Теперь я буду героем!

Я люблю свою сестру Ханамичи.

Я ненавижу своего брата Такемичи.

Я знаю, что моей сестре выпала тяжёлая судьба. В пять лет она уже лишилась родителей и могла попасть в детский приют, где, скорее всего, скончалась бы от невыносимой тоски по родным. Но как хорошо, что мои папа и мама решили взять на себя такую ношу, как заботу о сироте. Мы итак были с ней двоюродными, потому что наши отцы были родными братьями, но после утверждения опекунства я почувствовал, что стал с Ханамичи ещё близок. Странно, я был очень счастлив и надеялся, что ей от самого осознания этого факта становилось хотя бы немного легче. Я смутно помню, какие у нас были отношения с ней до смерти дяди и тёти, но знаю, что она с самого детства была тихим ребёнком, непримечательным, но очень вспыльчивым, когда её слишком доставали; и, если так подумать, единственным, кто мог вывести её из себя, был неповторимый я. "Что? Ты взял мою игрушку без спросу, хотя я сто раз говорила так не делать? Такемичи, ты урод!", "Хочешь сказать, что мои волосы похожи на овечью шерсть? Сам на себя посмотри! У тебя не волосы, а дерьмо на голове!", "Подожди, ты съел мои любимые конфеты, зная, что я не ем другие? Ах ты засранец! Убью!" – Ханамичи постоянно кидалась на меня такими фразами; но я не злился на неё. Я ощущал, что мы семья. Верно, так ведь и бывает: старшие вечно ругают младших, называя их не самыми лучшими именами, и лупасят каждый день, но в глубине души очень сильно их любят и готовы горы ради них свернуть. Мы с Ханамичи настоящая семья! От нас так и веет теми самыми отношениями младшеньких и старших. Наверное, это было то, из-за чего я чувствовал себя счастливым – меня любили. Тётя и дядя погибли 25 декабря 1995 года. Я даже помню, почему: они ехали к нам в гости, а потом попали в автокатастрофу. Ханамичи тоже пострадала, но не так летально, как её родители. Она не смогла присутствовать на похоронах из-за того, что не приходила в себя несколько дней, а потом, после пробуждения, сразу же узнала о том, что её родители погибли. У детей весьма размытое представление о смерти, но, если так подумать, то можно сказать, что ты больше не увидишь тех, кого любил – примерно так ей объяснили значение смерти. Конечно, Ханамичи не сразу всё поняла и не верила в слова каких-то дядек в белых халатах, которых она даже не знает, поэтому несколько дней твердила, что хочет к маме и папе. За это тяжёлое время она очень настрадалась и практически не ела. Мои родители переживали за неё, но и поделать ничего не могли. Вскоре настал день выписки, и Ханамичи пришлось жить с нами. У нас всё равно была свободная комната на первом этаже, поэтому никаких проблем с тем, где ей спать, у нас не было. Удивительно было то, что с тех пор, как она узнала о гибели своих родителей, с её глаз не упала ни одна слеза. Родители считали, что лучше уж так, чем она будет биться в истерике и захлёбываться в собственных рыданиях; но на всякий случай они не говорили об умерших, чтобы, не дай Бог, случайно не задеть хрупкое сердце Ханамичи. Но я очень долгое время думал, что у сестры сильное сердце, которое нелегко сломить, потому что, по-моему детскому мнению по тем временам, слёзы являлись знаком слабости – и раз уж Ханамичи проявляла стойкость в столь юном возрасте, когда нужно рыдать что есть мочи, то я видел в ней сильного человека. Однако я, будучи ещё четырёхлетним мальчишкой, совсем забыл о том дне, когда она только переехала к нам. В тот день завозили детскую мебель в теперь её комнату; запах новых досок, покрытых качественным лаком, до сих пор остались глубоко в моей памяти. Родители потратили весь день на то, чтобы привести всё в порядок. И вот: маленькая девчачья кроватка покоится в углу комнаты, письменный стол у стенки, а рядом стульчик с мягкой спинкой, вдоль другой стены красовался большой шкаф и плюс ко всему обязательно должен был быть высокий напольный фонарь и розовый ковёр с принцессой. Прекрасная комната для маленькой девочки! Только жаль, конечно, что это не та комната, которая была у Ханамичи изначально; на самом деле я, даже будучи взрослым, не понимаю, почему нельзя было просто перевезти спальную мебель из старой квартиры, где она жила, потому что это хоть как-нибудь заполняло бы её сердце – но, возможно, это могло бы и плохо сказаться, напоминая о прошлом, о родителях. Но, если подумать, то я и не знаю, что случилось с прошлой квартирой Ханамичи – вроде, она отошла к моим родителям... Ну, вот она заходит в свою новую комнату, оглядывается. Мама оставляет её, чтобы она сама осмотрелась, а сама идёт готовить ужин; сестра остаётся одна. Прежде чем окончательно уйти в свою комнату, я решаюсь зайти к ней, чтобы спросить, есть ли у неё в комнате какие-нибудь игрушки. И вот я уже открываю слегка дверь и слышу: "Всхлип... Всхлип... Всхлип..." – она плачет. Тихо. Осторожно. Не давая себе спуску, чтобы не зареветь навзрыд, из-за чего прихрипывает, шмыгает носом и протягивая жалобное "у-у-у". Я словно столкнулся с чем-то неизвестным, овладевшим моим сердцем, заставив его сжаться. Мне становится не по себе, и я ухожу, но забываю об этом на следующий же день. Ханамичи и Такемичи ходили в одну и ту же младшую школу. Нельзя было сказать, что мальчишкой он чувствовал себя несчастным от этого факта – даже наоборот, веселел, когда надо было вместе вставать, умываться, завтракать наивкуснейшим материнским карри, а потом идти по одной дороге прямиком в школу – точно так же, как и Хана не переживала об этом. Было ли ей плевать? Скорее всего, да. Для неё это не имело такого большого значения, как для маленького и впечатлительного Такемичи. Единственное, он расстроился, когда узнал, что его сестра будет учиться на класс старше него. Их будние дни проходили одинаково начиная от пробуждения и заканчивая выходом из школы. Всё было расписано по времени и выполнялось точно в срок, что придавало этим дням наигранность, лишая той самой неожиданности настоящей и непредсказуемой жизни, которая никогда не позволит человеку вытворять то, что он хочет и когда он этого хочет. И будучи лишёнными этих поворотов судьбы, они просыпались вместе, умывались вместе, завтракали вместе, а затем шли по одной дороге тоже вместе изо дня в день, повторяясь, словно та самая отвратительная часть на заевшей в проигрывателе пластинке. И только человек неживой мог смириться с этим, отбросив свою природную сущность, и насладиться этим безумный предопределением всей жизни и точности всех действий. Ну да, а как ещё? Такемичи закончит младшую школу, поступит в среднюю, там найдёт себе девушку, затем поступит в старшую, а после – в какой-нибудь успешный университет, и, конечно, станет офисным работником и женится. Вся жизнь расписана как на ладони! И никаких неожиданностей! И это жизнь? Не жалкое ли существование? Да, скорее всего, так и есть... Но Ханамичи хотела жить. Поэтому ей был противен каждый день. А само осознание, что ей приходится проживать под одной крышей с тем, кого такая жизнь устраивает, заставляла её невольно посадить семя ненависти и презрения в своём сердце. Выходя из младшей школы, что можно сказать? Да, впринципе, ничего... – Ханамичи, пойдём домой! – кричал Такемичи, подзывая к себе сестру, махая ей рукой с раскрытым во всю ртом. Одной рукой он придерживал свой красный рюкзачок, сидя на скамейке, будучи в ожидании, когда его сестра выйдет из здания, попрощавшись с учителем. Так было всегда: он выходил самым первым из класса после звонка, бежал на улицу и ждал Ханамичи, которая никогда не