НАТУРАЛьный Бес

      Миша брел по узкой тропинке, выложенной бетонными плитами. По ним холодный осенний ветер гнал упавшие пожухшие листья. Взлетая и вновь опускаясь, они создавали что-то наподобие танца… вальса или что-то в этом роде. Под тонкое завывание можно было написать волнительную мелодию, однако сейчас Горшенев ощущал себя абсолютно опустошенным, и скорее тот пронизывающий холодом ветер, был его спутником, и показывал лишь то, насколько промозгло и одиноко у него внутри себя… Хмурая погода была явным олицетворением всего того, что сейчас происходило в душе парня. Все было серым и холодным, будто он находился в коконе из ледяных игл, что пронизывали его через все тело, насквозь, не давая согреться. Неоткуда было найти тепла и, хотя бы светлого солнечного лучика. Края дорожки не были ничем обрамлены. Из-под плит то и дело сыпался песок, было похоже, что их просто положили на огромные песчаные муравейники, что начинали осыпаться и рассыпаться под тяжестью этих блоков.       Дорога привела его к остаткам некогда существовавшего завода. Битый кирпич вокруг, бетонные куски, порванная оградная сетка-рабица, что была перекорежена, да еще и проржавлена. В некоторых участках ограждения она вообще отсутствовала и валялась на земле, заросшая травой. Там, где раньше располагался фундамент завода, стояли лишь сваи, да трубы лежали, заваленные все тем же кирпичом. Остатки стен были исписаны разнообразными надписями: именами, сердечками, и прочим. Миша остановился и поковырял стенку. На его пальцах осталась рыжеватая крошка и пыль. Что он здесь делал? Ответа не было. Парень повернулся. По правую от него сторону стоял лес, что начинался крутым склоном, с обрыва которого росли изогнутые небольшие деревца. Чтобы добраться до этого места, пришлось бы пересечь местность, что сплошь была покрыта битыми бетонными блоками и другим строительным мусором. Глыбы бетона были настолько большими, что дорога до леса превратилась бы в настоящее путешествие, и испытание на прочность, дабы остались в целостности руки и ноги. Самое главное все-таки ноги.       Начался утомительный путь по «пересеченной» местности. Это, пожалуй, было похлеще любого испытания, ибо дорога и впрямь была ужасной. Несколько раз Миша падал, ободрал колено, разорвал джинсы на левом. Он зашипел от боли. Ветер, что вихрем гулял на открытой дорожке, задувал в уши и трепал непослушные волосы, заставляя их запутываться, лезть в рот и глаза, закрывая обзор и без того нелегкого пути. Глаза стали слезиться, а из носа капало. Горшок присел прямо на огромном камне, что был просто осколком от большой плиты, и начал шарить по своим карманам в поисках какого-нибудь платка. Его пальцы нащупали смятый листочек. Он достал его и негнущимися от холода пальцами попытался развернуть. Как только ему это удалось, резкий порыв ветра едва не вырвал маленькую бумажку из закоченевших рук, но все-таки Горшенев смог ее удержать.       На старом потертом тетрадном листике были выведены всего лишь несколько слов:

«Встретимся на нашем месте».

