Барышня кисейная

— Охотно, а? — было приятно слышать подобное, когда ты напоминаешь ничего больше, чем комок из волос. Ему кивнули и только, вышли из ванной комнаты. Стало как-то холоднее. Среди плиток…и своего собственного отражения. С каждым взмахом руки можно было все лучше и лучше наблюдать в зеркале искусного образа лицо. Твердый, но не нелепый подбородок, скулы, слегка пухловатые губы, выразительная рельефность носа. И большие, бывало, как небытие, глаза. Густые брови, грамотно граничащие между тонкими-придурковатыми и толстыми-идиотскими. Стоило одному глазу прозреть, так разбираться с волосами стало куда легче. Каждый локон выравнивался, превращаясь в одну единую композицию с другими. Спустя какое-то время (два часа) нельзя было и подумать, что такие роскошные шоколадные локоны раньше представляли из себя полнейший страх и ужас. Теперь они были привычно перекинуты на правое плечо. Парочка прядей были завязаны в небольшую косичку у виска. Поставив руки по бокам, он начал вглядываться в свое отражение, смотреть прямо ему в глаза через мутноватое стекло зеркала. Он слегка нахмурился, заставляя морщины показаться на лбу, поднял подбородок, дабы лучше разглядеть, и напряг плечи, дабы выглядеть соответствующе. Вот он. Живое воплощение своей нации, лицо государства — США, Америка… Саша. Выдохнув, и кивнув отражению, словно сопротивление взглядов прошло достойно, он поспешно ретировался из ванной комнаты, закрывая за собой дверь. Та чуток заскрипела. На выходе он тут же заметил сидящего за столом Русика, уже вполне себе одетого — свитер, тот же крестик на груд и почему-то черные джинсы. Упер свой взгляд в телефон, но как услышал шаги босых ног по холодному полу, тут же поднял на него голову. — Выглядите очень величественно, сэр Америка, позвольте заметить, — Издевается. По-свойски. Телефон был откинут в дальнюю часть стола. Не в прямом смысле слова — он благополучно проехался по поверхности. Он и так видал лучшие дни, еще бы не хватало разбиться в конец. — Могло быть и лучше, — протянул сэр Америка, в сомнении сложив руки на груди и неуверенно отведя взгляд, который уперся в стенку. — А я не о твоей шевелюре. Тихое «Оу.» ударилось об стены квартиры, разойдясь на слабое эхо в полной тишине. В мгновение можно было наблюдать, как сэр Америка скрылся за проемом двери в спальню, а затем вышел в полном обмундировании — синяя кофта, под ней подвернутая на рукавах рубашка, и синие джинсы, волчье ожерелье, которое было единственным атрибутом одежды на нем все это время. И все еще босой. — Ну что, Аме, присаживайтесь за стол. Будем обсуждать дела на этот день, — Русик, будто приглашая на банкет, протянул руку и провел ей над столом. На нем стояла кружка. С кофе. От нее исходил теплый пар. — Не называй меня так, — выдохнул, без всякого раздражения. Отодвинул стул, уселся за стол и тут же взял кружку в руки. Приятно тепло коснулось подушечек пальцев. — Да? А мне думалось, что на родине тебя так кличат, — Русик изобразил искренно детское удивление. И все же гаденькая улыбка не сходила с его лица. — Кличат, — он кивнул, отпив приятного напитка. Жар прошелся волной по горлу. — Но я ведь не на родине. — И то правда, Саша, — он кивнул. — И то правда. — Сам ничего не пил. Даже кружка никакая не стояла рядом. Саше последнее столетие частенько требовалось несколько глотков кофе, чтобы придти в чувство и начать улыбаться, как обычно. Русик уже улыбался чуть ли не во все зубы. — Так какие планы на сегодня? — спросил Саша, двигая кистью руки и держа кружку с кофе. — У меня закончилось молоко. — Ты пойдешь за молоком…сейчас? В пять утра? — бровь