торопилась выйти из школы. Она, разговаривавшая с учителем, улыбаясь ей во все зубы, попрощалась и подошла к брату. – Иди домой без меня. Я иду в гости к Куросаве-тян. – Ханамичи, похлопав того по спине, якобы говоря, чтобы он поскорее сваливал с глаз долой, сказала то же самое, что говорила и в прошлый раз, когда отказалась идти домой вместе. – Опять? – недоумевающе посмотрел на неё Такемичи, вспоминая, что на этой неделе его сестра уже второй раз идёт в гости к подруге; он не ожидал, что женская дружба настолько крепка, что из неё следствием является приход домой лишь вечером – из этого, учитывая, что занятия младшеклассников заканчиваются в час дня или же в два часа, то Ханамичи очень много времени проводит в гостях у своей лучшей подружки. – Да, родители купили ей большой набор косметики. Сегодня мы будем красить друг друга. Если хочешь, можешь присоединиться. – лукаво проговорила она, не убирая с лица улыбки. – Фу! Бе! Гадость! – искривился во всех отвращениях мальчишка, высовывая язык и тряся руками, словно коснулся чего-то омерзительного. – Иди без меня! Конечно же Такемичи не хотел быть подопытным кроликом в руках двух девчонок и стать розовой принцессой, спокойно и элегантно попивающей чай с оттопыренным мизинцем, сюблюдающей все правила этикета в обществе таких же юных дам, как и она. Вполне естественен для него был отказ, но не так естественны казались для него постоянные похождения старшей сестры. Конечно, она могла очень хорошо сдружиться с этой Куросавой-тян, что сподвигло её ходить к ней в гости два раза в неделю, а иногда и три; жаль только, что Такемичи эту самую Куросаву-тян не знал лично, да и она никогда не приходила в дом Ханагаки, делая ответный визит своей дорогой подружке. У детей всегда обострённые чувства, и мыслят они иначе, чем другие: если взрослый руководствуется разумом, то ребёнок – интуицией. И интуиция всегда проявлялась необычным способом, как и сейчас у Такемичи. Он думал: "Ладно, просто посмотрю на эту девчонку, к которой сестра каждый раз ходит, а потом пойду домой", – а потом, под голос детского подсознания – "будь незамеченным", – пошёл прямо за удаляющейся фигурой цвета жёлтого пятна с красной точкой – за сестрой. Вот только Такемичи не знал, что Куросава-тян переехала в другую префектуру. А Ханамичи знала. Прячась за углы зданий или за широких людей каждый раз, когда Ханамичи чуть поворачивала голову назад, он чувствовал себя каким-то шпионом, отчего тот самый детский азарт, рождающийся шаловливостью и хулиганством, восполнял всё его сердце; и ему даже не нужно было понимать, почему он прятался, потому что ему было весело – а если весело, то это здорово! Весело ходить за Ханамичи, будучи друг от друга в метрах так двадцати, боясь, что она вот-вот тебя увидит, не смея отступать назад. Весело понимать, что она даже не подозревает, что за ней сейчас следят, причём так исскустно, как никто другой не смог бы. Весело от осознания, что это твоя сестра. Путь шёл строго пешим ходом – наверное, потому, что Ханамичи боялась садится на автобусы совершенно одна; но Такемичи был рад этому, ведь не смог бы залезть вместе с ней в один транспорт без шанса остаться незамеченным. Для взрослого человека их путь мог бы занять час, а для них потрачено оказалось около полутора часа. Они проходили мимо детских площадок, набитых родителями и детьми – Ханамичи кидала долгие взгляды туда, а потом продолжала идти с опущенной головой, – мимо торговых центров, всяких мелких магазинчиков, кафешек и многих таких мест, но так и не дошли до жилого комплекса или места, где мог бы жить кто-то. Они пришли к кладбищу. Зловонному кладбищу. Жуткому кладбищу. Это место с множеством холодных камней, таких же холодных, как и многочисленные уже разложившиеся трупы в гробах – ну может и нет; может быть, кто-то даже не успел лечь в гроб, как стал пеплом в горячей печи крематория. Здесь веяло смертью. Она жила здесь, и Такемичи это ясно ощущал. Но почему-то это место не казалось таким опасным, как должно было, потому что, раз это обитель смерти, то нужно быть осторожным; но на самом деле смерть здесь уже произошла и боятся было больше нечего. Теперь здесь только тишина. Никого нет. Нет ни духов, ни призраков умерших людей. Вот что значит кладбище. Ханамичи ловко обходила множество тропинок: где-то проходя по протоптанной свежей зелёной, летней травке, где-то – по гранитной дорожке, устланной много лет назад, из-за чего плитка уже начинает трескаться и сходить со своего первоначального места. Такемичи шёл вслед за ней, не отдавая себе отчёта в том, что несколько раз поймал себя на мысли о том, что среди невысоких надгробных могил его можно легко заметить – но Хана была настолько погружена в свои мысли, что ничего не замечала, кроме как дороги перед собой. Он повторял себе: "Что мы тут делаем?" – а потом немного размышлял, и в его голову приходили новые мысли: "Что она тут делает?" Она проходила мимо могил, проходила быстро, проворно, что сдавало её: Ханамичи не в первый раз ходит тут. Затем, обойдя несколько семейных могил, они дошли до семейной могилы Ханагаки. Она остановилась перед двумя могилами. Это были могилы людей, умерших в Рождество, 1995-ого года. Хоть Такемичи, будучи далеко и совсем мелким, ничего не смыслившим мальчишкой, всё прекрасно понял: Ханамичи пришла к своим родителям. В какой-то момент его охватило неизвестное раньше чувство; ему стало не по себе. Словно он встретился с чем-то неизвестным, с чем-то, что всегда было частью его жизни, но он никогда не знал её подлинную суть, вечно считая чем-то иным. И сейчас эта истинна должна была ему открыться, поэтому Такемичи прячась за широкую плиту холодного камня, следил за сестрой. Её лицо не было ему видно: она стояла к нему спиной. Свой портфель Ханамичи сняла и небрежно кинула на землю, постояла немного, затем неожиданно опустилась на корточки, прижавшись лицом к коленям, обхватывая их руками. Этим действием она очень удивила итак шокированного Такемичи, заставив его вздрогнуть всем телом, а потом вздрогнув сама, начиная лихорадочно дрожать, как фанерный лист во время ураганного ветра. До ушей Такемичи начали доходить звуки: "Мама... Папа..." – а после них следовали нечленораздельные фразы, которые он так и не смог разобрать, а между ними проскальзывали хромающие повсхлипывания и шмыганья носом; он почему-то зациклился на одной мысли и был полность в ней уверен: сейчас нос Ханамичи стал ядрёно-красным, прямо как поспевший в августе помидор. Она плакала. Об этом он не сразу подумал. А почему не сразу? Может потому что не привык? Да, точно... Это была именно та самая неизвестность, истинную суть которой он узнал: Ханамичи может плакать – и эта истинная суть переменила всё. А когда всё переменятся, ты на некоторое время превращаешься в овоща, не способного некоторые время нормально мыслить, словно у тебя идёт перезагрузка и обработка полученной информации, после которой ты сможешь подстроиться под новые изменения. Словно переезжаешь в другую квартиру или переводишься в другую школу – именно так это ощущается. И Такемичи это почувствовал. Ему открылась тайна, которая долгое время была неразгаданной и разгадку которой он нашёл совершенно случайно, совсем не ожидая её – что ещё больше поразило его шок. Для него, кто жил с Ханамичи, никогда не плакавшей, это было открытием. И тогда он понял: "О, вспомнил! В тот день она тоже плакала!" – и старое воспоминание, полученное шесть лет назад, вернулось в его башку. С тех пор он больше никогда ничего не забывал.

