Сладкая жизнь

      Второй и третий гвоздь в бедре нужно было заменить месяц назад — не помогла ни патологическая бережливость, ни зачатки скупости, заставляющие считать каждый рин*. Более того, за них настигла даже расплата: по дороге ты успела проклясть последнюю сорок семь раз, а еще двадцать пять — собственную гордость, которая не позволила согласиться на уговоры коллег и подбила поплестись в Деревню Кузнецов самой, без посторонней помощи.       Едва не воя от досады и боли, тысячей иголок вонзившейся в затекшую ногу, доползаешь до дома Теччина Теччикавахары и без сил шлепаешься на влажную землю под навесом, на каких-то пару сантиметров промазав мимо деревянных подмостков веранды. Престарелый слуга выходит на шум и привычно склоняется в приветственном поклоне, сверкнув в свете фонаря лаковой маской: — Господин Теччикавахара отлучился в лес за лекарственными травами несколько часов назад. Он будто чувствовал, что вы сегодня придете. Как только он вернется, я поставлю его в известность о вашем прибытии. Котецу я тоже позову, мы подготовим комнату и заварим чай. А сейчас я очень прошу вас посетить наш горячий источник: не пожалеете, боль как рукой снимет. — Ками-сама… Все-таки опоздала.       Обессиленно приваливаешься к деревянной балке и утыкаешь безутешный взгляд в мерцающие над шапками деревьев созвездия. Только эти два человека, исчезнувшие именно тогда, когда больше всего были нужны, сохраняли в тебе желание жить дальше. Один славился умением ковать мельчайшие, но с тем и прочнейшие детали во всей Японии, а второй был потомком человека, создавшего боевую куклу Ёриичи Зерошики. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающее сконструированный ими двумя протез, который ты носила вот уже четыре года, никогда не создаст кто-либо другой.       Кое-как доковыляв до первого же источника, стряхиваешь одежду, распутываешь ремни, которыми замена правой ноги приторочена к твоему телу, и, разогнув стальные прутья вокруг бедра, выпутываешь плоть из капкана угрожающе топорщащихся гвоздей. Так и есть: вся нога в крови и опухшая. Как бы не началось нагноение… Испугавшись собственных мыслей, поспешно соскальзываешь в воду и тело мгновенно начинает щипать. — Так и знал, что ты будешь здесь.       Ровный, ничего не выражающий голос в тишине поляны все равно оглушает. Рывком погрузившись в воду по подбородок, возводишь настороженный взгляд на нарушителя спокойствия. Даже здесь от него спасу нет! Сидит, скрестив ноги, на большом камне, с которого открывается прекрасный вид на весь бассейн, одной рукой придерживает покоящийся на коленях маленький фурошики* с узором из цветков сакуры. — Ты не рада меня видеть?       Ответить ему честно чревато. Промолчать — тоже. Соврать не захочется. — Муичиро-сама. Зачем вы здесь? — В последней схватке с демонами мой меч зазубрился. Я пришел к Канамори-сану, чтобы он заточил его заново. Но какая-то часть меня все равно надеялась, что я застану в деревне и тебя. — с этими словами он бесшумно спускается с камня и садится на корточки уже у самой воды. От твоей головы его фигуру отделяет всего полметра. — Эй. Посмотри на меня?       Глупая ситуация. Ты старше его лет на пять, но все равно используешь исключительно уважительные суффиксы, стоит Столпу Тумана с тобой заговорить. И видимость раболепства остается, и фамильярности не допускаешь. Хотя видит Ками, будь только выбор, ты бы вообще обходила его десятой дорогой. На Муичиро Токито у тебя и глядеть спокойно не получалось — в памяти сразу всплывали обидные до слез «Бесполезная», «Медлительная», «Надоедливая», «Недоделанная»... Как будто ты сама не знала! Твое положение в организации Истребителей демонов было, наверное, чуть более плачевным, чем у Аой Канзаки. Хоть ты и прошла последний отбор на горе Фуджика-Санеяма, первая