Барышня кисейная

Убери руки. Живо. С чего бы мне? Ты держишь его в тисках. Он такое не любит. Еще минута и он оттолкнет тебя, развернется и уйдет. Погаснет твой единственный лучик тепла и надежды. Но это ничего. Я всегда буду с тобой. Все то ты знаешь лучше меня, сидя у меня в черепушке. Я смотрю на мир твоими глазами, мальчик. Не пытайся усомниться в моих решениях. Делай так, как говорю. А может я уже давно не мальчик? Когда Саша начал расстегивать свой пуховик, то грубая ладонь тайком залезла под него, проходясь по резко напряженному животу, а затем ложась на бедра. Вторая ладонь так и оставалась прижатой к синей ткани кофты. Так хотелось сжать ее в пальцах и сорвать с красивого тела. Но думалось, что такой манипуляции она не выдержит так же стойко, как в первый раз. Русик все еще прижимался к чужому плечу, утыкаясь носом в шею. А затем примкнул губами, обдавая чувствительную кожу горячим дыханием. Под губами он почувствовал, как пробежался табун мурашек по поджарой коже. И все это время на него смотрели. Из-под дрожащих ресниц глядели на него два омута. Рот, едва заметно, был приоткрыт. Его грудь становилась шире с каждым вдохом. И вот его снова повели за ручку, мягко взяли ее, направляя к кожаному ремню. Тот ожидал, что грубые пальцы тут же схватятся и сделают мир для него чуточку свободнее, как он тут же освободился, стоило и так мягкой хватке совсем расслабиться. Он не отказывался от того, чтобы даровать ему удовольствие, наоборот: он хотел дать ему еще больше. Всего себя. Немой вопрос можно было прочитать в раскрывшихся карих глазах, мол: чего остановился? Тогда Русик лишь улыбнулся, нагнувшись, чтобы снять с себя обувь, в которой ноги потихоньку начинали гореть. И дальше по списку он продолжал, явно понимая, что только мучает: медленно, словно действительно как вторую кожу сдирал с себя плащ. Саша уже узелок за узелком, и стоял теперь босыми ногами на холодном полу, оперев руки на талию, словно ожидая, что если Русик повесит плащ и поставит ботинки в шкафчик наконец-то, то он, в страстном желании, кинется ему на шею. Но по итогу Русик, тоже босой, потопал в спальню, даже не взглянув на него глазком. Правильно. Так и надо. От того только сильнее ощущался жар, которым был переполнен Саша, и, вместе с ним, сам Русик. Он его чуток притушил тем, что не касался и никак даже не реагировал на своего гостя. Гость в свою очередь только сильнее начал полыхать, и то ли от сжирающего его желания, то ли от растущего негодования и зудящей на висках злобы. Тогда хозяин дома на это продолжил молчать, а улыбка не сходила с его лица. Расстегнув цепочку на шее, он принялся стягивать с себя свитер, и краем уха уловил: «он думает, это смешно». Если так и продолжится, то действительно начнет так думать. Когда свитер был лениво кинут на спинку кресла, то до Русика дошла одна мысль: раз он так негодует, чего просто не вытянет голову из коридора и не заглянет сюда? Может, понял бы все сразу. Не понял бы. Ясно же, что он ворчит по поводу того, что ты его бестактно лапал. А ты и воспринял его взгляд по своему. Может, это была мольба о том, чтоб остановиться, нет? Плохо ты следишь за миром через мои глаза. Он прилег на кровать, закинув руку за голову, так же и ногу на ногу, лениво крутя торсом. Вторая рука, будто призывая кого либо, вытянулась и поглаживала простынь. Тут он услышал, как тот, вздохнув от разочарования (может, даже комично взмахнул руками), пошел все-таки проверить, что могло такого случиться, что его в раз и перестали замечать. Долго он маялся. Может, у самого парочка тараканов в голове, которые не давали ему путь? Вряд ли. Хотелось просунуть руку в ухо и выдернуть этого