***

– Ханамичи, я видел, как ты плакала. – проговорил Такемичи, глядя на сестру. Школа. Он снова ждал её. Но в этот раз это ожидание сопровождалось не трепетным волнением и покачиванием ног под напевы песен, а какими-то нервознымы позывами. Такемичи очень сильно нервничал. Ханамичи вышла из школы последней, и, увидев её сияющее от счастья лицо, он снова вспомнил тот день, когда у могил распласталась девчачья фигура, чуть ли не задыхающаяся от слёз. Ему было не по себе, ощущая двоякие чувства по отношению к ней. Эти чувства сопровождали его на протяжении всей недели, когда они вместе завтракали, направлялись в школу, затем возвращались домой, смотрели телек и ужинали – всё это время Такемичи видел счастливую Ханамичи. Но точно ли она была счастлива? Его это мучало. Мучало настолько, что он много раз хотеть взять и сказать ей: "Сестра, тебе грустно? Если да, то ты всегда можешь мне сказать!" – но постоянно останавливал себя от подобных вещей, считая, что скоро это всё пройдёт и что все его тревоги являются всего лишь раздутой до слона мухой. Однако с каждым днём напряжение нарастало. Сегодня он не выдержал и сказал сестре: "Пойдём на задний двор", – и они вместе обошли школу, конечно, не без вопросов Ханамичи, зачем и почему они туда идут. Здесь никого нет, и это хорошо, потому что Такемичи прекрасно понимал, что сейчас им следует быть одним. – Что? – переспросила она, а он в свою очередь всмотрелся в её широко раскрытые глаза. В её голосе заметил запинку. – Всмысле? Когда? – Когда ты пришла на могилу дяди и тёти, ты плакала. – Такемичи стал смутно ощущать, что начинает жалеть о своём решении. Но почему-то в нём сидело явное понимание, что лучше быть честным и рассказать всё сейчас, чтобы разобраться со всем и забыть навсегда, как и эти гнетущие его сердце чувства. Он хотел избавится от груза, казавшемся ему ответственностью за свою слежку и за то, что увидел то, что видеть не должен был. Лицо Ханамичи с каждой секундой заливалось новыми красками, начиная пестриться, как красный диско шар. В миг её брови насупились, стоило ей лишь принять тот факт, что мелкий чмырь действительно всё видел. Злость. – Ты следил за мной? – наверное, гнев был лучше, чем слёзы, которые, по предположению Такемичи, должны были политься при таких новостях. Однако он даже не осознал сначала, что попал под горячую руку, иначе его щека не распухла бы ближе вечеру этого дня. – А? Нет! Я не... Ну... Это случайно получилось. – Такемичи только это и смог сказать, неловко мотая головой туда-сюда, чувствуя, как его руки сами по себе поднимаются – но не в знак поражения, а для того, чтобы защититься, – когда Ханамичи начала приближаться к нему, чуть ли не вскипая от температуры, до которой её довела злоба вместе с негодованием; и будь она чайником, то давно бы засвистела от пара, выходящего огромными облаками из всех её дыр. – Ах ты гад! Как ты посмел!? – она резким движением руки схватила того за воротник чистенькой рубашки и немного потрясла, надеясь таким образом вытрясии от него не только ответы, но и весь его дурной характер. – И кому ты говорил? А? Ты кому-то сказал!? – Нет! Я не говорил никому! – быстро ответил Такемичи, не имея ни капли желания выблевать сегодняшнее бенто. Его начало укачивать. Она отпустила воротник рубашки, похоже, поверив его словам. Ну а как иначе, если говорил он правду? Такемичи даже на секунду обрадовался, почувствовав, что может легче дышать, но спустя мгновение заметил, что сестра быстрыми шагами направляется прочь. Он погнался за ней. – Ханамичи, стой! – кричал тот вслед, но она не обернулась, лишь прибавила скорость. Такемичи, осознавая, что это его последний шанс всё выяснить, сделал рывок, перехватив её у искусственного пруда, и взял за предплечье, надеясь обратить всё её внимание на себя. – Почему ты тогда плакала? – Какая тебе разница? – Ханамичи отдернула руку с такой силой, что он чуть ли не упал в воду, вовремя уперевшись за гранитовые борты пруда. – Тебе одиноко? Она широко раскрыла глаза, как раскрывают, когда услышали оскорбление в свой адрес, шокированно открыв рот, так и не сказав того, что намеревался произнести язык – а он был готов сказать много чего плохого и нецензурного, даже несмотря на возраст Ханы. Её брови в миг нахмурились. – Нет! – резко и громко воскликнула она, толкнув Такемичи в грудь. В этот раз он не устоял и, откинувшись через заднюю часть коленок о горячий от палящего солнца бортик, перевернулся и упал спиной в неглубокий пруд; рюкзак сзади смягчил падение и спас голову от возможного удара об дно. Всплески полетели повсюду, доставая даже Ханамичи, освежая её в этот жаркий день. Такемичи, откашлявшись, присел руками хватаясь за свою мокрую рубашку и убирая прилипшие пряди волос с лица, пытаясь в солнечных лучах разглядеть выражение Ханы. Несмотря на произошедшее, он не нашёл того, что ожидал – а ожидал он именно невероятную злость или же хотя бы печаль. Но ей было страшно. Она чего-то очень сильно испугалась. Такемичи попытался привстать, но его зад болезненно ударился об грунтовое дно с кучей мелких и местами острых камушков, отчего ему было сложновато даже упереться руками для дополнительной помощи. Было больно. Было мокро. Было противно. Он снова посмотрел на Ханамичи, после чего протянул ей свою руку. – Сестра, помоги! – в его глазах начала блистать вода, похожая на слёзы; а быть может, это они и были. Она отражалась в его зрачках, отражалась во всём своём великолепии и милосердии, и поэтому внутри его сердца жила надежда. Но в действительности Ханамичи была червонной королевой, и, когда она увидела его лицо, скорченное от переполняющих его эмоций, она как-то презрительно на него взглянула, задрав голову. – Помоги себе сам. – а потом ушла, так и оставив того мокнуть в воде.

***

"Я стану героем", – решил так для себя Такемичи. В тот день, когда она толкнула его в пруд, для него всё переменилось. И дело было даже не в том, что все его учебники и портфель намокли и ему пришлось не только идти домой в мокрой одежде, весь озябший от холодного осеннего ветерка, но и слушать нарекания родителей; Такемичи не сказал им, что упал туда по чужой вине – по вине той, кто в тот момент, когда его ругали, раскидывая с громогласным криками, сидел в своей комнате, и тогда единственное, о чём он думал, это: "Наверное, она и сейчас плачет". Верно. Возможно, Ханамичи плакала там, когда его хотели отшлёпать по заднице за дурацкие оправдания и испорченные учебники, за которые теперь нужно платить; когда он, весь в слезах и собственных соплях, сидел в углу с поднятыми руками чуть ли не два часа; когда, охая от ноющей боли в пояснице, направлялся по лестнице в свою комнату, чтобы наконец-то рухнуть на кровать; всё это время она могла плакать. Плакать, когда никто не видит и не знает. А кто мог бы узнать? К Ханамичи особо не заходили – разве что только ради уборки или для того, чтобы позвать поесть, и по всяким таким мелочам; но в действительности никто не интересовался ею – Такемичи, будучи ещё незрелым ребёнком, этого не понимал. И, заходя в комнату и ложась на кровать, он, внезапно переменившись в настроении, словно позабыв о тех страданиях, подвергнутым которым он был своими собственными родителями, резко спустился на пол, приставив ухо к прохладному паркету. У него крутилось в голове: "Она скорее всего плачет. Я могу услышать, если постараюсь... Точно плачет!" – хотя никакого хныканья он ещё не услышал. Такемичи пролежал так целых полчаса, а потом заснул прямо на полу. На следующий день он заболел. Тот день был особенным, потому что Такемичи стал единственным, кто знал эту тайну – Ханамичи скрывает свои слёзы. Он считал её очень сильной, потому что даже в своём возрасте знал, что не каждый человек способен удерживать в себе что-нибудь, будь то чьи-нибудь секреты или интересные слухи, а что уж говорить о чувствах. Поэтому она, не показывающая своей печали, казалась ему невероятно терпеливой и сдержанной, раз