Сладкая жизнь

— Зла-а-а-ая…       И голоском таким нежным-нежным, как если бы он сказал тебе «люби-и-и-имая». — Жесто-о-окая…       Сидя на кухне как есть, в пижаме и с вороньим гнездом блондинистых волос, закрывающим неумытые глаза, Майки безбожно нудит. И если сейчас не пойти ему на уступки, будет ныть ещё минимум три с половиной минуты — это если верить Кену, который однажды потехи ради засёк время, чтобы проверить, что в очередной раз кончится раньше: его терпение или другово «Хочу!». — По сравнению с тобой, дорогой мой, я просто ангел во плоти. — Жа-а-а-адная… — И это мне говорит человек, в одну рожу влупивший целую миску начинки для тайяки? — Я хотел есть, — беззаботно отзывается наглый мальчишка, пожимая плечами. — И ночью вспомнил, что ты оставила в холодильнике много джема анко. Так, как ты, его никто не приготовит — ни дедушка, ни Эмма не умеют. — Хорошо бы ты ещё вспомнил, что сегодня у тебя вечеринка, на которую приглашена вся верхушка Тосвы и их замы, — ворчишь ты, проворно очищая от кожуры апельсины. — Ты сожрал всю начинку для тайяки, Манджиро! Я вчера три килограмма красных бобов купила, а ты за одну ночь смёл все! — И было очень вкусно! — заверяет Сано, вероятно, надеясь, что комплимент тебя задобрит.       Надеется напрасно, с мрачным удовлетворением думаешь ты. Слишком много сил было вложено в будущее бисквитное лакомство, и теперь ему не суждено быть законченным из-за прихоти Великого и Ужасного Манджиро Сано, который в домашней обстановке даже не потрудится завязать шнурки на ботинках. Который сейчас сидит за столом, не сводя глаз с разложенных на гладкой поверхности апельсинов, мягких половинок-рыбок и упаковок с жирными сливками, которые ты в последний момент притащила ради спасения сегодняшнего вечера. Надо же найти какую-то альтернативу погибшему десерту! А если не найти, будет жутко стыдно перед ребятами… — Ты же знал, что заявится большая толпа народу! Мы с Эммой с вечера бисквиты испекли, а чем теперь их наполнять? Хоть бери да воробьям скармливай.       До этого худо-бедно притворяющийся пристыженным Майки мгновенно оживляется. — Мне скармливай! Давай сюда! — Перебьёшься, — отрезаешь ты, разрывая давно остывшую выпечку на кусочки. Раз не будет тайяки, значит, будет сливочный десерт на бисквитной крошке. — И так уже наелся за всех. — Мало, — следует краткий ответ. — Жди начала вечеринки — все, что могу посоветовать. — Ну да-а-ай! — напирает Манджиро.       И строит, зараза, самую милую моську, на которую только способен. Занятно: ему даже стараться не надо, и так чует, что скоро неприступная крепость по имени (Твое имя) не выдержит и ты сжалишься. Ведь «Ты же меня любишь!». Увы, тут он прав. Быть навечно связанной с Майки сам бог велел — ещё с того самого дня, как твоя семья переехала в соседний от додзё семьи Сано дом и твои родители завели знакомство с пожилым мужчиной, обучающим разного возраста оболтусов боевым искусствам. А ты — с его внуками, которым суждено было стать неотъемлемой частью твоей жизни. А если точнее, одному нагленькому и беспардонному парнишке, который при первой же беседе заметил, что от тебя пахнет шоколадкой и заявил, что «заберёт тебя себе».       Шиничиро, да пребудет его душа в раю, был готов на радостях заметать дорожку перед тобой каждый раз, когда ты являлась в их дом — Майки намертво прилип к тебе с самой первой встречи, в мыслях поставив перед собой твердую цель: «Я женюсь на (Твое имя)!». Нет, не так. «Я побегу за (Твое имя) на край света, если мне удастся её туда загнать». Это было эгоистично со стороны обоих братьев: один счастливо избавился от навязчивой компании младшенького, второй буквально занял собой все твоё личное пространство. Но только тебе было известно, каким ранимым может быть младший Сано — перед кем ещё бы он пролил такое количество слёз, когда умер тот, кого он боготворил? Чужим такие слабости не показывают…       Эмма, хоть она выражала это куда сдержаннее, тоже была рада — ей, всегда окруженной мужчинами (и это если еще не считать учеников её деда), подчас безумно хотелось с кем-нибудь поболтать о нарядах, милых вещах или же просто посплетничать о парнях. Так что дни, когда твои родители уезжали в командировки, а дедушка Сано, доказывая, что диктаторские замашки в их семье передаются по наследству, безапелляционно заявлял, что на это время ты поживешь у них — «А то одна дома, Токио — не деревня, рядом куча подростков, а ты девочка!» — были для неё праздниками. Ну и, возможно, еще для кое-кого… Да, тут старик явно просчитался, вместо защитного бункера подсунув тебя под самую дверцу клетки зверя, который намного хуже всего того, чего он велел тебе опасаться. — (Твое имя)-чи-и-ин…       Этим тихим и вкрадчивым тоном Майки всегда ознаменовывает Желание. Неважно, какого характера — ты и так знаешь, что оно всегда будет связано с тобой. К тому же, его поистине звериное чутьё служит ему огромную службу: он всегда нападает продуманно, когда рядом никого нет, и так уверенно, что ты даже возмутиться не успеваешь. А может, и не хочешь? Да и как такому отказать можно? — Да подавись!       