Этот почерк Миша бы не перепутал ни с одним другим. — Андрюша…       «Их» место располагалось как раз-таки в том самом лесу, и отчего-то Горшок это знал, и собственно поэтому туда и направлялся. В этот момент почему-то это все казалось нормальным. Он понимал, что Князев и вправду ждет его там. Это придало вдохновения, на то, чтобы поскорее преодолеть эту ужасную тропу. И вот перед ним из препятствий остался только крутой земельный склон. Миша знал, что где-то недалеко есть дорога наверх. Оставалось лишь только найти ее.       Через несколько минут блужданий им была обнаружена эта самая тропа. Правда судя по всему по ней уже давно никто не ходил, так мало этого, изначально она была создана таким образом, как будто кто-то выдолбил ступеньки в самой земле, а потому, в связи с тем, что по этому место давно никто не ходил, да и мало людей было, которые вообще про него знали, так еще и погодные условия, вышеупомянутая тропинка стала похожа почти на отвесный склон. Дело труба, как может показаться, но Мише все по плечу. Он принялся карабкаться. В конце концов, его ведь ждут! И он добрался. Весь взмокший, грязный, по уши в сырой земле, он выбрался на ровную поверхность леса. А там до оврага оставалось метров триста. Именно там, в этом овраге, и должен был ждать его Андрей.       Последними усилиями он наконец добрался до места назначения и свалился в листву. Закрыл глаза. Здесь было весьма уютно: холодный ветер гулял где-то наверху, да по поверхности, здесь было сухо и тепло, по сравнению с тем, как было до этого, и потом, здесь он наконец-то смог отдохнуть. Над головой шуршали кроны деревьев, то и дело на нас падали листья, сброшенные непокорным ветром в овраг. Еще через мгновение, Горшенев почувствовал к своему лицу мягкие еле заметные прикосновения. Он распахнул глаза. Над ним находилась мордочка Андрея. Он аккуратно платком убирал грязь с лица Миши. — Андрюш… — он хотел было подняться, но Князев его остановил. — Лежи.       Еще мгновения манипуляций со стороны Князева, под которыми Миша так и таял. А после светловолосый отсел и прислонился спиной к дереву. Тогда и Миша поднялся. — Все в порядке? — спросил он, вглядываясь в родные голубые. — Да… мы так давно не виделись, я уже отчаялся, что наша встреча когда-нибудь станет реальной… — Андрей взял его за руку и принялся поглаживать по пальцам. — Но вот видишь… я получил твое послание… проделал огромный путь и вот я здесь, — Миша закусил губу. Для него Князь был невероятно красив, хотелось им любоваться, не отвлекаясь ни на секунду, быть всегда рядом с ним, чувствовать его дыхание, его ласковые прикосновения. Сейчас Миша понял, как на самом деле соскучился, как сильно он желал этого. — Андрей… Андрюшенька… — прошептал Миша, — я скучал. — Как и я… Каждую ночь загадывал желание, мечтая снова… — Встретиться с тобой… — в унисон с ним проговорил Горшок, улыбнулся, потянулся этим заветным губам, прикрывая глаза. Губы Андрея мягкие и влажные, такие горячие, чистой малины на вкус. А Миша очень любил малину. Он почувствовал горячее дыхание, затем ответ, такой же трепетный и сладостный. Поцелуй, вначале невинный, будто они были какими-то школьниками, похожий просто на прикосновение, начал обретать форму. Андрей приоткрыл рот, и Горшенев сделал то же самое. Их губы вновь соприкоснулись. Горшок почувствовал, как язык партнера, будто боясь спугнуть, скользнул по его небу. Миша ответил тем же, пока кончики их языков не соприкоснулись.       Они ласково изучали друг друга, пока Миша не положил одну руку Князеву на плечо, а вторую на грудь. Андрей после этого жеста почему-то резко отстранился. — Ты чего? — с улыбкой спросил Миша и ткнулся носом в его нос. — Не надо больше… так делать… — Почему? Я же люблю тебя… Ты же знаешь это… — Горшок вновь кладет руку Андрею на грудь и начинает гладить животик, после забирается под рубашку. — Не надо, — он убирает его руку, — иначе… я могу не совладать с собой, — выдыхает светловолосый. В ответ на это Миша лишь сильнее прижимается к нему, заглядывает ему в глаза, стараясь показать все свои чувства. Рука поглаживает по щеке, вторая скользит по груди. — Не надо этого бояться, — он прижимается к нему, обдает дыханием уже ставшие такими родными, губы, — я хочу, чтобы ты не совладал с собой, — после Миша наваливается на Князева, заваливая его на откуда-то взявшийся плед, целует, трясущимися руками расстегивает его рубашечку… — Горшенев! — в лицо прилетает что-то твердое. Похоже это смятый листок бумаги. Миша открывает глаза. Сначала не понимая, где лес и его любимый… да… сон… снова очередной сон!