могла удержаться от соблазна просто взять и расплакаться у всех на глазах. Но Такемичи знал её секрет; и если от своего секрета она страдает, то её нужно спасти. Он считал себя особенным. Тем, кто должен выполнить эту миссию. "Я считал тебя счастливым человеком, потому что ты всегда улыбалась. Но кто же знал, что даже счастье может быть поддельным, – размышлял тот, расхаживая по школьном коридору. – Если бы ты только могла бы предстать передо мной настоящей, было бы гораздо легче спасти тебя". Его шаги глухо отстукивали в сравнении с бодрым гомоном школьников, создавших дороги двух поточных движений в две разные стороны по узкому коридору, словно громадные линии машин на автостраде, застрявших в пробке. Сегодня был прекрасный день. Солнце ярко светило, и казалось, что оно улыбается тебе во все свои лучистые зубы, такие греющие, что уже становится невыносимо под его жарким наблюдением. Это весна. "Мой первый год в средней школе... Как же я взволнован! – без тени печали думал Такемичи, пытаясь сдержать свою глупую улыбку, но по итогу только кривил уголками губ, как дурак. – Так ещё и вместе с сестрой буду учиться – что может быть веселее?" Он никого не замечал перед собой, несмотря на весь шум и на вечные перепихоны и толкания людей, пытающихся нагло пройти, и продолжал идти ровным шагом, не изменяя своей скорости. Шёл куда-то. К кому-то. И вот наконец-то увидел светлую макушку, сравнимую с восходящим горячим солнцем за холодным горизонтом, которого так долго ждали. Его сердце начинало трепетать. Такемичи был самым счастливым человеком сегодня – ну, по крайней мере, на данный момент. Его глаза раскрывались от предвкушения, и он начинал нервно мотать головой, бросая взгляд в разные стороны, раздумывая, что следует сперва сказать при встрече, не замечая, что ноги продолжают вести всё его тело дальше, уже приближая к объекту. Сперва ему показался черный ободок, который носит его сестра на выход, зачесавший наверх половину её чёлки; затем предстали её глаза-океаны, сверкающие как отражающая солнце водная гладь; и лишь в конце – широкая улыбка белоснежных зуб, обрамлённых черными губами. Ханамичи любила тёмный макияж и носила его, даже несмотря на постоянные придирки учителей к её внешнему виду. Такемичи, сделав ещё несколько смелых шагов, заметил, что его сестра не одна. – Сестра, привет! – появившись из ниоткуда, он нарушил их идиллию судя по их вскинутым бровям. Рядом с Ханамичи были двое девчонок. – А, привет, Такемичи. – она поздоровалась ему в ответ, но в её взгляде виделось то самое желание, чтобы он поскорее свалил, потому что явно был здесь лишним. Но Такемичи даже не понимал этого, не замечая её потухшего взора. – Ого, Хана-чан, у тебя с этим парнем схожие кандзи в именах. – сразу же подметила одна из девчонок, отчего Ханамичи дрогнула. – Конечно, мы ведь брат и сестра, так что неудивительно, что наши имена схожи. – добавил он, видя, как разогревает интерес к разговору своим присутствием. Но знал бы он, что разогревает не только это, но и саму Ханамичи с её точкой кипения. – Хана-чан, но ты говорила, что ты единственный ребёнок в семье. – подхватила и вторая девушка. – Мы с ним не родные. Двоюродные, вот и всё. – Ханамичи продолжала держать на лице улыбку, чтобы не подавать своего смущения. – Да, но несмотря на это, мы одна семья. Сестра не говорила вам... – Такемичи, что ты хочешь? – она прервала его на полуслове, уже зная, что́ именно он собирался спросить, и посмотрела на него широко распахнутыми глазами, выражающими крайнее недовольство. – Разве ты не хочешь осмотреться в школе вместе со своими друзьями? – Ну, я просто подумал, что тебе может быть сложно в новой школе, поэтому хотел, чтобы ты знала, что я рядом. – Такемичи неловко поправил свою причёску, которую укладывал довольно долгое время. Ханамичи ненавидела тот факт, что этот надоедливый кусок мелкого безобразия перекрасился в блонд, и она знала, почему он это сделал: чтобы быть похожим на неё. Это раздражало настолько, что ей хотелось перекраситься в черный. – А, точно! – резко вспыхнула новая подруга Ханы. – Хана-чан, почему ты перевелась сюда? Ты ведь раньше училась в женской школе недалеко отсюда, верно? Ханамичи ощутила, как в горле выступил огромный ком, не дающий нормально разговаривать и сосредоточиться. Она перевелась... Но почему? Она не хотела это вспоминать. Одна только мысль об этом заставляла её внутренности выкручиваться наизнанку. – А... Как бы сказать... Мне просто было сложно сдать экзамены... – Она довела свою одноклассницу до самоубийства. – как ни в чём не бывало ответил за свою сестру Такемичи с лёгкой улыбкой. А потом, увидев на лицах девушек нарастающее недоумение, шок, а у Ханамичи – испуг, постоял эту долгую секунду в холодном молчании и сам же ужаснулся того, что сказал. – Такемичи, может прекратишь уже перед всеми так шутить? – более спокойно промолвила Хана, уже собравшаяся с мыслями, найдя в себе каплю здравомыслия, чтобы не начистить хлеборезку своему младшему брату прямо у всех на глазах. – Прости, я думал, что это смешно. – лишь пискнул Такемичи, чувствуя, как уменьшается в размерах перед этой глыбой льда с её завораживающими глазами, готовыми тебя утопить в своём будущем шторме гнева. Одноклассницы Ханамичи сказали, что у её брата странные шутки. Жаль только, что это не было шуткой, из-за чего она думала, что лучше бы всё так и было, чем есть на самом деле. Два месяца назад можно было прочитать в газетах о том, что ученица из средней школы для девушек попыталась совершить самоубийство, взяв в одну руку канцелярский нож и заперевшись в ванной. Именно в тот момент, когда прошло не так уж и много времени с разделки вен на руках, в дверь начал ломиться старший брат девушки, требуя, чтобы она вышла поскорее – природа зовёт. Она не ответила ему, видимо, будучи уже в обмороке, и уже через пять минут такой тишины дверь оказалась выломана, а скорая помощь вызвана. Девушку обнаружили с небрежно вскрытыми венами на обеих руках; разрезы красовались своей багровой яркостью с запястий чуть ли не до локтей, раскатываясь по юной, только познавшей жизнь коже и мокрой плитке ванной. В тот день в доме прозвучал звонкий крик, полный материнского ужаса, который до сих пор мерещится по ночам. К счастью, девушка выжила. Она отличилась редкой трусливостью: желание убить себя шло врознь со страхом боли и смерти – что спасло ей жизнь через неглубокие порезы. Никто и понятия не имел, почему она решилась на такой шаг, а сама пациентка отмалчивалась. Позже выяснилось, что она подвергалась школьным издевательствам со стороны своей одноклассницы. Очевидно, прокурор посчитал это причиной попытки самоубийства, потому что подростки часто спрыгивали с крыш, глотали таблетки и резали вены из-за неприятия их обществом ровесников; такие случае бывали слишком частыми. Ханагаки Ханамичи была вызвана на судебное разбирательство. Ей задавали вопросы касательно того, какие у неё были отношения со своей одноклассницей, и каждый раз суд получал только правдивые ответы. И всё могло бы закончится куда хуже и серьёзнее, если бы только пострадавшая не сказала: "Ханагаки Ханамичи не виновата в этом инциденте. Она здесь не причём". После этого дело закрыли, а обвиняемая отделалась всего лишь исключением из своей школы – и то из-за издевательств. Всё было подробно расписано в газете, и, можно сказать дальше больше: расписывалось на протяжении недели с появлением всё новой информации о происходящем. Это были горячие новости. Они разлетелись по всему Токио как горячие пирожки. Но, к счастью для Ханы, эти новости оказались забыты, как прожитый серый день, не отличающийся ничем от вчерашнего серого дня и позавчерашнего; в Японии итак хватало своих происшествий, поэтому об этом случае довольно скоро забыли; к тому же здесь самоубийство уже является обычным делом. Но забываю не все. Ханамичи всё помнила, хотя мечтала забыть. "Я не думала, что она захочет сдохнуть! Откуда мне было