Сладкая жизнь

      Экзамен на чунина — пора, когда в Коноху слетаются не только представители разных деревень и стран. Это еще и хлебное время для бродячих торговцев, спекулирующих на наивных людях, которые никогда не покидали пределов родной деревни, и продающих им ничего не стоящие безделушки вкупе с не очень качественной иностранной едой втридорога.       Ты прекрасно это знала. Как и то, что заветная коробочка рахат-лукума прямиком из Суны, стоившая тебе с утра триста рьё и получаса, за который пришлось торговаться с пронырливым стариком, чтобы он снизил цену, является твоей личной маленькой местью за то, что твоего отца не пощадили во время последнего конфликта между Страной Огня и Страной Ветра. — Вот так-то. И что хотите, то и делайте. Подавитесь своим раменом…       Его единственной виной было то, что он был родом из Суны — вот и отправили на передовую первым, когда обнаружили разбойничье гнездо прямо на границе. Кто знает, может быть, даже в надежде, что он не вернется... Он и не вернулся. А вы с матерью остались в Конохе — ни уехать, ни сбежать, ни возмутиться: имя Данзо Шимуры наводило ужас уже только первым звуком. Да если и сбежать, куда ты денешься… Отныне вы чужие в обеих деревнях. Мама, правда, до сих пор готовила рахат-лукум в память о тех днях, когда вы еще были счастливы втроем, однако её неумелое подражание невозможно было сравнить с оригиналом.       Расположившись в километре от деревни на широком плоском камне — как раз в том месте, где лесной ручей превращается в речушку, впадающую, в свою очередь, в широкий канал, который протекает рядом с главной улицей Конохи, устраиваешь коробочку на коленях и уже предвкушаешь таяние сахарной пудры на языке… Когда за спиной слышится шорох, перекрывающий собой журчание воды, и на гладкую прохладную поверхность падает чья-то тень.       Мысленно сетуя на то, что кто-то пришел и сломал твой редкий кайф, поднимаешься с камня и буквально вплотную сталкиваешься с красноволосым мальчишкой с кандзи «Любовь» на лбу и хмурым взглядом, прошивающим насквозь не хуже ледяной иглы. Судя по одежде и протектору, красующемся почему-то не на голове, а на ремне от огромной тыквы за спиной, не местный. А уже из себя невесть что строит: руки, видите ли, скрестил, а видок — в гроб краше кладут. Ну и синяки же у него под глазами… И только встречаясь с ним взглядом, ты впервые морщишься — настолько пустых и мертвых зрачков тебе ещё встречать не доводилось.       И вдруг понимаешь, что именно в личности незнакомого мальчишки захватило твое внимание — знак на протекторе. Символ Суны… Твой отец хоть и поселился в Конохе, свой старый протектор все равно сохранил. Дальнейший вариант развития событий созревает в голове быстрее, чем успеваешь хорошенько его обдумать, и ты вопросительно приподнимаешь брови, приглашая незнакомца заговорить первым.       Гаара же прожигает угрюмым взглядом незнакомку, посмевшую так нагло занять единственное место в этой чужой деревушке, где он мог побыть один, и прикидывает, как далеко его песок закинет чужое тело. — Чего тебе? — Он не сразу соображает, что вопрос адресован ему, а ты делаешь мысленную пометку, что этот не из разговорчивых. — Я… — Громче говори, я ж тебя не слышу. — Здесь всегда сижу я, — злобно шелестит Гаара, и непонятно, действительно ли это он, или это песок в тыкве беснуется.       Поднявшись с камня (вот так, теперь вы одного роста и это тебе нравится больше), вздергиваешь брови домиком. — Камень не подписанный. — Я сказал, здесь всегда сижу я. Ты мешаешь. — Ты меня и не услышишь. У меня есть дела поважнее, чтобы тебе мешать, — в подтверждение своих слов машешь расписанной коробкой. — Эй. Ты меня не слышала? Беги отсюда, иначе я…       Его упрямство начинает раздражать. Но и отступаться от спонтанной цели — съесть в знак протеста любимое лакомство не с кем-нибудь, а с заезжим гостем из Суны — слишком не хочется. — Слышала! О, я все прекрасно слышала! — упираешь руки в бока и дерзко смотришь в ответ. — Кроме одного слова: привет!       И вслед за тем ты улыбаешься.       Улыбаешься.       Улыбаешься ему.       У Гаары на минуту земля уходит из-под ног. Эта… Эта… Она его не боится. Она не удирает. Она не плачет и не кричит. Она… с ним поздоровалась? Она… рада его видеть? Он все еще молчит, когда она спрашивает его — вопрос доносится до ушей как сквозь грохот песчаной бури: — Но если ты уступишь мне половину этого камня, я уступлю тебе половину рахат-лукума в этой коробке. Хочешь?       