Ободрённый своим успехом, Манджиро, как выжидавшая в засаде собака, ловит летящую в него половину апельсина у самого лица и жадно вонзает в неё зубы. Несколько минут понаблюдав, как он обсасывает каждую косточку, ты наконец задумчиво изрекаешь: — И почему я всё ещё с тобой встречаюсь?       Но тут же, пользуясь моментом, пока его рот занят, поскорее сгребаешь остальные нарезанные апельсины с разделочной доски в миску и принимаешься за взбивание сливок с сахарной пудрой. Только бы успеть. Только бы успеть, пока не услышала… — Ещё!       Так и знала. — Хочешь получить ещё — помогай мне украшать десерт. Банку с засахаренными вишнями возьми — там, на полке стоит — и давай мне по ягоде.       Этот прием возымел успех, но ненадолго. Пока ты раскладывала по высоким креманкам слои крошек бисквита, сливки и апельсины, твой ненаглядный нашел себе другое утешение. Даже изобрел новый удобный способ украшения десерта. Выдавая тебе по ягодке, следующую он неизменно глотал сам. Одну — тебе, вторую себе. С одной простимся, второй угостимся. Одну отдадим, вторую съедим… — Эй!       Вырываешь банку из загребущих рук Манджиро и гневно смотришь в плутоватые черные глазёнки, которые мгновенно подернулись пленкой обиды. Этот парень неисправим! — Ну ведь они же такие вкусные! — А я больше не дам! — Ну почему-у-у? — Потому что парни обидятся, если мы ничем их не угостим. — Но я же твой парень! И я тоже обидеться могу, если ты не подумала! — И что? — Не дай мне обидеться! Поделись ягодкой, (Твое имя)-чи-и-ин, — с убийственной серьезностью предлагает Сано. Даже волосы с лица наконец убирает, чтобы показать тебе насколько эта ситуация сейчас близка к вопросу жизни и смерти. — Ну и что мне за это будет? — о, прогресс, раньше ты сдавалась на второй минуте, а прошло уже семь…       Манджиро картинно призадумывается, а затем поднимается с насиженного места и подходит со спины вплотную. — М-м-м… Я тебя поцелую! — умильно тянет он, в то время как его шаловливые лапки тянутся к твоей талии.       Прежде, чем ты отвечаешь, он запихивает в рот оставшуюся у него в руке вишню и разворачивает тебя к себе лицом. Его губы испачканы в апельсиновом соке и немного липкие от вишни, но блондин ведет себя так, будто это на твоих губах осталась сладость: часто, как котенок, лижет, точно собирает какой-то одному ему известный вкус, заставляя тяжело и обрывисто задышать. Дверь кухни открыта, вот-вот зайдет либо Эмма, либо господин Сано…       Меж делом в поцелуе вы передаете друг другу ягоду, пока Майки не надоедает эта игра и он не глотает её. Вот ведь… даже сейчас не хочет поделиться. Ну и ладно, тогда ты съешь хоть одну ягодку сама… И только тут осознаешь, что рука, в изгибе которой была зажата банка с вишнями, уже давно запуталась в лохматой шевелюре. А… А где?! — Ма-а-а-а-анджи-и-и-иро!!!!!       В следующий миг кухню оглашает торжествующий хохот, а еще через секунду коридор грохочет под бешеным топотом босых ног, словно кто-то запустил на подмостки стадо слонов. Охнув от неожиданности, ты пускаешься за воришкой в погоню раньше, чем понимаешь, что твои ноги сдвинулись с места. — Майки, скотина!! — Ага-а-а! Попробуй отбери! — Майки, дай сюда ягоды, жлобище ты такое! У-у-у, поймаю — голову оторву! — А какую именно, м-м? — Манджиро, пошляк! Немедленно вернись! И закрой рот!       Что ж, этот бой проигран. Но не война. Потому как даже Манджиро не знает, что на экстренный случай (вот такой, к примеру) ты принесла с собой ещё одну банку засахаренных вишен... А Майки, стремительно петляя по дому в надежде заманить тебя в свой гараж, хитренько улыбается. Уж он-то знает, что вторая банка давно и надежно спрятана у него под кроватью, и сейчас её даже можно использовать. Эмма совершенно не умеет хранить тайны.       И никто уже не замечает Дракена, как раз просунувшего голову в дверь черного хода. Опять пришел раньше времени… Чертова привычка. К такому приветствию Кен оказался совершенно не готов. Он провожает ошарашенным взглядом бегущую по коридору процессию, затем потрясенно бормочет: — Ни фига себе у вас тут брачные игрища… И, под шумок стянув со стола лишнюю дольку апельсина, уходит в сторону комнаты Эммы. А что, Дракен тоже рад. Ведь ему хуже горькой редьки надоело слушать фантазии Майки на тему (Твое имя) и горы сладостей, которые тот бы съел – её собственного приготовления, с ней вместе, с её тела… Так, нет, стоп. Извращенность лидера Тосвы нельзя допускать до статуса заразной.