***

      После этого ужасного позора прошел месяц. За все это время он больше не обмолвился словом с объектом его обожаний — Князевым. Тот сторонился Горшка и просто делал вид, что его не существует. Ходили даже слухи, что Андрей просился на перевод в другую группу, а то и вовсе собирался забрать документы и уйти. Но вопреки всему, он все также продолжал сидеть в классе, хотя Мише показалось, что Князь стал угрюмей. Он все реже замечал его улыбку, реже слышал смех. Да и вообще, он стал нелюдимей.       Когда Миша впервые после того вечера смог хоть как-то смотреть на Андрея, изучить его, его реакцию, парня удивил тот факт, что Князев был в таком вот виде. Горшенев думал, что, придя впервые после «больничного», на который он сел в результате пережитых событий, он увидит веселого задиристого парня, который будет снова вести себя бесцеремонно, и настолько прекрасно для Миши. Что он снова будет с чувством стыда смотреть на глаза этого молодого чертенка и наслаждаться этим мгновением. Горшенев боялся лишь того, что Андрей запросто может разболтать их личное, вот то, что происходило между ними… Хотя происходило там совсем немногое, и это «немного» хотелось бы уже поскорее забыть.       Липкий осадок остался после того случая и на Андрее тоже. Князев, всегда открытый перед людьми, считающий, что хорошо в них разбирается, считающий, что может кого угодно прокрутить вокруг пальца и добиться своего, сейчас был унижен. Да и не кем-нибудь, а лучшим, как он считал, другом. Повезло, что это осталось только между ними, никто не мог понять, с чего случился у них двоих разлад, а они, естественно, эту тему поднимать не собирались. Тем более, что в их время такое считалось ненормальным и противоестественным. Но беря в расчет все вышесказанное, Андрей не считал себя причастным к этой «ненормальности», хотя бы потому, что первый же парень, который на него запал, был послан далеко и надолго, а второе, так это то, что сам Князев всегда фанател и любил девушек, они привлекали его своей внешностью, телодвижениями, возбуждали в нем живой интерес и желание прикоснуться к совершенному. А тут на тебе такой финт! Андрей был полностью уверен в своей ориентации и менять ничего не собирался.       После того вечера, светловолосый просыпался в поту от мучающих его кошмаров, в которых девушки, что он приглашал на свидания, с которыми он уединялся, после раздевания мигом превращались вдруг в парней, да противными голосами говорили: «Хочешь меня, сладкий?»       Из раза в раз, почти каждую ночь. Из-за этого молодой человек не мог толком выспаться, был угрюм, часто ссорился с кем-то из своих знакомых, и совсем перестал уделять внимание девушкам, что вились неподалеку. Все чаще мысли сводились к тому, а что было бы, если бы он попробовал… если бы дал к себе прикоснуться мужчине… И каждый раз убеждался в том, что любое такое представление вызывает у него отвращение.       Миша тоже всегда считал, что ему нравятся девушки, и даже по первости имел роман с одной, однако та быстро выела ему в голове ямку, и тогда парень понял, что девушки есть зло. Их хорошо трахать. Не дожидаясь пока она начнет трахать тебя. Взаимное удовольствие — то к чему можно стремиться. Но с появлением Андрея в его взглядах все резко изменилось. Он не считал себя ненормальным, не считал себя пидором. Нет. Он думал об этом и тогда смотрел на других парней… и те вызывали в нем отвращение. А значит, такой чести удостоен был лишь один Князев. Как говорится, полюбил душу, а пол не имел значения. Не имел значения лишь для него.