вновь поднялась с вопросом к собеседнику. Может, именно поэтому он ничего не пил? Не любит безвкусный чай и горькое кофе? А теплое молоко очень даже… — В семь, — точно. Саша потерял счет времени. — И мы пойдем вместе. — Пас, — взмахнул Саша ладонью, примкнув губами к кружке, вновь ощущая приятный вкус кофе на языке. Прикрыв глаза, он собрался сильнее ощутить его, сконцентрироваться. Этому помешал довольно возмущенный фырк Русика. — Вообще-то, тебе нужно продышаться свежим утренним воздухом! Видишь, даже дождь пошел — самое то, — Русик промолчал, что ему хотелось бы просто прогуляться с ним. Без повода этот говнюк и за порог в подъезд не выйдет. — В один момент я не смогу пойти сам за молоком, и тебе придется меня выручать. Ты хоть знаешь, где ближайший продуктовый, о голова светлейшая? — в ответ ему покачали головой, с небольшой задержкой — в виде возмущенно выпученных глаз. — Вот! И как ты собрался меня спасать? — …У вас работает служба доставки? — Тю! Еще человеку голову морочить собрался с одним пакетом молока. — Ну мне-то морочишь. Русик от досады хлопнул руками по столу, и если у стула была спинка, он бы точно в упадке облокотился на нее, запрокинув голову к потолку. И похоже, что вид его настолько удручал Сашу, что тот отставил от себя кружку с недопитым кофе, сложив пальцы в замок перед своим лицом и прижав костяшки к переносице. Спустя пару секунд, он выдохнул: — Пойдем. — Сразу бы так и сказал! — Русик тут же заулыбался, поднял руки. Чуть ли не светился, как рассветное солнце за окном. — Ну все, одевайся. Дорога от кухни до прихожей составила пол секунды, и уже можно было услышать, как с крючка сняли плащ, а из нижнего шкафчика достали ботинки. — Раз ты не на родине, я еще научу тебя уважению и дисциплине! Саша помассировал висок, а затем встал из-за стола. В мгновение ока он увидел, что ждали его уже полностью одетыми. Русику не привыкать, такая одежда для него сродне второй коже. На нем были черные валенки и его фирменный плащ на пуговицах, застегнутый аж до самого воротника. Свитер тоже был подтянут на шее сильнее, чем обычно. И все равно одно пятнышко можно было разглядеть. На руках были привычные черные перчатки с вырезом на пальцах, которые Саша так любил представлять в своих влажных фантазиях, на другом конце мира: как белые клыки впиваются в черную кожу, а волчьи глаза смотрят на тебя в упор. — Дисциплине? Ты просто спонтанно захотел молока! — Саша убрал пальцы от виска и махнул рукой на Русика у двери, который капался в карманах в поиске ключей. Он, не отрываясь от своего дела, ткул пальцем в потолок, якобы поясняя: — Во-первых, хозяин-барин, — наконец-то связка попалась на крючок и зазвенела у него в руках. — Во-вторых, ничего я спонтанно не захотел. Оно закончилось. Саша, выдохнув, дабы не задать еще один резонный вопрос и не получить еще один дебильный ответ, начал натягивать на себя сапоги. Будь сейчас не зима на дворе, он бы приехал в своих прекрасных сапогах, которые напоминали те самые, ковбойские, с каблучком, и которые очень уж нравились Русику. Эти Саша даже описывать не силился, ибо настолько простетские и просто теплые. Напялил на себя первые попавшиеся, когда убегал из Белого дома и прямо в аэропорт. Надевая куртку, в которой он заявился в гости, он стоял спиной к хозяину дома. И чувствовал взгляд на своей спине, хоть и не мог четко понять какой именно. Когда натянул капюшон и взял с тумбы очки, то понял, что укоризненный. Так или иначе, когда он обернулся, еще не натянув очки на нос, на него уже не смотрели, по-детски упершись взглядом в какой-нибудь несуществующий предмет. Довольно