знать, что эта трусиха настолько слабая, что готова пойти на такие меры!?" – думала изо дня в день, прокручивая в голове весь сценарий её много сезонного сериала под названием "Издевательства в средней школе длинною в вечность". Возможно, она даже пожалела о том, что поступала так жестоко, но это чувство сожаления пронеслось лишь на секунду в момент осознания, что из-за этого у неё могут быть проблемы. А что насчёт пострадавшей? Особых чувств не вызвало. Или... – Зачем ты говоришь об этом всем подряд!? – разнёсся крик на заднем дворе школы, эхом проносясь в ушах Такемичи, как отголоски прошлого их диалога: "Я не хочу, чтобы об этом кто-то знал". – Такемичи, ты совсем идиот? – Слушай, ну случайно сорвалось, с кем не бывает. – он в поражении поднял руки, не до конца осознавая свою ошибку. Такемичи настолько легко к этому относился, что не стал замечать всех чувств, которые бушевали на лице сестры, а ведь они могли бы многое о ней сказать. – Вижу, ты очень расслабился за прошлый год, пока меня не было в твоей школе. Как же тебе повезло, что я перешла в среднюю школу. "Наконец-то Ханамичи свалила. Я могу вздохнуть со спокойной душой" – так ты думал, да? – Что? Нет! Вовсе нет! – тот замахал руками, раскрыв глаза, потом и вовсе их сожмурив от волны неприятных воспоминаний. Что вспоминал Такемичи? – Не притворяйся, будто бы ты рад моему переводу. Ты же просто не хочешь, чтобы то, что происходило в младшей школе, повторилось, верно? – она истерично улыбнулась, как человек, которому и самому неприятно говорить об этом или даже думать. А думать о чём? Точно. Ханамичи издевалась над Такемичи. Он вспомнил... Он и не забывал. Такое забыть невозможно. Его сестра была довольно жестока, и понял он это после того дня, когда она бросила его в пруд – и жестокость её проявлялась ещё и в том, как легко она его оставила, не подав руку помощи. Последующие дни в школе превратились в ад. С первого же дня на Такемичи пролился горячий чай, а виновная с жалостливым взглядом сказала: "Ой, прости, Такемичи, я не заметила тебя", – при этом наигранность и фальш явно виднелись в тех голубых глазах, принадлежавших ребёнку, от которого даже не ожидаешь ничего плохого. Потом в Такемичи начали прилетать бумажки с надписями "Вонючка" и "Плакса" – причём прилетали они по большей части от других детей, нежели от самой Ханы. "А вы знали, что Ханагаки Такемичи любит подглядывать за девочками в раздевалке?" – вот такие слухи можно было услышать в коридорах школы. А кто их распространил первым? Такемичи знал, кто, но всё равно ничего не делал. В один день случился инцидент: кто-то вытащил огнетушитель, и он взорвался в кабинете; преподаватели и охрана пытались выяснить, какой хулиган это сделал. "Кажется, я видела, как Ханагаки Такемичи заходил в тот кабинет, если не ошибаюсь", – на таком основании его вызвали к директору. Несмотря на то что его оправдали и не вынесли выговора, он всё равно ощутил, как знатно у него въелись нервы, да и родители были очень недовольны тем, что их вызвали в школу из-за какого-то пустяка. Но это были всего лишь детские шалости. Чем больше времени проходило, тем страшнее было идти в школу. Нет, нельзя было сказать, что над Такемичи измывались, как над каким-нибудь куском говна. Издевательства были больше похожи на острые шуточки, которые друзья бросают друг в друга; но Такемичи, как ребёнок, переживающий это всё, ощущал боль в сердце, от страха перекачивающем его кровь, которая, наверное, скоро прольётся вместе с его слезами. А слёз было много. Он всегда плакал, поэтому его и называли плаксой. Хане даже не нужно было что-либо делать, потому что она дала отличный повод сделать из Такемичи мальчика для битья. Дети жестоки. Он ощутил это на своей шкуре, когда зимой его всем классом закидали снежками прямо в морду, а сестра самолично бросала его на прогиб прямо в сугробы – затем она садилась на него и тёрла его рожу об снег; однажды она растёрла настолько сильно, что у него пошла кровь из носа. Ханамичи смеялась. Он ощутил эту жестокость, когда ему в шкафчик подложили любовное письмо, написанное так мило и красиво, что он поверил, пришёл на место встречи, но вместо красивой девчонки его глаза, поднятые резко наверх из-за какого звука, встретились с летевшим на его голову мусором – ребята выкинули всё содержимое ведра прямо из окна. В тот день Такемичи пришёл домой весь пронизанный вонью, какой бывает из-за сгнивших в мусорке остатков пищи. Он плакал. Это продолжалось всю младшую школу. Такемичи пытался понять, почему Ханамичи так поступает с ним, но никак не мог найти ответа очень долгое время. Каждый раз он старался наладить отношения с ней, поговорить и обсудить их ненормальные отношения и эти издевательства, но каждый раз получал её уклоны от ответов. Она не хотела говорить об этом – вот какой вывод сделал Такемичи. Затем в его голову пришло небольшое осознание: всё пошло по одному месту как раз после того, как он попытался залезть ей в душу – это и стало отправной точкой. "Я тебя понял. Ты просто не хочешь, чтобы я донимал тебя своим любопытством", – с такими мыслями Такемичи решил лечь на дно под конец последнего года младшей школы и подтвердил свою теорию тем, что издевательства над ним стали гораздо меньше, стоило ему немного остыть по отношению к Ханамичи. Но это не отменяло его внутреннего беспокойства. Он каждую ночь опускался на пол, прикладывал ухо к полу и слушал, и слушал, и слушал... Всхлип, всхлип... – Если не хочешь того, что было раньше, не путайся у меня под ногами, иначе я устрою тебе "сладкую" жизнь. – с такими словами Ханамичи удалилась прочь за угол здания, заранее одарив Такемичи зловещим взглядом, по которому он сразу понял, что как раньше не будет – будет в десять раз хуже.

***

Это была зима. Снег равномерно падал с неба, кружась, весело пританцовывая, и приземлялся на могильные плиты, холодные, но не от времени года, а от мертвецкой ауры в этом мрачном месте. Несмотря на то, что в Японии не бывает сильных морозов как таковых, сегодняшний день выдался чересчур холодным, тем самым напугав большинство людей такой резкой изменчивостью в погоде – японцы не любят, когда что-то идёт не так, как предполагалось. Это была ночь. Сокрытые за городскими огнями звёзды на небе казались чем-то нереальным, искусственным, давно минувшим. Это было Рождество. Такемичи помнит как сейчас: он стоит где-то за рядами высоких могил, наблюдая за светлой фигурой, такой одинокой и единственной, кто находится сейчас на кладбище в такой семейный праздник – но он-то знал, что она как раз таки пришла к семье. Ханамичи за пеленой мрака была для Такемичи такой непонятной, что он еле различал ее движения и мог только предполагать, что с её глаз катились слёзы. Как всегда. Она всегда плакала здесь. И он всегда знал это. "Я знаю и вижу, но ничего не делаю", – с досадой размышляет тот, чувствуя неистовое биение сердца из-за нахлынувшей вины за то, что, будучи единственным, кто может спасти Ханамичи, Такемичи всё равно бездействует. Но он боялся что-то делать, потому что не хотел вновь ощущать все те издевательства – а Хана была очень жестокой и не стала бы жалеть его в средней школе. Ведь стоило ему только заговорить на тему, касающуюся её слёз, чувств и семьи, ему резко затыкали рот недоброжелательными глазами – они каждый раз блестели, когда Ханамичи начинала злиться. Но она выглядела более живее в моменты своей агрессии, нежели лицемерной улыбки. Да, она была лицемеркой. Прижавшись спиной к надгробной плите, Такемичи размышлял о том, что ничего не может так долго продолжаться, после чего поднял голову к небу – он не увидел ни одной звёзды в точности, как и не увидел ни одного пути для решения этих глупых проблем. А ведь он бы мог просто взять её за шкирку и накричать, сказать, что она полная дура и что давно пора начать жить по-нормальному; но Такемичи никогда не скажет Ханамичи подобные слова прямо в лицо: он боится её. Да, боится так же сильно, как и