***

      В первую секунду после того, что произошло, хотелось бежать. Бежать не разбирая дороги. И Миша побежал. Побежал прямиком до дома Балунова. В свой было нельзя, там родители. Он вбежал в квартиру Саши, заплаканный, с кровью под носом, сразу в ванную, чтобы смыть с себя весь тот позор и негатив, однако ощущение осталось все равно. Он пробыл в ванной около часа, плакал, заглушаемый падающей на дно ванной водой. Саша не решился его беспокоить, разве что понял, что все, что они с ним намутили вылилось в самое плохое, которое вообще могло произойти. Все это казалось ужасным сном, который хотелось быстрее прогнать, забыть. Хотелось стереть себе память, чтобы больше даже не вспоминать об этом позоре.       И все же, в памяти было все слишком свежо, настолько, что хотелось порезать руки, причинить себе физическую боль, лишь бы забыть о душевной. Миша вылез из ванной. Прошел в комнату. — Ты тоже считаешь меня ненормальным? — проговорил он, глядя в стену, а после перевел глаза на Сашу. — Что? Ты в своем уме Миш? Кто тебе такое вообще сказал? — блондин подошел к нему. — Ненормальный… не такой, как все, не той ориентации… изгой… — руки Миши дрожали, он заламывал пальцы, а в голове вертелась лишь одна мысль: «Боль». — Миша, ориентация, это не клеймо. Ты такой же человек, даже лучше… Мы все еще сможем исправить. — Ничего не исправить… — из глаз потекли слезы вновь, — я потерял его, навсегда, он теперь даже стоять со мной рядом не хочет… Я не вижу смысла вообще дальше существовать…такому неправильному… — Перестань, Мих, это не конец света… понимаю, это больно, но ты возможно найдешь кого-то другого. Или помиришься с Андреем. — ДА НЕ БУДЕТ ЛУЧШЕ! Не станет! И не нужен мне никто другой! Мне нужен он и только он! — Миша словно обезумел, подскочил, хватанул со стола нож и полоснул себе по руке. Он похоже даже не заметил боли, не почувствовал, как по руке тут же потекла кровь. — МИША! — Саша схватил его за руку, но тот вывернулся и силой выставил Балунова за дверь, заперся, сполз по двери на пол и закрыл лицо руками. Нервы сдали на этот раз бесповоротно. Сквозь пелену боли, что ухала где-то под сердцем и в висках, он нащупал одну, так и норовящую выскользнуть, да умчаться куда подальше, мысль. Она, словно маленький тонкий лучик, среди серого беспросветного неба, озарила своим светом участок земли, а в нашем случае — голову Горшенева. Он глянул на руку, где был след — дорожка, оставленная полосочкой крови, и план тут же родился в его голове. Тут же этот план вывел наперед все сомнения, на тот счет, что его ориентация действительно не лечится, и что это никакая не болезнь, и что его чувства к Андрею настоящие, и что он и впрямь готов пойти на все, только бы быть с ним.

***

      Слабый желтоватый свет настольной лампочки освещал пыльные страницы книги. Тонкие пальцы водили по строчкам и перелистывали странички, пожелтевшие от старости. Книжки ссохлись, уже начинали рассыпаться от прожитого ими времени, а некогда гладкий корешок был стерт, да так, что торчали нити, которыми была сшита данная книга. Тихо шелестели странички в зале пустой библиотеки. Тикали слегка часы где-то на фоне, что никак не отвлекали от чтения. Страница за страницей. Особо не вчитываясь, беглый взгляд, шелест от перелистывания, и вот очередная книга откладывается на стол. — Снова не то, — выдыхает Горшенев, и берет следующую. Открывает и чихает. Да, пыли на ней немерено. Миша набирает воздуха в легкие и сдувает со страниц пыль, чихает снова, и снова. Переворачивает следующую страничку. Опять, как и в тех двадцати — ничего интересного. Тихий шелест, пальцы все бегут по строчкам, переворот. Пальцы застывают в воздухе. Напряженный выдох. Быстрым движением Миша переворачивает страничку. — Твою мать!       Хорошо, что сейчас поздно вечером он один, иначе можно было бы неплохо так отхватить. Тем более за подобные слова.       На страничку книги упала капелька крови. Неосторожное движение привело к порезу, а кто знает, очень больно резаться страницами книжек, или просто листочками бумаги, заживает долго, да еще и неприятное ощущение. — Фак, — выругался Горшенев и взял палец в рот, чтобы слизнуть кровь. Глаза в этот момент активно изучали все, что было написано красивым почерком на листе книги. Страница номер шесть. Самое начало. «И будет смертный пребывать в отягощающем мучении, от выедающей его тревоги, и будет он готов отдать самое святое, что есть, для того, чтобы получить желаемое. «4» Придя к решению верному, низвергнется он в бездну, что Раем для него покажется, и будет он уповать на бездну эту, мраком покрытую, и видеть в ней самое прекрасное, на что способен сам смертный «0». — Фигня какая то, — прошептал Миша, но глаза уже читали дальше. Но взгляд больше ни за что не зацепился, однако в конце самого последнего предложения Миша увидел еще одну пометку. «1».       Путем нехитрых вычислений он открыл страничку «401». И выпал из реальности. Рука потянулась к странице и вырвала ее. Горшенев спрятал листок под футболку. Захлопнул книгу, поставил все на место, задвинув нужную подальше, и почти что бегом вышел из библиотеки.