долго, кстати, Русик смотрел в угол. Саша за это время уже успел даже навести трафарет — вытереть следы от кофе на губах и немного подбородке. А тот все смотрел. Задумался, что ли? Но не успел он поднять руку и помахать ему перед глазами, как тот очнулся, проморгался пару раз и посмотрел так, будто не пялился в пустоту с таким сосредоточенным видом. — Ты что-то увидел? Или задумался о чём? — Саша встал рядом, глядя ему в лицо. — Домового изгонял силой мысли. — с твердым тоном подтвердил, будто так и было. Саша не успел сдержать смех. Это было просто нелепо. И вполне себе смешно. С самого момента, как они пересекли порог квартиры, а ключ закрыл дверь на два замка, вид Сашу уже не очень радовал. Окурки, сваленные в кучку в одном из пыльных углов. Из мутного окна лился луч солнца, и так он освещал многочисленные пылинки в воздухе. Еще немного, подумалось, и превратятся они в настоящие летающие клубки. Стены, похоже, были не самые крепкие, а двери из картона; он снова мог слышать ту женщину, которая кричала этой ночью этажом ниже. Похоже, жестко на кого-то бранилась без устали. На стенах подъезда всякого рода роспись, из-за которых он бы пожелал лишиться дара понимать все языки на свете. Ночью всей этой…грязи он видеть не мог. А сейчас просто не хотел. Глаза б зажмурить. Но его ждет продуктовый и треклятый пакет с молоком. И Русик. Ступив на лестницу, он, честно говоря, серьезно старался не отходить от Русика ни на шаг. Нет, ему не было страшно за свою драгоценную жизнь — уж местные ее точно не разрушат. Он способны на другие вещи, не менее страшные. От того себя и губят. Но не ему судить, верно? Во всем должен разбираться тот, кто идет с ним плечом к плечу, ступенька за ступенькой. Он сталкивается с этим каждый день лицом к лицу. И наверняка делает хоть что-то. Открывшись перед ними, железная дверь запищала, извещая всех вокруг, вот: явились! Не успели выйти во двор, как их тут же встретили любопытные маленькие глазенки. Бабульки глядели, как идут вместе двое мужчин под одним зонтом. Краем уха Саша услышал удивленное и хриплое: — Это тот самый, что ли? — Да, этот самый… — дальше даже слышать не хотелось. Он хотел прижать ладонь к лицу. Очки мешали. — У тебя контузия? — Что? — Чего хмуришься? — Русик, держа крепко над ними зонт, повернул голову, не сбавив шагу. — Да так, просто… — помотал он головой, разлепляя глаза. Когда он спрятал руки в карманы, то заметил, что Русик тут же обернулся назад и зацепился взглядом за двух судачащих бабуль. — Ах, эти, — он хмыкнул. — Они безобидные. — Пока не покажут свои подгнившие зубы. — Ох, не серчай, — тем не менее, он засмеялся. Довольно громко для такой тишины, которая прерывается лишь ударами капель по зонту. — Разве бабки у вас не судачат о ком ни попадя? — Нет-нет, — Саша улыбнулся, и посмотрел Русику прямо в глаза — Вместо мирных посиделок на скамейках они сидят у своего газона и охраняют его от детворы пятью стволами. — Русик засмеялся еще громче, чем в первый раз, со слабой хрипотцой. Не стоит тогда упоминать, что о нем могут судачить на родине без перерыва, день ото дня. Какой он великий — боже храни, или наоборот — стыд и срам. Он хотел бы отдохнуть от этого; в какой-то степени почувствовать себя иначе?.. Видно, не судьба. О, а иначе было тут что-то иное: вид окружения, от которого Саша отвык. Серость. За последние столетия он привык к ярким огням городов и зеленым лужайкам частных домиков. Серость напоминает ему о самых давних временах, что будут сидеть у него в подкорке, вот так неудобно всплывать и заставлять вскипать мозг. Он любил то время глубоко и верно — всей душой. И