же миссия окончилась катастрофой — агонизирующий демон сожрал твою ногу в один присест, и ты чуть не умерла от потери крови. Было все: нежелание жить, ненависть, зависть к тем, кто мог ходить сам и не просить подмоги… Целых три месяца ушло, чтобы научиться ходить с костылем, пока глава семьи Убуяшики не посоветовал посетить Деревню Кузнецов. Надо отдать им должное, Теччин и Котецу мало того, что вызвались помочь сами, но и совершили невозможное: о прыжках по деревьям и крышам домов речи по-прежнему не шло, а вот передвигаться ты, после того как получила их подарок, смогла так же, как и до травмы.       И все-таки ты привыкла считать, что с тех пор время для тебя остановилось, ведь о миссиях пришлось забыть. Не охотник, но и не какуши. Нечто среднее. Аой периодически утешала: в поместье Убуяшики забот всегда полно, а значит, достаточно способов кому-нибудь пригодиться. Только вот у нее, помимо сильной покровительницы, имелось две здоровых руки и две ноги, а значит, и проку от подруги даже в такой простой работе, как готовка и уборка, было больше. Тебе же доводилось прислуживать разным людям, но из всех именно Муичиро Токито стал настоящим проклятием. Почему он выбрал тебя мишенью для оттачивания своего пренебрежения? Ты бы не удивилась, узнав, что он этого и не помнит. Да что там, это создание забывает, что говорит, уже через секунду!       Следующая реплика вырывает из раздумий неприятным холодком сомнения: — Когда я был здесь в последний раз и сражался с Высшей Луной, я вспомнил: первым, что я увидел, когда впервые очнулся в поместье Убуяшики, было твое лицо. Ты ухаживала за мной, пока я не смог встать и взяться за тренировки.       Подумать только, а сама ты об этом забыла. И он тащился сюда, только чтобы тебе об этом сказать? — Это была моя прямая обязанность, — как реагировать на внезапное откровение, непонятно. — Но еще я вспомнил, что так тебя и не отблагодарил, — наконец озвучивает причину своего присутствия Столп Тумана, и, осторожно уложив фурошики рядом с твоими формой и хаори, развязывает его.       Из вышитой ткани показываются пять маленьких кругленьких пирожков. Муичиро раскладывает их аккуратным кружком, нечаянно придавливает один пальцами и легкий ночной ветер доносит до твоего носа аромат ямса и каштановой пасты. — Танджиро-кун сказал, что мне стоит наверстать то, что я не сделал, когда и сердцем, и душой был своим братом, а не самим собой. Он говорил, что я должен прожить свою жизнь, полагаясь на то, что думаю я, а не на то, что слышал от других. А для начала посоветовал с тобой поговорить. Так что я купил их по пути у торговца в соседней деревне. Как же они назывались…       Кое-что никогда не меняется. Увы, в отличие от его вечно затуманенного мозга (какой каламбур…), у тебя память замечательная. И если он думает, что может купить себе полное прощение всех оскорблений за пять мандзю, то жутко ошибается. Слишком уж много болезненных, как бритва, слов было сказано этим самоуверенным мальчишкой за все то время, что ты его знала. Обида вкупе с кровоточащей, как сорванная кожа, уязвимостью подкатывает к горлу на раз-два, и страшно даже дышать, чтобы ненароком не разреветься. Нет, радости видеть твои слезы, ты ему не доставишь. — Не нужна мне ваша благодарность, — скрипишь ты. — Ни мандзю, ни слова, вообще никакая! — Может быть, ты сначала меня дослушаешь? — тянет дальше Муичиро. — Мне жаль, что я забыл: ведь ты была той, кто доставал всех личинок у меня из-под кожи. Ты омывала мои раны. Я не видел на твоем лице отвращения, хотя многие из Поместья Бабочки боялись даже подходить к моей постели… Думали, что заразятся… А ты не спала ночами, пока готовила новую порцию мази... Но теперь я помню все. Амнезия закончилась, — на тон выше заканчивает Токито, а дальше совершает нечто совершенно неожиданное: он улыбается.       