***

      Прошло три дня. Все это время Миша сидел в раздумьях. С одной стороны, он все давно решил и оттягивать не имело смысла, а с другой… Это было что-то новое, запрещенное, да еще и не факт, что получилось бы. В момент, когда он пришел домой, убитый собственным горем, собственной нерешимостью и жалкостью, в голове созрел план, и все даже встало на свои места. Преисполненный этим волевым желанием, Миша почти что побежал в библиотеку, надеясь отыскать там хоть какие-то ответы на интересующие его вопросы. Но вот тогда, когда ответ уже оказался в его руках, темноволосый вдруг засомневался. Правильно ли он поступает? Не станет ли еще хуже? Кто вообще сказал, что такая несусветная чушь, вообще на что-то да способна. Страшно пробовать. С этими думами, Горшенев побрел на учебу. Ее то никто не отменял.       Он вошел в класс, даже особо не обращая внимания на происходящее. Сейчас его заботила собственная жизнь. Личная жизнь. Он не сразу заметил, когда над ним склонилась фигура. В отдалении сознания он понимал, что подошедший к нему человек, что-то говорил, но разобрать его слов не представлялось сейчас возможным. Мозг заработал именно в тот момент, когда его грубо подняли за плечо и ткнули спиной к стенке. — Я еще раз спрашиваю, какого хуя?! — светловолосый парень стоял перед ним. В голубых глазах искрились молнии, но Мише показалось, что это не молнии, а шторм на море. Далеком далеком и таком недоступном. Парень улыбается обидчику. — Андрюш… Что не так? — Не называй меня так. Какого хрена ты это все делаешь? — не унимался Андрей. Да, именно он сейчас стоял перед Горшком. — Да что делаю?! — Снишься мне. Каждый раз ебаный сон с тобой. — Ммм…и что мы там с тобой делаем? — лукавая улыбка растянулась на губах Миши, за что он немедленно получил в челюсть, пусть и не сильно. — Ты мне снишься. Один. И ты пакостишь. Надоел честное слово! Ты можешь перестать это делать?! — Андрей, это ведь сон… как я могу повлиять на это? — Говорят… что нам снятся те, кто о нас думают перед сном. Не думай обо мне. Я запрещаю тебе думать о себе, ты усек? — Так запросто? Думаешь, одно твое слово, и я сразу же прекращу? Причем вообще здесь твои сны и реальный мир? — Хотя бы то, что в реальном мире за подобное можно получить реальный срок! Я, быть может, и уже отстранен от комсомола, да и из пионеров меня погнали, но под уголовщину я ложиться не собираюсь и не хочу, а все из-за того, что ты не можешь себя в руках держать! — Да, о чем ты вообще говоришь? Как может ложиться под уголовную ответственность любовь? — Да какая к черту любовь? — Андрей всплеснул руками от возмущения. — Это не может быть любовью! Никак не может! Все, чем это может быть, так это уголовной статьей. — Да что ты все заладил то? — Миша глянул на него, — какая еще статья, что ты вообще несешь? — он попытался взять парня за руки, но тот их одернул. — Открой статью 154а УК… сразу все поймешь… — Андрей презрительно глянул на него и отошел к своему месту. Ну да, настроение испортил, и ушел… А еще весь день впереди…       Я запрещаю тебе думать о себе, ты усек? — проносилось в очередной раз в голове Миши. Как так? Как может человек, который ему стал так дорог за такой короткий срок, может говорить такое. Запрещать думать? Даже думать. Миша еще не смирился с тем, что не может говорить и касаться своего идеала, довольствовался мыслями и фантазиями о нем, тем, что пять раз на неделе мог любоваться им. И теперь он что, все теряет?