ровно в той же степени ненавидит всем своим существом. Картина прошлого и картина настоящего разнились координально — раньше не было скрипящих качелей, на каждом углу кричали о новом выпуске газетных новостей, собаки были, казалось, счастливее. Может, он чуток приукрасил. Странно, что такое место находилось совсем недалеко от имперских застроек и нынешних многоэтажек из стекла. Он видел здания, построенные еще при славном дедушке Русика. Помнил, как однажды сообщили, что город, по чьим улицам он сейчас идет, был сожжен до тла, дабы не пустить французов в сердце страны. Так об этом говорили. Помнил, как начиналась застройка под руководством его отца. Этот двор — его наследие. И чуть дальше, махни рукой — начинается новая Москва. Страшен этот город для тех, кто волен копить в себе истории поколений. Ближайший продуктовый, который в эфемерном будущем должен будет спасти Русику жизнь, находился довольно близко от его дома, чтобы не окоченеть по дороге от холодного ветра, что ненавязчиво лезет тебе за ворот. Ощущалось, честно говоря, как несколько часов. Саша скользил взглядом по серым пятиэтажкам, временами цепляясь за блестящие высотки и думая, когда же он сможет увидеть в этом месте построения, которые старше всего населения страны. Так и не увидел. Магазин встретил их холодным спокойствием и раздвинувшимися дверьми. Русик убрал зонт, стряхнул с него воду. С зонта продолжали стекать маленькие капли. Само убранство не представляло из себя ничего особенного: белые плитки на потолке и полу, стены, обставленные полками с продуктами. Саша много раз приезжал к Русику, и все никак не решался попробовать что-нибудь местное. Водку, например. Как-то руки не доходили. Он был занят чем-то более существенным, право слово. Мало людей вообще посещало магазины утром. В этой стране, как и в остальном цивилизованном мире, люди утром уходили на работу и учебу. В продуктовый бегают по утрам только бездельники или отдыхающие. Ясно, что они с Русиком причисляются ко второй категории людей. Их прогулка до магазина показалась Саше такой долгой, но вот выбор пакета молока обошелся им в пару секунд: подошел, схватил, не осматривая ценник, пошел на кассу. Идя меж полок, он мог заметить несколько продуктов и упаковок, который не продавались в его стране. Каким-то боком он решил для себя, что даже пробовать их не захочет. Себе дороже. У кассы стояла женщина довольно пухлых видов, с кудрявым каре и красными от помады губами, ярко выраженными стрелками и родинкой на щеке. На ней была одежда сотрудника магазина — фартучек и бейджик. Решив утрудить себя, Саша хотел прочитать, как же ее зовут, но вот услышал громогласное: — Ирина Владимировна! — Русик махнул пакетом молока, а затем положил его на дорожку. Та верно выполнила свою работу и докатила один единственный продукт к кассиру. Женщина, на удивление самого Саши, улыбнулась его спутнику. — Сегодня солидные скидки в одном из ваших излюбленных отделов, — она еще даже не прикоснулась к пакету. Русик как-будто и не обращал внимания. — Ой, нет. Я сегодня другой человек, — он пожал плечами, не переставая улыбаться. Краем глаза женщина посмотрела на Сашу и тут же этот взгляд отвела. Лишнее время было потрачено на то, чтобы обсудить, как подскочили недавно цены, снова курс сделал сальто. Зачем ему это обсуждать? Будто есть дело. Долгое время он лишь желал, чтобы наконец-то пробили треклятый пакет молока. И вот смилостивились боги, и женщина взяла пакет, пробила его, а на прозрачную дощечку была возложена купюра. На выходе дождь капал совсем слепо, зонт был уже без надобности. — Ты шел со мной немой, как