дармоеда с корнями. Разболтался. Почему он разболтался? Пусть молчит! Он не один, он сейчас ему совсем не нужен. Почему его не было, когда Саша только приехал и он почувствовал себя таким счастливым? Почему его не было, когда Русик так в нем нуждался? Когда сидел один в этой квартире? Когда пули пролетали над головой, а лицо и одежда были в крови, грязи, и ошметках человеческого мяса? Почему пришел в самый последний, в самый счастливый момент, когда он наверху, держит в руке то, что равноценно его жизни? Есть разница — знамя это или теплая ладонь? До сих пор ему дела нет… Ничего не меняется. Никогда. Ох, зря…Зря он тебе напомнил. Только старые раны бередишь. А он и рад соли подсыпать. А разве так необходимо, чтобы напомнили, да? Лежа с закрытыми и нахмуренными глазами, он услышал звук шагов, приближающихся к постели. Пару минут назад он не слышал вообще ничего. Приоткрыв глаза, совсем немного, он увидел из-под ресниц оголенный торс. Открыл глаза шире, и перед ним предстала картина такая привычная, а вроде и такая, что дарит множество новых ощущений раз за разом. Саша оперся одним коленом на матрас, расставив руки по бокам от чужой талии. Смотрел. Улыбался. С его шеи свисало ожерелье из волчьих клыков. Грубая ладонь тяжело поднялась. Ненавязчиво погладила широкую грудь и крепкую шею. А затем схватилась за переплетенные нити украшения и резко дернула на себя, заставляя чужое тело полностью повиноваться и нагнуться перед. Теперь поджарые ладони опирались на кровать, по бокам от белобрысой головы, а бедра прижались к раскрытым коленям. Тиски не разжались, только сам Русик дернул пахом кверху, коснувшись чужого. От того Саша втянул воздух и поджались мышцы живота. — Ты..? — можно было подумать, что неуверенность проскочила в его голосе. Необычайное зрелище. Его глаза бегали по лицу, которое не могло выразить ничего больше, чем желание вместе с недомоганием. — Угу, — кивнул Русик. Еще никогда он не испытывал подобное. Не терпится узнать. Все-таки, не так уж это и плохо?.. Саше ведь было приятно, столько раз. И на то есть у Русика благородные, чистые мотивы. Он хотел. Карие глаза заблестели. Воодушевленно, ибо чуял запах новых возможностей. У него всегда на подобное была чуйка. Пальцы коснулись пуговки на штанах. Медленно, мучительно медленно казалось то, как пальцы двигались по ткани джинс. Жар, как невовремя, начинал палить его изнутри. Но он ведь не хотел его торопить. Голова начинала кипеть, он совсем не мыслил. Когда он только услышал этот голос, когда Саша находился с ним за одними стенами и под одной крышей. Он не хотел портить такой момент своей спесью, почти ненавистью, которая принимала вид страсти, но никуда не уходила. Русик расцепил пальцы на волчьем ожерелье. Может… Может не стоит ему отвечать? Да, наверно, не стоит. Удивительно, но на мысль подобную возражений услышано не было. Да и что теперь мусолить? Не стоит так заморачиваться, уходить в себя. Ты ведь свободен на считанные мгновения — нужно потратить их сполна, посвятить всего себя. И если скажет, если крикнет!..не давай ответа. Пусть устроит взбучку, да только, молим, не сейчас. Не сейчас, когда пальцы уверенной хваткой стягивают с тебя джинсы, когда горячий пах жмется к твоему бедру. Эти пальцы так ловко стягивают с тебя последние оковы, освобождают тело от жмущей и плотной одежды. И вот эти оковы, жгучие и ныне ненавистные, были брошены на спинку постели, на железную сетку. Свисали они совсем небрежно. Потом сами эти же руки касаются синих джинс, расстегивая ремень и заставляя бледную кожу ощутить холод от дуновения ветра. Он снимал джинсы непозволительно долго, затем касался белья, стягивая по напряженным