любит. К тому же такой слабак, как он, ничего не может изменить – вот только измениться должен сначала он сам. Затем, тяжело вздохнув, Такемичи услышал шуршание, после чего чуть повернул голову, чтобы боковым зрением увидеть происходящее за плитой. Хана уже собиралась уходить, собирая вещи в пакет, а потом встала, но не стала делать шаги к выходу. – Эй, придурок, может выйдешь уже? – пронеслось в мёртвой тишине. Ей ответило только завывание ветра. – Если ты сейчас же не выйдешь, я сама найду тебя и надеру зад. – эта угроза, хоть и примитивная, напугала Такемичи, у которого уже развились стойкие ассоциации с издевательствами сестры, следовавшими сразу после её предупреждений. – Слушайся свою старшую сестру. Он, не долго думая, вышел и сделал ей, поворачивающейся на хруст снега под его сапогами, навстречу пару шагов. Вглядевшись в её беспристрастное лицо, Такемичи сразу же понял, что всё будет не так уж серьёзно и страшно, как он изначально себе представлял – а это хорошо, потому что не хочется получить пару синяков. – Ах ты кусок говна, следить за мной удумал? Совсем совесть потерял? – она чуть наклонила голову и насупила свои брови, однако в её взгляде можно было увидеть усталость, а под глазами – опухоли. – И как давно ты этим занимаешься? Такемичи ничего не ответил, не найдя слов. Когда она поняла, что так и не получит ответы, цокнула языком, закатив глаза, а потом отвернулась и направилась к выходу. – Ты приходишь сюда каждые два дня. – его слова остановили Хану, дав ей новую дозу для мыслей: он знает о ней то, что знать не должен. – Когда одноклассницы приглашают тебя погулять после школы, ты говоришь, что у тебя подработка, но самом деле просто идёшь на кладбище. Никто не знает об этом. "Кроме тебя", – промелькнула в её голове такая маленькая, но очень раздражающая мысль. Почему при всех усилиях Ханамичи, чтобы никто не узнал о её чувствах и секретах, при всех её жертв своей психикой и ментальным здоровьем, всё равно есть один человек, который знает о ней то, чего знать не следует? Так этот человек ещё и её сводный брат, самый большой неудачник и слабак в её окружении. Ханамичи ненавидит его, ведь он плакса, которая как будто бы специально выставляет свои эмоции напоказ, якобы говоря всему миру: "Эй, смотрите, как мне плохо! Прошу, утешьте меня!" Её это бесило больше всего на свете, поэтому сам факт того, что он знает обо всём, заставлял все её мускулы в теле напрячься ради одного хорошенького удара по его морде. – Какая мерзость. Такемичи, тебе самому не противно со своего поведения? – всё лицо Ханамичи скорчилось при ещё более глубоком осознании, что её буквально старкерили. Ей стало неприятно, очень неприятно. – Я считаю, что делаю всё правильно. – Такемичи считал себя героем в тени. Для него было нормально присматривать за своей депрессивной сестрой. – Правильно? Хах, ты считаешь, что следить за кем-то это нормально? Смешно, сейчас распадусь на атомы со смеха! – она бросила истеричный смешок, а потом снова оскалилась, вновь обнажая гневный оскал, полный отвращения. – В этом нет ничего смешного! – Хорошо, давай посмотрим на это так, как есть на самом деле: в детстве ты пытался залезть мне в душу, но после издевательств бросил это дело, но на самом деле следил за мной каждый день, зная, чем я занимаясь тут. Если уж и следишь и хочешь помочь мне, хотя бы сделай вид, что пытаешься что-то сделать. – конечно, ей хотелось смеяться ещё больше со своих слов, потому что она понимала, что она говорит – а говорила она умопомрачительно лицемерные вещи: тот, кто якобы хочет спасти её, сам же ничего не предпринимает, но почему-то всё равно считает себя героем. – А что я должен сделать? – Такемичи сжал кулаки с такой несправедливости и снова повторял у себя в голове: "Что я должен делать, если ты упрямая коза?" – Ты же не хочешь слушать меня. Я всегда пытался помочь тебе, но ты эту помощь не принимала. – Ты просто трус, Такемичи, я же вижу. – он распахнул глаза с её слов, раззинув рот. Его назвали трусом... Его, того, кто без испуга может затеять драку с теми, кто сильнее, лишь бы защитить какую-нибудь плачущую девочку. Это было не смешно. – Ты меня боишься. – Такемичи ещё больше возмутился, но возмутился уже не от лжи, а от того, что его разум не пытался это отрицать. Похоже, слова Ханамичи посеяли в нём новые понятия, которые ещё никогда не посещали его голову. – Знаешь, почему ты прячешься за этими могилами и следишь за мной тайком? Потому что ты ссышься с того, чтобы подойти ко мне и резъяснить всё лицом к лицу. Ты даже постоять за себя не можешь, слабак. – Я не... "Я не боюсь тебя! Я просто хочу решить всё спокойно! Я ведь знаю, что ты неадекватно реагируешь на чужую помощь! Если я попытаюсь что-нибудь сделать, то ты, скорее всего, пырнёшь меня ножом!" – он бы мог сказать так, но промолчал, сжимая и разжимая свои кулаки, бросая беглые глаза туда-сюда от безысходности. Он чувствовал себя маленьким кроликом в железной клетке рядом с хищником. – Что "не"? Что "не"? Не трус? Не слабак? Тогда если это так, ударь меня! – Ханамичи внезапно схватила того за запястье и помотала им в воздухе, на что Такемичи шокировано посмотрел на неё как на умалишенную. Однако он больше испугался со своих мыслей: "А почему бы и нет? Она сама не против", – а затем выкинул их вон из головы. – Ну же! За всё хорошее, что я тебе сделала. Ты ведь всегда хотел меня ударить, я ведь права? Каждый раз, когда я поднимала руку на тебя, я видела, как ты на меня смотришь. Я знаю, что втайне ты меня ненавидишь. – Ханамичи, это не так! Я хочу помочь тебе! – Такемичи вырвался с её хватки, отпрянув назад. "Я не могу ненавидеть её..." – он так думал; он так считал. Но почему в нём боролись сомнения... – Ты даже защитить себя не можешь, кому ты можешь помочь? Помоги сначала самому себе... И прекрати следить за мной: меня уже тошнит от этого. Такемичи тоже тошнило от себя, от своей беспомощности. На самом деле он знал, что мог бы что-то сделать, но не делал этого – он понимал это своим подсознанием, но более наружной частью своего нутра искал оправдания в упрямости сестры. Этот парнишка был жалок. Но почему он вообще должен был что-то делать? Обязан ли? – И как долго это будет продолжаться? Как долго ты будешь закрываться от мира, от друзей, от семьи, от меня?.. – его мысли вели к тому, что, наверное, скорее всего, не на все сто процентов, самую малость, во всех своих бедах и проблемах с башкой виновата сама Ханамичи. – Пока не сдохну. – она отчеканила сразу же, как услышала про семью. – Ханамичи... – Всё, хватит, ты меня достал. Почему ты просто не можешь оставить меня в покое? – Ханамичи всегда угрожала. Когда ей нужно было, чтобы её надоедливый брат отстал, она просто могла дать ему подзатыльник или же просто пригрозить. Но сейчас её слова были больше похожи на просьбу. Словно ей самой уже надоело придумывать всяческие методы и новые издевательства, дабы избавить Такемичи от его глупых геройских желаний. Словно она устала издеваться над ним. Он постоял столбом, призадумавшись, что можно было бы сделать сейчас. "Может просто высказать ей всё в лицо?" – это именно то, чего он давно хотел, но не решался сделать от нехватки духа. – Потому что мы семья. – наконец-то произнёс Такемичи, но его ответ прозвучал так неуверенно, что и сама Хана схмурила брови в знак несогласия. – Мы не семья. Сними уже эти розовые очки. – она отвернулась, уже окончательно не имея желания продолжать весь этот спор. Однако ей казалось, что вот-вот и Такемичи накинется на неё, соглашаясь на её предложение ей вмазать; но вместо этого он даже и слова ей не сказал, что уж говорить о рукоприкладстве. Она чувствовала разочарование. – Даже ответить нормально ничего не можешь. Ханамичи ушла. Такемичи же остался со своим бездействием совершенно один посреди этих холодных и мрачных могил. У надгробной плиты погибших родителей Ханы он обнаружил окурки от сигарет. Такемичи никогда не знал, что его сестра курит.