могила, — внезапно Русика начал, прерывая молчание помимо хруста пакета в руках. — Все о тех бабульках размышлял? — Если бы, — Русику не стоило влезать в его голову, в попытках разобраться в этой каше. Никто не пытался. Он даже не поймет простейшего. Хоть и за стремление стоит отдать ему должное. Ноги потяжелели, хотелось куда-нибудь присесть поскорее. Проклятый дождь. — Говори. — он не просил. Он требовал. При чем своим твердым и грубым голосом. Когда Саша успел потерять хватку, чтобы повиноваться подобному тону? Нет…хватки он не терял. Он потерял волю. Давным давно. — …Ты помнишь своего отца? — снова Саша убрал руки в карманы, напряг плечи. И Русик напрягся тоже. Сильнее, чем можно было ожидать во время освежающей и расслабляющей прогулки. — Конечно, — он кивнул, немного с задержкой. — …Но не так, как ты. — Да… — он был с ним согласен. Но не понимал особо, в чем именно. Да и разбираться не хотелось.- Вот эти, все эти дома, строились, когда мы с твоим отцом грызли друг другу глотки, — хотел продолжить, только заметил, как у Русика задергался глаз. — У тебя все хорошо? — Не переживай, — выдохнул он. Что ж… — Эти дома напомнили мне не только о твоем отце. И не только дома. Я…Меня будто ломом вскрыло. Тебя еще и в помине не было. И помню, когда твой отец только родился. Знаешь, я ведь тогда только на ноги вставал. Лишался одной опоры и приобретал другую… — он вздохнул. — Дома, животные, города…и серость. Она то меня и заставила глазеть на все вокруг совиными глазами, с горящими легкими. Мне иногда кажется, что живу я непозволительно долго для людей нашего рода. Ведь время идет, время неумолимо, а в перспективе обычного человека это страшная цена за все, что ты успел сделать. Истечет, пропадет — пропал и ты, потечешь сквозь пространство, а помнить о тебе будут немногие. Они тоже умрут. Мы не умрем. До поры. И эта пора никогда не казалась мне чем-то страшным. Я строил города, зажигал огни. Уносился прочь от прошлого и серости, где, в прочем, у меня были радости и ценности, которыми я в разной мере пренебрег. Набивал цену, завышал ожидания, на опыте истории понимания, что когда-нибудь запнусь и мне перекроет дыхание. Две сотни лет с чем-то…и вот я здесь. — И вот ты здесь, — Русик все это время стоял. Саша тоже. Оба стояли у старенького заборчика, слегка оперевшись на него и глядя туда, куда их только взгляд уткнется. Оба смотрели друг на друга, будто и не существовало ничего больше. — Русик, — тот поднял на него глаза. Саша стянул с носа темные очки. Темные, как бездна, глаза смотрели слегка диковатые, почти волчьи. По пальцам сосчитать можно, когда из этих уст выходило его прозвище. — А ты? У тебя есть груз на душе? — Я вообще сомневаюсь, что у нас есть что-то вроде души, — он хмыкнул вполне саркастично. — Не может душа столько прожить на свете, не исстрадавшись и не выгорев до тла. Но груз есть. — И немалый, — Саша нахмурился и на мгновение прервал зрительный контакт. Но тут же возобновил его. — Не знаю, можно ли сказать, напоминаешь ли ты меня самого, когда я был так же юн. Ты рано лишился отца, а у меня его не было вовсе…но наставники заменили мне отцовскую опеку сполна. — Саша легонько протянул ладонь, накрыл ей бледную руку и слабенько сжал, дабы не было больно и как-то самоуверенно. А чтоб было тепло и благодарно. — Знаешь, почему все это напомнило мне о моем далеком прошлом? — Русик поднял бровь в вопросе. У него получилось, а он даже не заметил. Саша улыбнулся. — С течением времени города будут меняться, люди будут меняться, будут зажигаться новые огни, а серость останется, как ядро этого мира. А единственным лучом