мышцам бедер до самых сильных лодыжек. Как какая-то живая натура для художника студента. Если бы он только мог рисовать… Он даже не смотрел, куда кидает его вместе с джинсами. Он смотрел в дикие, голодные волчьи глаза, которые показывали всю свою преданность и любовь, на которую только способны. Если бы только уметь рисовать, не только запечатлять момент в памяти, он бы посвятил ему целый национальный музей. В паху ноет, и нежная красная кожица, дрогнув, уткнулась в точеное бедро. Ноги раздвинулись еще шире, колени задрожали, пальцы напряглись и сжали ткань простыни. Теплая ладонь легла на коленную чашечку, поглаживая: — Ну-ну, — словно ребенка успокаивал, ей богу. Хотелось бы Русику сделать вид обиженный и оскорбленный, да только… От него такое слушать было не в укор чести. — Я ведь только-только начал. — его взгляд был полон нежности, как и слабая улыбка, кое как натянутая из-за распирающих его чувств. — Расслабься. Иначе мне будет тяжело… — Тебе-то? — выдохнул Русик, вернув руку обратно за голову, после того, как отпустил диковинное украшение. Вторая ладонь лежала на груди, будто безуспешно пытаясь унять собой сбитый ритм дыхание. Кое еще будет. Собьется, и не раз. Будет хорошо. — И тебе тоже. — спокойно уточнил он. Все-таки такие знания ему не нова… — Если хочешь по-настоящему испытать удовольствие, как я тогда — расслабься. — он провел ладонью ниже, кончиками пальцев ведя дорожки до самой дрожащей щиколотки. — Ни о чем не думай. Ни о чем не думай. Да. Лучше смотреть на это прекрасное лицо, упиваться им, чувствовать все его существо своим, отдаться безвозмездно и без устали. Так было однажды. И в этот раз все лучше. Лучше, чем он бы тогда представил. Даже, чем может представить сейчас. Лучше бы ему отключиться. Выдержит ли? Столько раз это проворачивали, а Русик чувствует себя так, будто кипит в кастрюле с борщом. Небось, красный, и так это заметно на его коже. Такой красный, что всю жизнь будет ходить с этими пятнами на щеках. Ну и ладно! Что у ж тут, когда… Мысль сбилась, ведь мягкие, влажные от проведенного по ним языка, губы примкнули к его обкусанным. Так же навязчиво его язык пытался пробиться вперед, и Русик дал ему зеленый свет, размыкая губы. И пока влажный кончик языка касался нёба, щекотал десна, а пухлые губы сжимали чужие в приятных тисках, пульсирующая головка, дергаясь из раза в раз, все более влажная, билась об напряженный пресс. Так хорошо и приятно, что аж дальше наверняка будет лучше, иначе быть не может. Тело на мгновение застыло, словно камень. Словно усопший голем Русик распахнул глаза. И колени вновь задрожали. Пальцы — такие теплые, сильные и уверенные… Они касались его там, где он, еще совсем щегол, и не позволил бы себя касаться. Ах, ну что же он себе позволяет?..Вот бы ещё. — Ох… — выдавил Русик из себя гортанно, напряженными мышцами чувствуя каждое движением в совокупе с воздухом. Временами даже ощущал, как дразня касаются шершавой кожицы чуть сверху. Он бы стоял на ногах, так те бы точно подогнулись. — Ну, — слегка кивнув головой, Саша прошептал едва. — Подыграй мне. Давай. Истязатель! Мучитель… Такими словами его обвешивают многие, нарекают на вечное презирание за спиной. Он же истязает бледное тело и смутный разум им во благо. Светоч, заставляющий кожу гореть праведными огнем. Не адским пламенем. Пламенем горят от стыда и злобы, а тут совсем иное. То, что никто не воспримет всерьез и не вознесет. Эта ноша ляжет на память Русика, что будет помнить, знать каждую деталь по ее мельчайшему описанию. Та понесет эту ношу сполна. Память учтёт, как палец проник в нутро, как грубый голос, едва ли не крича, ненадолго привел в сознание светлую