Камберлендский водопад

Часть 1

      Порывы ветра уже не казались такими колючими, а проснувшееся солнце вливало в них утреннюю теплоту. Рубашка мягко хлестала кожу, шаг лошади стал спокойнее, и, посильнее прижав колени к бокам животного, я раскинула руки в стороны и прикрыла глаза.       Синие и зеленые засвеченные крапинки по ту сторону века постепенно сливались в красное пятно, от яркости которого хотелось щуриться. Рана не давала о себе знать, и я просто наслаждалась явным ощущением весны.       Первые здания города уже отчетливо прорисовывались на фоне ясного неба и цепочки грифельно-черных гор. По подъездной тропе к Валентайну колесили двуколки и груженные разным товаром телеги, но чаще мелькали мужчины в широкополых шляпах и кожаных сапогах, шпоры которых прикладывались к растертым бокам лошадей. Как и на ранчо, здесь в воздухе витал такой же запах навоза – в этом городе процветало животноводство, и, похоже, это было основным занятием местных жителей, которые, к слову, несмотря на аляповатый внешний вид, дружелюбно расплывались в пьяных улыбках на крылечках домов.       Продвигаясь в глубь этого маленького, как я уже успела понять, городка, я услышала неразборчивый шум и какие-то мелодичные звуки: на центральной улице, ведущей от церквушки до главной — и единственной — конюшни, дверьми-створками привлекал посетителей салун с соответствующей вывеской. Под деревянным навесом у входа полулежа препирались двое мужчин, хватаясь за пустые кобуры и повышая тон. Я привязала коня к жерди снаружи и вошла внутрь. За дощатой стойкой орудовал бармен, подливая в пустые стопки новую порцию алкоголя по требованию, однако столики постепенно редели — время по ощущениям уже приближалось к полудню, и проведшие здесь ночь либо уже разбрелись по домам, либо только пытались это сделать. За пианино одиноко сидел старик, то и дело сонно наклоняясь над клавишами и все же продолжая устало перебирать пальцами.       — Что вам? — буркнул мужчина за барной стойкой.              — Бурбон.

Часть 2

      Это оказалось на редкость отвратительное пойло, не сравнимое с тем, чем меня угощали Хиллы, хоть алкоголь у них был достаточно дешевый. От тошнотворного сладкого послевкусия до сих пор мутило, и я полоскала горло речной водой, набирая ее в ладони. Холодная жидкость затеняла на время неприятную горечь во рту, и я стояла, склонившись, на берегу, пока не стало лучше.       Бурбона — в честь лучшей его версии от Эллин — я тоже подвела к реке, чтобы конь смог утолить жажду. Пока он пил воду, жадно втягивая ноздрями воздух, я обмывала его испачканные голени и живот — улицы Валентайна были сплошь покрыты грязью, которая, казалось, осталась бы там даже и в засуху.       И все же городок меня чем-то притягивал: то ли шумным весельем, то ли обилием буйной растительности. А может — на что я и надеялась — знакомыми или даже родными лицами, которых узнать я, увы, пока была не в состоянии. Всего там, на вершине холма, к юго-востоку от реки, только, как я заметила, два места обладали особой популярностью — салуны, и в них представлялась прекрасная возможность поболтать с местными за кружкой спиртного или покерной партией. Конечно, немало людей и просто слонялось между домами и проезжавшими каретами, однако продолжительные беседы с такими у меня не завязывались.       Попытка поговорить с уличным торговцем, хозяином мясной лавки, тоже провалилась: этот мужчина в окровавленном фартуке, который, похоже, никогда и не стирался, отвечал односложно, и, казалось, его интересовала лишь покупка-продажа мяса и шкур.       Вся эта непривычная суета и вновь дающая о себе знать — видимо, с непривычки — ноющая боль в виске за день утомили меня, и, взобравшись выше по холму, туда, где кончались ряды городского кладбища, я устроила привал: постелила купленное в местном магазинчике покрывало и развела костер. Денег, любезно подаренных Хиллами, на аренду комнаты в гостинице не хватило, и пришлось пережидать ночь на улице. Я немного побаивалась разбойников, которые могли хозяйничать неподалеку, поэтому выбрала открытую поляну на краю каменного выступа, прикрытую со стороны леса земляным пригорком. Оттуда открывался прекрасный вид на реку, далекие снежные вершины и сам Валентайн, становившийся более шумным к концу дня. До меня долетал звон городского колокола, неясные выкрики мальчишки, продающего газеты на углу перед участком шерифа, и монотонный гул прибывшего на станцию паровоза. Солнце, садившееся аккурат между двумя горами, накладывало фиолетовые отпечатки на места, покинутые его лучами, и сон постепенно начал одолевать меня.