яркого, греющего, настоящего света, который остался у меня в этом мире, будешь для меня только ты. После всех своих слов ему показалось, что это все было похоже на какое-то отчаянное признание в вечной любви. И от этой теории отказываться он не станет. Звучит ведь вполне правдиво… Русик молчал, долго, и при том думалось, что он после таких слов разучился моргать. Такие глаза, неморгающие, смотрящие в упор на тебя, могли напугать. Ситуацию смягчал мило приоткрытый рот, из которого шел пар. Значит, дышит. И тут он заговорил: — Когда ты упомянул отца, ты заметил, как у меня задергался глаз, — на выдохе он издал слабый смешок. Похож на смешок того, кто уже смирился, но все еще в отчаянии. — Я живу в этой…как ты сказал?.. Серости…с самого своего рождения. С памятью об отце. Раньше я часто ждал от него похвалы и наставлений, а на войне жаждал его простого присутствия, а сейчас… Знаешь, как меня звали солдаты? — Как? — Родион Святославович. Я и так выделялся, со своей белобрысой башкой и хваленым организмом, при котором кровотечения и голод мне не помеха. Ха, кто-то даже поначалу шутил, что если мне оторвет ногу или руку, они сами по себе пришьются обратно. — вот простое мужичье было недалеко от правды. — а потом от таких шуток только слезы наворачивались… Родион Святославович — с таким именем отец отослал меня на фронт, с братьями и сестрами. Сразу скажу, Белка и Укроп там тоже были, со своими именами. И… — воздух сперло, запнулся. Саша чуть сильнее сжал ладонь у него на руке. — Расскажешь мне в любой момент. В лицо. Я прилечу, только позови. Я хочу быть рядом. — Морока… — Моя память о тебе заставляла меня чувствовать твое присутствие. Но теперь мне этого мало. — в момент, когда Русик приоткрыл рот шире, Саша выставил перед ним указательный палец — И ты спросишь: «а как же народ»? Народ есть народ. Если непонятно, захочешь, спросишь меня, и я расскажу тебе все. Но я уточняю сразу — уж без меня они справятся. Не упаду я в их глазах, буду тем же объектом для обсуждений. А если и так… Ничей век не вечен. Русик зажмурил глаза, наклонил голову и приложил пальцы к вискам. Он не хотел, слышать то, что слышал. Ну неуж-то и этот свет, что перед ним сейчас, погаснет тоже? Как отец? Родился в серости, так и умри в ней тоже. Твердые пальцы коснулись его щеки, легонько прошлись по колючей щетине. — Ну-ну, что ж ты, плакать мне тут собрался, о могучий? Русик тут же насупился, надул губы, будто действительно собрался зарыдать. — Ты жестокий, — буркнул он, сложив руки на груди — неудивительно, что ты голова своего государства. И вообще, если даже и так, то… — Ох, — тяжелый выдох издал Саша, расслабив плечи. Он легким движением коснулся губ Русика, почти невесомо, как дуновение ветра, а вместе с тем, обнял его за щеки и провел большими пальцами у него под глазами, вытирая несуществующие слезы. Почти как с ребенком, боже. Не в упрек, все же. — Сашенька… — так тихо произнес он, почти беззвучно, одними губами. И он его услышал. По возвращению домой они снова наткнулись на тех бабушек, что ранним утром сидели на скамье у подъезда. Они посмотрели на них тут же, и без всякого страха потопали к ним на своих еле семенящих. Топ-топ ножками и вот они уже стоят перед ними, глядя снизу вверх, как холмик на гору, ибо они были на порядок выше этих пожилых дам. На голову точно. — Что ж ты с этим маньячелой расхаживаешь, а? — тыкнула она тростью ни в какого-то прохожего, а в Сашу. Прямо по колену. Потом повернула голову к Русику. — Я с тебя спрашиваю! — Галя! — другая бабулька, видно, была более спокойных и рассудительных нравов. По глазам видно. Не такие