черепушку. Бледная ладонь ляжет на крупные плечи, слегка приобнимет, держась, как за спасательный якорь. Память учтёт, как легкие поцелуи, ласковые и необычайно приятные успокаивали, пока в это время к первому пальцу присоединялся другой. Память учтёт всё. Мышцы стенок чувствовали каждое движение острой болью, острый клык снова вонзился в покусанную нижнюю губу. Русик сопел, глядя на то, как рука движется у него между ног. И показалось, что с минуты на минуту становилось легче и легче, будто пальцы нашли наконец-то нашли для себя место. Тело не подпрыгнуло. Его пронзило! Экстаз от переполненных ощущений, пальцы внутри, щупающие подозрительный бугорок, и вот результат: откинутая на голову подушка, доверчиво открытая шея и широко раскрытый рот. Раскрытый в громком, похабном стоне. Эхо будто ударилось об стекла окна. Русик открыл глаза. И увидел пред собой бездну. Дикую и необузданную, что ранее до этого таилась в глубине больших карих глаз. — Ещё раз. — Что?.. Пальцы вновь надавили. Резко и необдуманно. Вновь стон вырвался из рта, неприкрытый и хриплый. Ещё раз, и не успел он отреагировать, как губы привычно прижались к его шее. Влажные, горячие. Его перестали жалеть. Пальцы хаотично задвигались в нем, решительно раздвигаясь стенки, что активно сопротивлялись, но вскоре подставлялись под каждое движение. Уже и не выверенное особо. Стало ясно, что Сашу разум чуток покинул. И как же Русик его хорошо понимал. Пальцы покинули его вязким, хлюпающий звуком, едва услышанным за тяжелым дыханием. На мгновение, когда те только вышли из нутра, Русик тихо охнул. Можно было, не глядя, почувствовать кожей, как на лице Саши расцвела улыбка. Влажные пальцы легли на бедро, и те крупной дрожью отреагировало на касание. Саша сказал ни о чем не думать. Но как же? Как же, когда его губы впиваются в шею, когда его пальцы ласкают изнутри, когда он всем естеством жмется к бедру? И эти локоны, стоит в них только запустить пальцы, спутать, смять. Эти глаза, теплые, как горячие шоколад, и темные, как недры земли. Он не мог не думать! И ведь совсем это не плохо — думать… О нём, в такой момент. В любой. На радость иль же горе всем. Пухлые губы разомкнулись, и вот вновь на него смотрят две черные бездны, освещаемые лишь слабыми лучами дневного солнца сквозь полу-задернутые шторы. Солнце оно и так на редкость и всем в радость, а сейчас и вовсе каждый ее луч на вес золота. Саша дышал сбито, его грудь дрожала так же лихорадочно, как и Русика самого. Он не двигался какое-то время, взглядом бегая по каждой щетинке, морщинке на раскрасневшемся лице. Русик многозначительно приподнял бровь — рвано и напряженно. И все же Саша остался им доволен. Он погладил того по бедру, ведя рукой к паху, в опасной близости от напряженной, пульсирующей кожи: как Русика, так и собственной. Они жались друг к другу, жаркие и неудовлетворенные. -… — ни одно слово не проронил. Смотрел. Касался. Молил о разрешении. Разве такому, как он, разрешение бы понадобилось? Русик убрал затекшую руку из-под затылка, прошелся мимоходом по ключице и напряженными ореолам сосков, по вжатому животу, огибая полость пупка. А затем прижал ладонь к изнемогающему члену, прижал его к животу, и раздвинул ноги еще шире, насколько мог, вскинул бедра. Без промедлений их тут же схватили, приподняв. Для него было пустяком держать его в руках, будто ничего не могло ему помешать вторгнуться наконец-то в теплое нутро. Ведь так и есть. Нутро теплое. Тесное. Медленно Саша погружался, всем телом реагируя на каждое сопение, на вдох-выдох, всхлип и даже стон. Стенки жались к горячей коже, такие же до ужаса и изнеможения горячие. Пот начал скатываться по широкой поджарой