Часть 3

      Револьвер, внезапно обнаружившийся в седельной сумке, несмело распростерся на ладони, поблескивая на солнце. Маленькие трещины, покрывавшие деревянную рукоять, не выходили за ее пределы, и оружие казалось вполне пригодным для стрельбы. Неловкость от осознания двойной кражи почти сразу сменилась тихим ликованием — теперь вероятность успешной охоты возрастала, и пользоваться одним лишь ножом было уже необязательно.       Бурбон поглощал очередное овсяное печенье, купленное накануне, пока я обшаривала закрома холщовой сумки. Помимо завернутого в несколько старых полотенец револьвера и коробки патронов на дне болталась серебряная пряжка с простенькой гравировкой, уже повидавшей виды. Ветвящиеся ссадины и потертости мешали прочитать надпись, однако для выручки хоть какой-нибудь суммы и этого было достаточно.       Ближе к обеду я уже твердо стояла на ногах, вконец избавившись от утренней дремоты. Небо покрывалось тучами, колкий ветер не сулил жаркого денька и закрадывался под рубашку, заставляя тело подрагивать. От костра осталось одно еле дымившееся пепелище, где стояла последняя консервная банка, обложенная углями в надежде на более теплый прием пищи. Опустошив ее, я собрала все пожитки в сумку и верхом отправилась вниз по холму.       Казалось, Бурбон и вовсе не ощущал смены хозяина: поводья всегда мирно покоились в моих ладонях, а резких скачков настроения и прижатых ушей — пусть и за такой короткий срок — я не наблюдала. Будучи на ферме мистера Вегнера и помогая Норману вычищать денники, я не раз замечала настороженность лошадей при виде кого-нибудь чужого. Но этот конь, по-видимому, меня принял.       За прошлый вечер в окрестностях Валентайна мне не раз встречались шустрые кролики, пересекающие дорогу чуть ли не под копытами Бурбона, и олени, разбегавшиеся в стороны от любого шороха, поэтому добыть пищу уже не казалось настолько сложным занятием, однако проверять свои навыки стрельбы по неживым мишеням я не решалась — растрачивание впустую драгоценных патронов было для меня непозволительной роскошью.       Я спешилась, увидав вдалеке стайку лисиц, будто мирно чего-то выжидающую. Стараясь пробираться сквозь заросли малинника и высокой травы без звучного шелеста, я приближалась к своей цели, перебиравшей лапами комок земли в яме у основания камня. Когда ближе — чтобы не спугнуть — было уже не подкрасться, я остановилась. Край дула обозначался отметиной для лучшего прицеливания, что, однако, не особо помогало — самая ближняя из лисиц для меня, необученного охотника, все также оставалась непростой мишенью, и любое ее подергивание мешало. Но вот, наведя револьвер на животное и скользнув взглядом вдоль металлического ствола, я сделала глубокий вдох…

Часть 4

      — Вот ваши доллар и тридцать восемь центов.       Мясник протянул монеты, свободной рукой уже нащупывая лежащие рядом прищепки для растяжки шкур. Хоть я и надеялась на большую сумму, не без удовольствия ощутила тяжесть первой выручки на своей ладони.       Эта охота доставила мне немало хлопот: почти пустой барабан револьвера, все первые пули которого пролетали мимо, поиск другой живности — оглушительные выстрелы «в никуда» распугали всех лисиц, и судорожное толкание огромной туши вапити на круп Бурбона. Даже несмотря на то, что большая часть денег ушла бы на покупку новой пачки патронов, я ликовала - теперь я знала, что в любом случае смогу о себе позаботиться.       Полки магазина устилали всевозможные консервные банки, вкусно пахнущие коробочки и бутылочки с расписными этикетками; под окном стояли мешки, полные груш и яблок, а на витринах красовались жирные куски чуть заветренного сыра. Однако имея при себе всего сорок семь центов - все, что осталось от денег Хиллов и после покупки патронов, - я старалась не засматриваться на столь притягательные вещи не первой необходимости.       — Сколько стоит? — я показала продавцу кусок хлеба.              — Сорок центов за штуку.       — Я возьму два, — заговорщически сказала я и положила на прилавок монеты.       — Но здесь хватит лишь на один кусок, — мужчина поднял настороженный взгляд на меня. — Не пытайтесь меня обмануть!       — Ну что вы! — я быстро пошарила в сумке и вынесла на свет поблескивающую серебром пряжку. — Денег у меня, как вы видите, немного, но это все, что есть. Могу ли я остаток возместить этим?       Продавец внимательно рассмотрел пряжку, почесал взъерошенную бороду и кивнул.       — Но обычно ценные вещи я в оплату не принимаю! — прокричал он, но голос его растворился в общем гомоне, как только я выскочила на улицу.

Часть 5

      Темнело быстро, но языки пламени раскраивали темноту на кусочки, не давая ей заполнить мой импровизированный лагерь. И все же под покрывало проникал колючий ветер, от которого по коже разбегались стайками мурашки. Волосы еще не до конца высохли и противно холодили кожу головы, но зато я чувствовала себя невероятно чистой, наконец смыв с тела городскую грязь в реке.       Бурбон жевал овсяное печенье и мирно вертел ушами, прислушиваясь к гулу внизу холма и треску поленьев в костре. Нанизав кусок баранины на кончик ножа, я начала медленно проворачивать его над огнем. Через какое-то время в воздухе начал распространяться запах поджаренного мяса, отчего живот заурчал в одобрении.       Медленно откусывая кусочек за кусочком, я вперила взгляд в одну точку, и довольная улыбка постепенно сменялась тревожностью. Весь день я посвятила охоте, забыв обо всем остальном, и только сейчас, когда о нахождении пищи можно было не беспокоиться, чувство страха за свое будущее вновь начало терзать душу.       «Кто я и где моя семья?»       «Что меня ждет дальше?»       Слезы непроизвольно потекли по щекам, пальцы стиснули покрывало, а колени содрогнулись, приглушая выпущенный в них исступленный рык.       Одиночество съедало меня всю без остатка, и не было бы ни одной живой души рядом, чтобы успокоить злость и ощущение безысходности, овладевших мною в этот момент.