***

Ханамичи терпеть не могла Такемичи. Он был похож на банный лист, который клеится к твоей заднице и никак не хочет отлипать, сколько бы усилий ты не предпринимал. Но дело было даже не в том, что этот говнюк приставал к ней с дурацкими вопросами и шёл за ней по пятам – хотя списать это всё можно было его чувство счастья, что у него есть сестра, – а в его принципах. То, как он постоянно рыдает от любых мелочей, не боясь показывать свои настоящие отвратительные чувства перед всеми и вся, будучи полностью измазанным в собственных соплях и слезах, вызывало в ней странное, приторно презрительное ощущение внизу живота, закручивающееся спиралью и движущееся по всему телу, как размотавшийся клубок ниток, тем самым выворачивая Ханамичи изнутри от этих неприятных чувств. Это было ужасно. Если сказать проще: её тошнило с искренности Такемичи, а не с того, каким уродом он был в моменты своих излияний внутренних переживаний. Почему она должна была вести себя так, будто бы всё в порядке, словно смерть родителей никак не гложит её – в мире очень много сирот, которые смирились, так что ей тоже пора бы стать взрослой; улыбаться широкой и лицемерной улыбкой перед всеми, кого на самом деле ненавидит, говорить крутые вещи и поддерживать свой имидж "плохой девочки"? Почему после всего этого театра и постановки, где Ханамичи притворяется каким-то другим человеком, которого все знают просто как "Хана", она должна выплёвывать все свои слёзы в подушку поздно ночью, не издав при этом ни звука, так как делала это так много раз, что научилась не выдавать своей печали? Почему ей было печально? Из-за смерти своих родителей? Или из-за того, что она начала жить эту лживую жизнь под маской счастья и силы и теперь не может прекратить это? Из-за своего лицемерия? Наверное, Ханамичи и сама не могла уже вспомнить. Ей не нравился Такемичи, потому что она ему завидовала. Конечно, как же тут не завидовать: он может легко быть честным и не боится своих слёз. "Быть может, если бы я с самого начала жила искренне, то мне не было бы так больно", – вот как она подумала однажды, стоя перед зеркалом ванны, рассматривая своё измалёванное в черном макияже лицо. "Это не я", – такой она сделала тогда вывод. А потом полчаса спустя, когда Такемичи уже в четвёртый раз просил открыть дверь и освободить ванную, её тело нашли лежащим на полу. Ханамичи пыталась убить себя, выпив слишком большую дозу лекарств, которые она нашла. Однако, к несчастью для её целей и желаний, всё прошло благополучно и её откачали. Врачи пытались выяснить, что случилось с такой жизнерадостной девушкой, но в ответ получили, что она случайно выпила больше, чем нужно было, вот и упала в обморок. Ханамичи поверили. А почему бы и не поверить? Зачем вообще париться об этом? Кому какое дело до того, что с ней случилось? Как будто бы это так важно. И тогда она снова поняла, почему ненавидит весь мир: ему на неё плевать. Плевать докторам, которые легко поверили в оправдание самоубийцы; плевать недо-родителям, которые не пойми почему взяли под опеку такую огромную проблему под названием "Ханамичи" – быть может получать опекунские выплаты очень даже выгодно, хотя даже одной квартиры, подписанной на имя ребёнка, было бы достаточно; плевать всем одноклассникам, считающих Ханамичи крутой девчонкой и оторвой, с которой можно весело провести время за сигаретами и выпивкой, но на самом деле в глубине своей души они, скорее всего, втайне насмехались над её пафосом; плевать было даже Такемичи, хотя он старательно пытался узнать, что у неё за душой, однако для Ханамичи он был маленьким мальчишкой, который возомнил о себе какого-то героя из детских комиксов. Она ненавидела весь мир, а он, в свою очередь, ненавидел её. И в этой битве чувств Ханамичи проиграла, когда взялась за баночку с таблетками от головной боли. Но почему она это сделала... Но после того дня всё было как раньше. Она снова сидела за столом, ужиная со своей "любимой семьёй". Ей иногда казалось, что она живёт каком-нибудь глупом и дешёвом ситкоме с однотипными сериями, которые никак не связаны друг с другом и несут в себе странное послевкусие отвращения и лицемерия; а главной героиней этого ситкома была Ханамичи, именно той героиней, чувства которой никто не замечал и, несмотря на многочисленные серии и сезоны, она не менялась, а оставалась такой же, какой была и в прошлой серии, и в позапрошлой, и позапозапрошлой серии... Это было невыносимо. Ханамичи, сидя за этим круглым столом, представляла себя в замкнутой ужасающей петле своей жизни, из которой нет выхода и которую можно лишь оборвать, чтобы потом покоиться с миром – что она и пыталась сделать. Столовые приборы звенели, но звенели не по тарелкам, а по ее голове. – Ханамичи, – и вот кто-то решил нарушить тишину. Это был мистер Ханагаки, отец Такемичи. Ханамичи могла бы описать его как обычного японского офисного работника, который не так уж и сильно питает какие-либо чувства к своей семье. Для него словно вся жизнь – это одна сплошная работа и зарабатывание денег. Поэтому он не замечал жизни. Однако она также не могла не упомянуть, что её папа был его родным братом, – как у тебя дела в школе? – его вопрос немного смутил Ханамичи – Всё нормально. – она ответила с присущей ей равнодушием, не замечая взволнованного взгляда Такемичи. – Хм, ясно. Просто я подумал, что вдруг ты захочешь снова поменять школу. – эти слова возились в неё, как вонзается иголка в палец: так же неожиданно, так же болезненно. Когда Ханагаки-старший посмеялся, до Ханамичи дошло, что это было всего лишь шуткой, однако ей эта шутка совсем не понравилась. – Ха-ха, нет. – она не смогла найти более достойного или приличного ответа, криво улыбнувшись. Но в её голове крутилось много мыслей, заставивших вспомнить очень неприятные вещи: "Ну и нахрена ты мне это говоришь? Хочешь напомнить о той девчонке? Откуда я могла знать, что она захочет убить себя? Я не думала, что она дойдет до такого! Я же не хотела..." Эти воспоминания побуждали не только стыд и вину, но и ненависть. – Да, конечно, я понимаю. У тебя и нет причин переводиться, верно? – мистер Ханагаки странно посмотрел на неё, и, невзирая на широкую и добрую улыбку, у него помутнели глаза. – С оценками всё нормально, ты даже смогла сдать экзамен на достаточно высокие баллы, и учителя не звонят из-за плохого поведения... – тут он взял паузу, как будто бы вспоминая что-то. – А, нет, я ошибся немного на последнем пункте. Вчера мне жаловались, что тебя нашли за школой с сигаретами. Она застыла. – Ханамичи, ты куришь? Когда её глаза поднялись с тарелки с практически нетронутым карри, превратившимся в кашицу – это напоминало ей о ней самой, – и сквозь густоту сведенных бровей встретили этот взгляд, ранее, ещё во времена её детства, казавшийся пустым и бесстрастным, но сейчас в нём как будто бы засели какие-то чувства – и удивительно было, что самым первым чувством стал гнев. На Ханамичи злятся. Её ругают. Хотя она даже не успела что-либо сказать или оправдаться, словно мистер Ханагаки уже знал о её грехе, но закрывал глаза на поведение "бедной сироты". Что-то стало для него последней каплей. – Дорогой, ты, должно быть, шутишь. – в разборки влезла миссис Ханагаки. Её можно было описать женщиной, ещё в расцвете сил, исполняющей роль как и работяги в каком-то там социальном страховании, так и домработницы. – Помолчи, женщина. – а ещё про семью Ханагаки можно было сказать, что супруги связаны только официально, как это бывает в фиктивных браках. Или же их чувства испарились за эти десять с лишним лет; но это и естественно, учитывая, что относительно их характеров, эти двое навряд ли жили бы долго и счастливо. – Ханамичи, я не злюсь. "Ну да, конечно, – начала думать она, чуть завышая голову в своём естественном бесстрастии, – тебе всегда плевать. Давай, сделай вид, что ругаешь меня, чтобы припугнуть". Однако в ней всё больше возрастало ощущение взволнованности перед этим незнакомым растущим огнём в глазах её дяди, который она никогда прежде не видела. Не может же быть, что не было плевать... – Правда? – Правда. Я просто хочу понять, что с тобой не так. – он сложил руки в замок и подложил голову, якобы готовясь к ещё более резкому разгону в их разговоре. – Со мной что-то не так? – глаза Ханы чуть раскрылись, обнажая своё недоверие. Хотя она никогда не доверяла никому, потому что ни с кем не была по-настоящему в близких отношениях. Словно дикий зверь, не наученный социальным и моральным нормам, она считала себя вполне адекватной – другие люди считали иначе. – С чего вы взяли? Это из-за сигарет? – но она была напугана чем-то. Наверное, это было то самое ощущение, возникающее, когда тебя допрашивают родители и ты боишься сказать что-то не то, чтобы не выдать свои секреты. И стоит им только взглянуть на тебя, как вдруг всё твоё тело покрывается мурашками, щекочущими нервы. Она начала потеть. – Нет, со мной всё нормально. Да, с тобой всё нормально, Ханамичи! Так ведь было всегда. Когда тебе вообще было плохо? Никогда! Ты сильная девочка, поэтому с тобой не может быть что-то не так. – Ханамичи, буду честным с тобой, я знаю про твоё поведение в школе. – Ханагаки-старший тяжко вздознул, снимая свои очки и потирая переносицу. Он явно устал после насыщенного дня, но ещё больше устал морально из-за одной малюсенькой