Ошарашенная его словами, но еще больше — тем, что увидела, ты на некоторое время теряешь дар речи. Наверно, это вторая длинная тирада, которую ты от него услышала, и он сам, видно, тоже это ощущает: слова под конец зажевываются, как на старом граммофоне. Такие иногда мелькали в Киото и других больших городах, куда заезжали европейцы. Минутная участливость к его растерянному виду вытесняется отчаянным неверием, а затем жгучей яростью. Да, другие Столпы после памятного сражения с Пятой Высшей Луной то и дело замечали, что Муичиро Токито начал чаще улыбаться. Но ты слушала их и посмеивалась: вообразить на одном лице затуманенные презрением глаза и широкую улыбку не смог бы даже богатый на фантазии Тенген. В конце концов, чем больше слушала, тем сильнее раздражалась. А довершало твою горечь то, что особенно в восхвалении усердствовал Танджиро Камадо, которого ты до недавнего времени считала лучшим другом — кажется, этот парень поставил себе чёткую цель тебя переубедить. Прекрасно зная, как ты относишься к Муичиро Токито. Предатель. — Танджиро, уважать человека, у которого дар морально опускать всех на четыре кэн* под землю, может только глупец, — говаривала ты, однако твердолобый деревенщина тебя будто не слышал.       Но даже теперь, когда ты увидела живое подтверждение их словам, открытие не вызвало ничего, кроме паники. Рассудок цепляется за нее, как за соломинку. «Вы все слепые, это создание не умеет вести себя по-человечески!», «Это несправедливо!», «Завтра он опять спрячется в своей мерзкой скорлупке, вот увидите!»..       Муичиро Токито — одна сплошная ложь! Ложь, ложь, ложь! — Муичиро-сама. Раз закончилась, то это хорошо. Выздоровели — тоже хорошо. Просто живите дальше. Сосредоточьтесь над тем, как убить больше демонов. Собирались же к Канамори-сану? Не смею вас задерживать. Уверена, он давно ждет.       Вот так. После столь явной неприветливости он точно прекратит изображать из себя доброго и понимающего, а завтра между вами все начнется сначала. Но мальчишка почему-то не уходит. Наклоняет голову, занавешивает лицо густой гривой черных волос, и, подперев голову рукой, бормочет: — Ну вот, опять. Муичиро-доно, Муичиро-сама… Ты никогда не называешь меня по имени… — Не вижу в этом необходимости. Зачем с вами будет фамильярничать бездарная девушка без роду, без племени, чудом выжившая в миссии и годящаяся только на то, чтобы готовить пищу и выбивать ковры?       Его тело дергается, как от пощечины. Когда он вновь поднимает на тебя взгляд, его брови нахмурены. — Это… я тебе сказал?       Да он что, издевается?! Человек, который чуть не сломал мелкому руку за ключ? — Потому что… Я сам не заметил, как превратился в моего брата. Танджиро показал мне, что я забыл, каким был настоящий я. — Какое отношение это имеет ко мне? — сухо спрашиваешь ты. Возмущение в груди и не думает утихать. — Когда я смотрю на тебя, на душе становится тяжело. Знаешь, когда забыл что-то очень важное и остро это чувствуешь? А если послушать, что сказал Танджиро… То я… должен тебе извинение?       Он еще спрашивает… Раз так, пусть идет вон отсюда. Кто-нибудь, верните старого Муичиро! Тот хоть больше молчал… Потому что если останется этот, ты покинешь Истребителей завтра же. — Не нужно. — (Твое имя)… — Пожалуйста, уходите.       Не дожидаясь его ответа, погружаешься в воду по голову. Когда выныриваешь, выступ у источника пуст. Только мандзю по-прежнему лежат на аккуратно расправленном фурошики, подмигивая румяными бочками. — Вот же ж… Не иначе, как Камадо его своим упрямством заразил.       