маленькие и черненькие. Только с небольшими синяками под ними. — Извините мою подружку, она… Можно было услышать, как Саша произнес недоуменное «маньячелой», да только заглушил его еще один вопль. — Ничего не извините! Этот хер в масле у подъезда нашего с тобой ошивался с час точно! Ходил-ходил себе, так и нашел нужную дверцу! Отперли ему, а смотрите кто, — она тут же устремила свои глазки на Русика. Показалось, что она имела что-то против него. Хотелось спросить, но за него поспешили. — Извините, это я маньячело? — Саша от такого казуса аж снял капюшон с головы. До того уже успел снять очки, а теперь снова стал на себя похож. — Да, ты! По крайней мере похож был, а сейчас на человека походить стал. Тебя как зовут вообще, молодой человек? — бабуська сузила свои глазки-точки, сухие губы сжала. — Как…меня зовут? — этот вопрос выбил его из колеи, явно. Никогда обычный человек к нему бы не подошел и имени не спросил. Он ведь всемирно известен. Но и никто не подойдет, в лицо не назовет его маньяком — нет таких борзых и смелых. За исключением этой бабуськи Галины. Она то его и не видела вовсе поди. Если совсем чуть-чуть. — Я… — Александр его звать. Саша. — вступился Русик. Карие глаза смотрели на него с непередаваемым восторгом. Спас таки его. — А тебя я не спрашивала! У него самого рот то на месте, я погляжу? Тебе вообще молчать стоит, меня чуть удар не хватил той ночью! В окно гляжу, через шторку, а там этот ходит-бродит, так еще к нам на лестничную клетку захаживает! Я двери забаррикадировала — шваброй и ведром, вот этими руками работала! Ниночка зайти ко мне не могла из-за вас двоих! — Ну все, Галя, пошли. — на этот раз она звучала куда тверже. Взяла подружку под руку, невпопад извинилась перед молодыми людьми и пожелала им хорошего дня. Молодые люди переглянулись, двинулись к подъезду, и уже у самой двери, когда Русик доставал ключи из кармана, Саша задал ему любопытный вопрос: — Ну, и у тебя часто…такое? — Какое «такое»? — Когда к тебе подбегает якобы сосед, возмущается, кричит на тебя, а потом внезапно успокаивается или его успокаивает кто-то еще, а затем скоропостижно ретируется? — Часто. Поживи тут с мое. Тебе бы понравилось. — Думаешь? — поднял бровь вместе с уголками губ. — Конечно! — как Русик приложил ключик, дверь тут же запищала, теперь оповещая жителей дома о том, что кто-то прибыл. На самом деле, никому дела не было. Кроме одной бабки заполошной и очень крикливой. — Раз у тебя пожилые дамы обжимаются на своих газонах с пятью стволами, то здесь у тебя будет настоящий курорт! — Вряд ли я бы клюнул на такую афишу об отпуске, — Саша усмехнулся, пройдя в подъезд за Русиком. Шел он за ним следом по лестнице. Отзвуки шагов ударялись об холодные, разрисованные и расписанные бетонные стены. — Или кто либо вообще, у кого сохранилась хоть толика разума. — О-о, считаешь, у тебя сохранилась? — Русик повернул голову назад, ступая на четвертый этаж. — Видимо, нет, — Саша пожал плечами. — Особенно, когда в отпуске мне предоставляется такой приятный бонус. — он махнул рукой на Русика. У него были розовые щеки. На морозе же оставались белым бело. Улыбаясь, он отпер дверь, отошел в сторону и протянул руку в коридор. — После вас. Хотелось сказать: «да что ж это за любезности?». Но было не в мочь что либо сказать, только уступить порыву вежливости. Он ступил за порог и дверь закрылась за ним. Он услышал, как пакет с молоком был поставлен на тумбу. Тепло окутало его. Тепло выглядело, как большие, бледные руки у него на животе, как слегка колючая щека, которая прижалась к его шее. Тепло имело вид скромной улыбки и прикрытых глаз.