В животе предательски урчит. Гаара ненавидит собственный желудок, Гаара ненавидит запах сахарной пудры и солнца, Гаара ненавидит хитренькую улыбочку на незнакомом девичьем лице. Ты же, в упор не замечая, под каким немыслимым углом изломились надбровные дуги мальчишки, плюхаешься обратно на камень, раскрываешь вожделенную коробочку и протягиваешь ему. Он с минуту сверлит ту взглядом, как злейшего врага, но в конце концов не выдерживает. Бледные пальцы выуживают один мягкий и упругий кубик — насыщенно-желтый даже сквозь сахарную пудру, и он засовывает его за щёку. — А чего так скромно? Бери еще!       Шукаку внутри подозрительно молчит. И тогда парень впервые сдается (и впервые даже без боя!), бесшумно присаживаясь рядом с тобой и на этот раз загребая пальцами уже от души, целую горсть.       Лакомство, которое Гаара уже несметное количество раз видел на прилавках шумных базаров родной деревни, но не смел попробовать ни кусочка, приятно растекается на языке, и он позволяет себе закрыть глаза. Яшамару не поощрял поедание сладкого, а попросить его (как и собственного отца) купить такую мелочь Гаара тогда еще стеснялся. Хотя забавно — подойди он сам к прилавку, его точно нагрузили бы всякой всячиной и даже денег бы не спросили. Лишь бы отошёл.       Ты же, ободренная такой реакцией, пускаешься в длинные и пламенные рассуждения о вкусах рахат-лукума. И все равно, что гость слушает вполуха. – ... медовый и фруктовый слишком приторные, а после орехового приходится чистить зубы. Вот розовый очень даже вкусный — у вас какой-то специальный сорт роз для этого выводят? У нас роз много, но вот рахат-лукум готовят только те, кто раньше был в Стране Ветра или кому какой-нибудь правдой или неправдой достался рецепт. Хотя, о чем это я, ты у себя в Суне, наверно, каждый день его ешь. Тебе какой нравится больше? — и Гааре хочется закричать, что нет, он не ест его каждый день, и это вообще первый раз, когда он его пробует! — Мама недавно попыталась сделать еще рахат-лукум в домашних условиях, но заменила крахмал яичным белком, — доверительно сообщаешь ты. — Хотя ты, как житель деревни, из которой эта штука к нам пришла, наверно, скажешь, что это было бредовой идеей. — Яичным белком, — эхом повторяет Гаара, прошивая взглядом оставшиеся кубики. — Ага. Но для этой сладости такая подмена оказалась не очень хорошей. — Яичным… — Ну а что, в Суне кур нет, что ли? — искренне изумляешься ты. — Нет, — медленно отвечает Гаара, перебирая в уме все улицы Суны и силясь вспомнить, не встречал ли он в каком-нибудь дворе клетки. А затем, невесть почему, добавляет: — Но у нас есть цесарки.       Слова из себя приходится выдавливать, а горло после них свербит так, словно туда затолкали наждачную бумагу и щедро присыпали все тем же песком. Так что он спешит «заесть» неприятное ощущение следующим кубиком и, всем собой переживая каждое, хоть и малейшее изменение вкуса, внезапно понимает, что не понимает. Вроде и не спит, но в то же время ему словно впервые за долгое время снится спокойный и легкий сон. — Эй. Э-эй! Не спи, подавишься!       Гаара открывает глаза (когда он успел зажмуриться?). Стряхивает с пальцев сахарную пудру. А про себя думает, что когда окажется в родной деревне, обязательно купит себе рахат-лукум. И съест всю коробку один. Впрочем, эту мысль от себя отгоняет раньше, чем она успевает окончательно сформироваться в голове, рывком поднимается на ноги и, не поблагодарив, плетется к арене для поединков, попутно запихивая руки в карманы. Он еще не успевает скрыться за углом, как перед тобой вырастает другая фигура. Наруто, появившись буквально из ниоткуда, хватает тебя за плечи и трясёт: — (Твое имя), почему ты ушла с последнего поединка? Я тебя обыскался, ты ведь обещала, что посмотришь, как я уделаю Кибу! Это невозможно описать словами, даттебайо! — Сижу здесь, никого не трогаю, наслаждаюсь редкой минутой спокойствия. Рахат-лукумом вон угощаю, — ты оборачиваешься в ту сторону, куда устремился красноволосый мальчишка, но его уже нигде не видно. И только песок, миниатюрными барханчиками завивающийся по каменистой дорожке, дает подсказку, кто здесь только что сидел.       Пару минут Наруто потрясённо разглядывает тебя, словно решает, верить или нет, а затем пробка вылетает из бутылки, и он орёт на весь подлесок: — (Твое имя), да ты хоть знаешь, кто это был?!! И ты еще жива?!!!