Накинув на плечи мгновенно промокшее хаори, некоторое время сидишь, подтянув колени к груди и чуть покачиваешься. Надо же ему было припереться именно сейчас и вновь лишить тебя покоя! В порыве хватаешь с ткани один мандзю и уже заносишь руку, чтобы запустить его по воде, как камешек. Вот тебе! Проклятый склерозник… Что в итоге тебя останавливает, сама ответить затрудняешься. Наверно, все-таки напутствие Иноске Хашибиры, что «пока есть, что есть, надо это жрать». Кто бы мог подумать, что этот кабан сумеет чему-то тебя научить! Некоторое время вертишь несчастную выпечку в пальцах, будто проверяя на наличие яда, но в итоге решаешься и делаешь первый укус. Еще один. Снова начинает щипать, на этот раз в носу и в глазах. Берешь новый мандзю, однако терпкий вкус засахаренного ямса во рту смешивается с солью от стекающих по щекам слез. — Ты же не чувствуешь. Не стыдишься. Не раздумываешь… Так почему я тебя сейчас жалею?? Почему из всего ты вспомнил именно это? Почему у тебя было такое грустное лицо, когда я тебя прогнала?... — …ичиро-кун. Муичиро-кун.       Голос долетает до него будто сквозь толщу воды, и мальчик нехотя выныривает из задумчивости. Ты же, ободренная тем, что не понадобилось полчаса, чтобы докричаться до Муичиро, обходишь раскинувшееся «звездочкой» на траве тело и ореол разметавшихся вокруг его головы волос, осторожно присаживаешься рядом. — А? Ты что-то сказала? — отсутствующий взгляд мальчика, пару секунд поблуждав по облакам, наконец фокусируется на твоем лице. Что именно ты произнесла, доходит до него спустя минуту, и подернутые дымкой глаза мгновенно распахиваются. — Я просто хотела поблагодарить тебя за угощение. Ни больше, ни меньше. — А. Ты все-таки съела то, что я тебе принес? — дождавшись в ответ кивка, он снова заговаривает; даже немного быстрее, чем час назад. — Я просто хотел сказать: то, что я говорил раньше… я на самом деле так не думаю. По сравнению с Тенгеном, и Кагаей-саном… Моя жизнь стоит совсем немного. И все же ты мне помогала, хотя даже не была уверена, что я выживу. Не сдалась. Совсем как делали мои мама и папа… — Вот как… Но я не могу прямо сейчас тебя простить, – слова даются с трудом, но не сказать эту правду ты не можешь. — Но ты все равно пришла, — возражает Муичиро. — Значит, мы все-таки сможем поговорить? Если не сейчас, то в будущем. Я умею ждать.       Пожимаешь плечами. Воображаемые весы перед глазами опасно покачиваются от обиды к отпущению, и почему они все больше склоняются ко второму, ты не можешь ответить. Наверно, ты просто устала. Устала ненавидеть. — Знаешь, я вспомнил еще одну вещь. Ты же постоянно пыталась сбежать на миссии. С рабочим протезом, с поврежденным… Тебя другие Столпы ловили и возвращали в поместье, — Муичиро смеётся, негромко и переливчато, и против воли ты улыбаешься вслед за ним. — Еще раз, как эта еда называется? — Мандзю, Муичиро. Всего лишь мандзю.       Тишину, воцарившуюся в роще, теперь нарушает только мелодичный стрекот цикад. Муичиро задумчиво жует травинку, то и дело исподтишка кидает на тебя взгляды, словно хочет убедиться, что ты все еще сидишь на месте. Эти потуги ты прекрасно видишь, а потому в конце концов растягиваешься на земле в той же позе, что и он сам. И понятия не имеешь, что в эту самую минуту он сожалеет: о том, что забыл, как провел первые дни в поместье Убуяшики, о том, что сегодня увидел слишком много и ты можешь ему этого не простить, но больше всего – о том, что не сразу понял, что за его придирчивостью скрывается куда больше, чем желание удержать на месте человека, которого хочется оградить от опасности. И кто догадается, если бы он сказал об этом с самого начала, ему бы сейчас не пришлось задабривать тебя, чтобы на него хотя бы посмотрели?...       И ты уже наверняка не узнаешь, что за несколько мгновений до собственной смерти Муичиро успеет подумать, что одним сожалением на том свете у него станет больше. Ведь терять ногу, зная, что одарен и подаешь большие надежды, действительно адски больно. Даже не физически.