груди, огибая каждую мышцу, каждую ложбинку. Русик тоже почувствовал, как капли пота стекли у него по виску, падая на цветастую подушку. Он нахмурил брови, и по морщинам на лбу тоже покатились капли пота. Привычно бледное лицо горело алым румянцем. Тело, непривыкшее, так хорошо его принимало. Так естественно он чувствовался, когда вошел полностью, и напряженные мышцы сомкнулись вокруг него тесными тисками. Можно ли правда назвать подобное ощущение «естественным»? Стоит. Определенно стоит. Он чувствовал, как влажная пульсирующая головка билась об бугорок слабо, почти что ощутимо. Тело устало вздрагивать каждый раз. Ох, как ковер он раскинет ноги с минуты на минуту. Прижимая член к животу одной рукой, другую он вскинул, уложил прямо на гору подушек. Выдохнул. И двинул бедрами навстречу еще один раз. Взгляд начинал затуманиваться. Сильные руки взяли его за ногу, почти бережно. Сам он выпрямился, прижавшись ближе, до самого конца. А затем поднял ногу и возложил себе на плечо. Обнял крепко, прижимая к своему телу. И тут же, не давая посмотреть на такую картину ясным взглядом, толкнулся вперед. Раз — первый, раз — второй. Тяжело и туго. Распирает, тянет! Боже! О Боже! Русик уткнулся носом в подушки. Так хотелось вонзить в них клыки. Да стоны, что заставляли Сашу так звереть…скрывать их не хотелось. Не хотелось душить. Стыда не было подавно. Лишь тогда, в самый первый и необычный раз. Почему необычный? Не чувствовал он просто того, что сейчас переполняет его. Заставляет чувствовать себя… Живым? Живым. Чем то более, чем совокупность традиций. Что-то большее, чем живой идеей, больным порождением людской цивилизации, с заранее предписанной судьбой и кончиной. Раз — толчок. Два — толчок. Три! Считать…не выход. Уж если начал думать о чем-то ином. Стоп, да как же ином? Это касается их обоих, их судеб! Ох, Саша, что же творишь с беднягой, дьявол… Стоны становились все громче, и Русик уже перестал отличать, эхо ли это, или он уже порядком сам дерет себе горло от того, как ощущается Саша внутри. Свет, наполнивший его, не то что грел — распалял. Как кузнец плавит добрый металл, чтобы сделать орудие труда или убийства. Можно ли решиться ради него стать орудием, поддаться его крепкой руке и принять форму? Он так изменился со встречи с ним баре. Саша изменился…вместо кулака по роже можно получить зачастую от него нежный взгляд и мягкий поцелуй. Толчок за толчком, хлюпающие звуки наполняли комнату, тепло — жар — наполняет его, заставляя извиваться, жаться под искусные руки ровно так же, как покорный металл в руках мастера. Не заметил, но уже давно он начал меняться. И, похоже, не имеет с этим никаких проблем. Он все такое же лицо своей нации, важная, вполне уважаемая фигура. Только стал он искуснее. Красивее изнутри. Как же хорошо… Хорошо, да? Русик почувствовал, как ком образовался в горле. Он, прикрыв глаза, замычал. Я искренне сочувствую. И ровно так же разочарован. Ну и пусть… И пусть. И пусть, что мой сын, стыд и срам, разложен перед американцем, как проститутка на капоте жигуля. Пусть с этим мое наследие мрёт. Твоё наследие мрёт вместе со стариками, что едва помнят твоё лицо. Это ты моё наследие. Россия. Ничего более у меня не осталось после смерти. Ты знаешь. Помнишь мои слова незадолго до смерти. Помнишь, как у меня потрескалась кожа? Русик перевернулся на бок и подняв голову, несильно мешая. Напряг плечи и положил руку себе на бедро. Прикрыл глаза. Толчки становятся все активнее. Тяжело дышать. Помнишь. Потому и молчишь. Ты помнишь всё, что я в тебя вложил. Воспитание, характер, предпочтения в пище. Даже этот голос. Ты знаешь, что я как тридцать лет мертв и меня пожирают