно меньше. В разговорах с другими учителями тема произошедшего в стенах школы убийства тактично избегалась, а малый актовый зал на время закрыли на ключ и опечатали — с обеих сторон причём. Лишь под конец рабочего дня пришлось вспомнить о происшествии, когда пришли друзья погибшего сообщить о месте и времени похорон.       Было ли это странным? Нет. У Воли, насколько было известно коллективу, не было ни родителей, ни девушки — никого, кроме этих двоих из ларца. Они действительно были похожи друг на друга: оба низкого роста, одинакового телосложения, — даже глаза были одного и того же цвета: карего. Временами Антон даже путал Диму и Сергея, будучи знакомым с ними шапочно — Павел Алексеевич не подпускал к себе и своему окружению Шастуна слишком близко, хотя из всех коллег явно выделял именно его. Они вместе курили (в носу засвербил тонкий табачно-ягодный аромат чапман ред — любимых сигарет Павла), изредка встречались в городе, чтобы выпить кофе и обсудить последние новости в мире классической музыки, но не более. Большего Антону и не нужно было.       Похороны состоятся завтра. Где-то на периферии сознания мелькнула мыль о том, что этот человек — его наставник, человек, буквально сделавший из неопытного мальчишки профессионала, — завтра будет погребён под землю. И пускай они никогда не были так близки, чтобы называть друг друга братьями, всё же Антон мог назвать его другом.       Но это были лишь мысли. Шастун, как ни странно, не чувствовал сейчас ничего, кроме лёгкой грусти и непонимания: за что? За что убили этого безобидного мужчину?       — Без понятия, — мрачно ответил на вопрос Матвиенко. — Хотел бы я знать. Полиция разберётся, наверное.       Поразительное спокойствие. Ладно он, Антон, который не был особо близок с убитым, но ближайший друг, у которого на лице не то что эмоций нет — полное безразличие? Особенно контрастно это смотрелось на фоне убивающегося Димы Позова с краснющими глазами, опухшим лицом и ссутулившейся фигурой — он будто ещё больше усох. «Наверняка ему больно, просто скрывает», — подумал пианист, но что-то в этой фигуре не давало ему покоя; подумал и набрал номер Арсения Сер… Арсения. Просто Арсения.       — Слушаю, — усталый голос на проводе заставил сжаться сердечко эмпатичного Антона. С самого начала парень понимал, что следователь не такой уж камень, каким, вероятно, хотел казаться сослуживцам и свидетелю. Уж больно пронзительно тот смотрел на мёртвое тело в актовом зале тем утром, да и предостережения, которые полицейский давал Шастуну, звучали как-то… Мягко. Даже заботливо.       — Это я, Антон, — произнёс пианист, внезапно оробев. — Свидетель. Вы просили позвонить, если я что-то замечу, или услышу, или что-то такое.       — Да, — оживился голос. — Помню, конечно, вас, Антон. Давайте встретимся и поговорим, не стоит по телефону обсуждать такие вещи. Где вам удобнее?       — Вообще, у меня дома, — честно признался Шастун. Ехать неизвестно куда, чтобы сказать пару предложений — не очень перспектива, тем более, после рабочего дня. «Ему надо — пускай и приходит», — с ноткой злорадства подумал парень. Ещё не улеглось утреннее происшествие с пистолетом в буйной памяти музыканта, так что угрызений совести он не испытывал.       — Договорились, — удивительно легко согласился Арсений. Неужели у них настолько мало информации, что полиция готова сорваться ради малейшей крупицы в квартиру к возможному убийце? Антон вовсе не был дураком и понимал, что входит в число подозреваемых; а может, он единственный, кого «разрабатывают». Неудивительно. Но ему и бояться нечего. — Буду через полчаса.       — Хорошо, — не дослушав даже ответ, следователь сбросил звонок. Вот свинья невежливая! Антон раздражённо хмыкнул самому себе.       …Вроде всё как обычно. Шастун неторопливо разулся, снял куртку и направился было в кухню, как дёрнул его чёрт глянуть на комод. Вот журналы валяются в хаосе, вот перчатки, вот кружка, которую он оставил здесь утром. Ничего странного. «Ты себя накручиваешь, Тошенька», — попытался себя успокоить пианист, но в животе что-то пульсировало, и ноги стали ватными внезапно. Может, волнение перед приходом полиции?       И тут внутри всё похолодело. Кружка. Перед его уходом кружка с недопитым кофе стояла ручкой направленная в сторону зала и прямо посередине комода, сейчас же она балансировала на самом краю, и ручка смотрела на кухню. Бах! — и она таки упала, некрасиво разлетевшись на несколько черепков, но это не волновало Антона. Нос уловил аромат — чужой какой-то, незнакомый, пыли и шипра.       Он здесь не один.