черви, обгладывая кости. Русик приложил ладонь ко рту, хмурясь. Стоны стали чуть глуше. Но ты не забываешь. Ты не можешь забыть! Даже отпустить…и знаешь что? Не советую такое проворачивать. Кем бы ты был без меня? Что ты сделал? Что ты создал? Почиваешь на лаврах в этой квартирке. Всё созданное мной передалось тебе, и что теперь? И уж стоит ли говорить о том, каким примером для народа ты стал? Убийца, выпивоха, и…любитель иных взглядов? Так это можно назвать, чтобы тебя ненароком не обидеть. Я ведь тебя совсем не обидел. Но даже то, какие поганые чувства ты питаешь к самому большому моему врагу, после Рейха… Гадство! Я страдаю, мои глаза страдают, видя, как он владеет тобой и наслаждается. Это не твои глаза. Не твои ведь… Дело в самой призме, а не в том, чья она. И я бы хотел разбить ее к чертям. Да какой от этого прок, верно? Русик почувствовал, как глаза начало легонько жечь. Ох, не бузи. Я бы тебе не навредил. Я ведь твоя опора и надежда. Я ведь твой отец. Ты не мой отец. Я то, что от него осталось. Тянущее чувство образовалось внизу живота. Не из самых приятных. Губы сжало, и в комнате стало так необычно тихо. Лишь развратные хлопки и хлюпы били по тишине. Какой позор… Но я позабочусь о тебе и задам один простой вопрос, без всякой надежды на ответ: Уж если так, что дела тебе нет, как тебя запомнят уходящие поколения, как тебя запомнил я — живой и дышащий…то есть ли тебе дело, как тебя запомнит Он? — Русик… Русик открыл глаза и посмотрел на Сашу. Тот, отпустив ногу и бережно уложив ее на матрас, прижался ближе. Он почувствовал, как жилка на виске набухла, неимоверно боля. Почувствовал, как большой палец прошелся по щеке, вытирая одну единственную слезу. — Ты бледен… — по тону похоже, что бледнее, чем обычно. — Тебе больно? У тебя… — Да знаю я, — не убирая ладонь со рта, пробурчал тот. — Прости. — За что? — он искренне удивился, даже слегка приподнял голову в недоумении. — Просто так. — Ох, Русик… — он лег на него, приобняв за плечи и уткнувшись носом в шею. Бледные ладони легли ему на спину. — Просто так ты можешь только просить меня о помощи, но никак не о прощении. — А что, если надо будет? Что если… — наконец-то он сглотнул вязкую слюну и тяжелый ком покатился вниз, прямо в кипящий и разволнованный желудок. — Ты умрешь. — Я не… — Умрёшь! — крикнул он внезапно. Шоколадные волосы на затылке встали дыбом. — Все умрём — ты и я! Какая разница, отживем мы срок в 60 лет, 100 или целых 300? От этого только больнее, когда не знаешь ничего! Кто знает, чей час настанет раньше? Если мой, то какую память я о себе оставлю? Никакую! А если… Если ты? Какая память будет у тебя обо мне? С какими мыслями уйдешь? Горячие пальцы коснулись дрожащего подбородка, и пухлые губы коснулись холодных. Тоже дрожащих. — Смерти до нас дела нет. — Но если… — как-то инстинктивно он положил ладонь тому на грудь. Русик чувствует, как под его грубой ладонью вздымается грудная клетка. Горячее дыхание касается подбородка и скул, стоило только носу уткнуться ему за ухо. Сердце бьётся об ребра, в попытках порвать смуглую плоть и пробить к бледной ладони путь. Вторая рука ложится на лопатки, проводит дорожку меж ложбинок. Мурашки коснулись подушечек, заставляя невольно вздрогнуть, коснуться коленом точеного бедра. Саша на это случайно толкнулся и тут же резко остановился. Нет… Пусть не останавливается. Пожалуйста. — Так или иначе, я бы точно умер с той памятью, которая у меня сейчас. Я уверен, что она дополнится. И на смертном одре точно разочарован не буду. — прошептал он, делая ленивые толчки. В тазу приятно гудели мышцы. — Ты мой свет, — тихо промолвил Русик, вновь сбивая свое дыхание от движений внутри. — Моя заря на фоне белого снега и серых, грустных пятиэтажек. Мое тепло, поглощающее до самых пят. — Вау, — выдохнул слегка запоздало он. С каждой секундой былой темп возобновлялся. — У тебя вышло намного лучше, чем у меня самого. Как поэтично. — если Саша признал свое поражение даже в словесных оборотах, это стоило бы отпраздновать. — Это у меня от деда. Они искренне посмеялись. И вновь все встало на круги своя. Все вернулось — развратные шлепки и хлюпанье, хрипы и гортанные стоны. Не стоило никого стыдиться. Вы тут вдвоем — переплетенные нитями времени и смешливою судьбой. Переплетены ваши ноги, ваши руки, пальцы рук впились в ладони друг другу в надежный замок. Кожа к коже, сердцем к сердцу. И на фоне всего, что было: в голове и в реальности, Русик не был так тверд, как этой ночью. Он, раскрыв рот, громко застонал, в следствии чего не мог ничего больше, как хрипеть под быстрые толчки внутри себя. Минута — и вот он весь во всей красе: он, грязный от пота и семени на животе и бедрах, лежит под красавцем американцем, что понял его, принял и взлюбил несмотря на все противопоказания, самым главным из которых был он сам. И будет он наслаждаться моментом рядом с ним из раза в раз, даже когда они в очередной раз встретятся на мировой арене. Саша просто приедет и успокоит его дьяволов. Точнее, дьявола. Боже упаси от еще одних. Русик, приобняв за талию упавшего на него Сашу, вытянул из под себя скомканное одеяло. Потные тела липли друг к другу. Не спалось. Совсем. Он приложил большой палец к двум шрамам под левым глазом. Он было думал, что Саша уже спит, но тот, с закрытыми глазами, промычал: — У меня что-то на лице? — Нет… — Русик лениво покачал головой. — …Расскажи мне, откуда у тебя эти шрамы. — М-м… Зачем? — Честно? Мне тоже нужна память о тебе. — Ах… — он выдохнул. Теплое дыхание приятно пощекотало кожу. Он, вытянув ладонь, начал водить пальцем на беленькому пушку у Русика на груди. — Ну, вполне банальная история. Это от лап пумы. — Ничего себе, «банальная». — Тише. Слушай. Ну, вот… Это были времена моей войны за независимость. Я тогда был на очередной разведке во фронтире. Должен был проследить, в какую сторону повезут повозку с провизией для британцев. Мы с наставниками выслеживали один из их многих лагерей. — он выдохнул. — Я тогда, очень умный и довольно-таки изобретательный юноша, решил проследить не как обычно — с веток деревьев поблизости, а с, мать ее, скалы на другом конце фронтира! — И что? На тебя напала пума? — Ну! — махнул он рукой от досады — То-то я, знаток земель и вообще по виду житель коренной, не знал, где могут гнездиться пумы. Это еще произошло так комично. Раньше-то мне не смешно было, с кровавой рожей в город утопал, попутно вытирая щеку рукавом. Так вот…пума эта поступила умно. Я сидел чуть ли не на самом обрыве, спиной к с остальным скалам. Если бы я тогда не услышал ее рычание и топот лап, то она либо попыталась сжевать меня живьем, либо скинула с обрыва, а я бы попутно бы переломал себе все кости! — Ого… — Русик похлопал глазами. — а повозку ты хоть увидел? — Позже мне сообщили, что она направлялась в противоположную часть фронтира…так я тогда злился… — Хах, — он заулыбался. Все это время, пока ему рассказывали историю, он крутил в пальцах маленькую косичку у Сашиного виска. И заметил еще два шрама на ухе. — А эти? — прикоснулся он к уху кончиками пальцев. — Эти от рыси. — Да господи Боже! — Так и выживали. Саша предложил рассказать историю и об этих шрамах, и Русик охотно согласился. Только вот рассказчик на половине пути, не в силах и двух слов связать, уронил голову на белую грудь. И верный слушатель тоже вскоре уснул, со слабой улыбкой на губах.