проблем, сидящей рядом с ними за столом. Ханамичи казалось, что сейчас она наблюдает за самым грязным лицемерием, и это смутное чувство надвигалось всё больше и больше. – Мне известно, что ты угрожала своей старосте и что проносила в класс алкоголь. А ещё знаю про то, что ты наврала мне тогда про дополнительные занятия, а сама ушла на вечеринку к однокласснице. Мне также приходили жалобы насчёт твоего внешнего вида. Я всё знаю. Она посмотрела на него обычным спокойным взглядом, а потом уткнулась глазами в тарелку, что-то очень долго обдумывая, учитывая её несколько секундное отсутствие в материальном мире. – Вы знали и нечего мне не говорили. – её беспокоило только это. – Нам было жаль тебя, потому что мы понимали, что тебе тяжело. — Да, точно, всем жаль Ханамичи. Она и сама это понимает. "Ханамичи, а что насчёт твоих родителей?.. Что? У тебя их нет? Прости, я не знал!" — она очень часто слышала подобные фразы и, замечая неловкость собеседника и его чувство вины, всегда говорила, что всё нормально. Но на самом деле нормально никогда не было. Иногда она замечала, что люди смотрят на неё с жалостью, и её тянуло блевать из-за этого. Она не хотела, чтобы её жалели, но в то же время ненавидела, когда все вели себя так, словно её страдания ничего не значат. И прямо сейчас рядом с ней был человек, который всегда знал о её внутреннем состоянии и проблемами с головой, но притворялся, что ничего не происходит – но ещё больше поражали его слова о жалости. Как можно говорить, что тебе жаль после всего своего бездейства? Это высшая степень жестокости. Лгать, притворяться, а потом говорить, что тебе не плевать. – Это всё из-за потери родителей, верно? Ты всё ещё не можешь смириться. – свои пять йен вставила ещё и Миссис Ханагаки. Если Ханамичи точно могла сказать, что злится на своего дядю, то не могла сказать такого же о тёте. Наверное, тяжело ненавидеть того, кто почти что заменил тебе мать. – Мама, папа, может не стоит говорить про тётю и дядю?.. – Такемичи ощущал, что находился прямо в центре зарождения бури. Он боялся, что начнётся ссора, которая ещё больше отдалит его, Ханамичи и их семью, хотя они итак уже слишком далеко друг от друга. "Почему мы просто не можем любить друг друга?" – как бы он хотел знать это... – Ха-ха! – Хану бросило в истерический смех настолько внезапно, что она и сама удивилась вместе с остальными. – Тебе смешно? – Да, потому что вы кретины. – она даже не успела заметить, что думает об этих словам, как уже произнесла их на автомате. Но всё её гнетущее волнение куда-то исчезло, стоило правде всплыть на поверхность как какому-нибудь куску говна. – Что!? Да как ты смеешь так разговаривать со старшими!? – мистер Ханагаки впервые за всё время своих недо-родительских отношений с Ханамичи накричал на неё. Она сама удивилась, выпучив глаза, а потом мысленно сказала: "Ну вот и твоё истинное лицо", – после чего встала со стола, показывая своё превосходство. – Это вы как можете закрывать глаза на то, что происходит перед вами? Я всю жизнь жила с чувством, что никто меня не понимает, но на самом деле все знали о том, как мне хреново и ничего не делали. Знаете почему вы кретины? Потому что вы плевать хотели на меня. Вы всё знали, но вам было всё равно. – Маленькая стерва, заткни пасть. – мистер Ханагаки, уже пожалев о поднятой теме, тоже встал и возвысился над племянницей. Когда он смотрел на неё, видел своего родного брата, погибшего в аварии, что вызывало в нём необычайную волну печали. Поэтому он ненавидел смотреть на Ханамичи, ведь она похожа на своего отца. Когда они всегда садились за стол, у неё была привычка доедать всё до последней крошки, потому что хотела съесть ровно столько, сколько ей давали; а если люди спрашивали, хочет ли она добавки, то та отказывала – её отец делал так же, поэтому мистер Ханагаки не любил есть с ней за одним столом. А ещё ему не нравилось, когда Ханамичи врала, потому что врала так искусно, что никто бы даже не догадывался о её лжи – но он всегда знал, если она лжёт, ведь лжёт она прямо как её отец. Да, он видел в ней отголоски умерших людей, отчего ему было невыносимо рядом с ней. Мистер Ханагаки очень любил своего брата. А теперь стоит подумать, каково ему жить с человеком, который так сильно напоминает ему о нём? Вот почему он не мог злиться на Ханамичи слишком сильно; и вот почему закрывал на всё глаза. – Если ещё раз заговоришь таким тоном, то тебе не сдобровать... – Ага, да, конечно. И что ты сделаешь? Поставишь меня в угол? – её слова настолько поразили всех, что они могли только открыть рот с её поведения. Это было неудивительно, что все поразились, потому что Ханамичи всегда отличалась спокойствием и хорошим воспитанием. Сейчас её как будто бы подменили. – Знаете что? Я счастлива, что никогда не считала вас семьёй, потому что это не семья, а сборище клоунов. Её дядя так покраснел, что напомнил своим цветом давно созревший помидор, потемневший из-за всей той гнили, что копилась внутри. Ханамичи на секунду показалось, что прямо сейчас он поднимет свои кулачки вверх и затрясёт ими, в точности как в тех самых мультиках для детей, когда персонаж кипит от злости. Ему не хватало только пара, выходящего из ушей. Но Ханамичи хотелось смеяться, после чего она ещё раз подумала: "Да, настоящие клоуны". – Уходи в свою комнату, живо! Подумай над своим поведением! – Ханагаки поднял вверх свою руку, сделав шаг навстречу к племяннице, после чего остановился с поднятым пальцем и злосчамоным лицом, на котором чуть ли глаза, залитые пылающим свинцом, не вываливались из глазниц от всей яростной трясучки его тела. Он указал на коридор, яро крича, чтобы она немедленно ушла. Увидев своими глазами насилие, которое только что проскочило мимо неё, Ханамичи на секунду растерялась, поняв одну вещь: её никогда не били. Но сегодня, в этот ужасный вечер за небольшим обеденным столом, эта вещь могла бы измениться в кровавую, немного синеватую с жёлтыми пятнами сторону. Её никогда не били... Это почему-то поражало её воображение и заставляло многое переосмысливать. – Да пошли вы все. – кратко сказав эти последние слова, она как можно скорее выбежала из кухни прямиком в прихожую, а затем – на улицу.

***

Я ненавижу вас всех. Я ненавижу этот мир. Я ненавижу Такемичи. Я ненавижу. Ненавижу... Но почему я ненавижу?

Мои родители погибли, и я даже знаю, почему: я захотела увидеть Такемичи и отпраздновать Рождество вместе с ним. Может, в детстве я этого и не понимала, пыталась притворяться сильной, показать себя как человека, которого сложно сломить и который готов на новую жизнь; но став взрослее, я осознала, что не заслуживаю счастья. Такемичи, этот мелкий говнюк, возомнил себя героем и посчитал, что должен меня спасти. Но как он мог спасти меня, если моим мучителем была я сама? Я ненавидела Такемичи, потому что он был свободным ребёнком, ему не нужно было думать ни о чём, он мог показывать свои слабости всему миру. Он напоминал мне о том далёком желании в Рождество, которое не сбылось. Поэтому я его ненавижу. Он был моим чувством вины за то, что произошло тогда. Затем, спустя некоторое время, я поняла, что должна страдать. Мои старания казаться сильнее превратились в жалкое ношение лицемерной маски перед людьми; они считали, что я улыбаюсь искренне, что я счастлива, что я проживаю лучшие годы своей жизни в радости – но это было ложью. Я совершала много плохого, издевалась над людьми, делала другим больно, даже если это мне не нравилось, потому что я хотела быть плохим человеком, который заслуживает страданий. Я должна была страдать. Но когда эта тупая прошмандовка попыталась убить себя, я осознала, что просто проецирую свои гнилые чувства на других. Я заставляю людей страдать. И мне это совсем не нравилось, ведь я поняла, что лишать кого-то жизни только из-за своих эгоистичных чувств непростительно. И я захотела умереть тогда. Я ненавижу Такемичи, потому что он был тем, кто нашёл меня в ванной без сознания и вызвал скорую помощь. Если бы не он, то мои страдания прекратились бы... Мои страдания прекратились бы?.. Почему я захотела этого? Почему я хотела их конца? Почему?.. Я не хотела страдать. Это было ужасно и мучительно. Каждый день был для меня как ад, ведь я проживала его в сожалениях, чувстве вины, печали, ненависти ко всему и вся. Когда в мою голову приходили новые мысли о самоубийстве, я понимала, что это будет бессмысленно, потому что откуда ни возьмись появится Такемичи и спасёт меня. Но зато я поняла, что хотела спасения, хотя и не заслуживала его. Я хотела, чтобы кто-нибудь увидел, как мне плохо. Но я не могла сказать об этом, потому что настолько прижилась к роли сильного человека, что забыла, как просить о помощи. Я ненавижу Такемичи, потому что он считает, что всё обо мне знает, но на самом деле ему нихрена не известно. Если бы он действительно что-нибудь знал, то дал бы мне сдохнуть тогда, а не спас бы из чувства любви... Хм... А любила ли я когда-нибудь?.. – Ханамичи! Ханамичи! Стой! – Такемичи запыхался в собственном поту, пробегая по улице, пытаясь догнать свою сестру в позднюю ночь под присмотром луны и звёзд, которых хоть и не видно на небе, но они есть; и они смотрели, как юноша отчаянно бежал за удаляющейся фигурой. Она, не сумев не переодолеть желание проигнорировать его, обернулась, не сбавляя темпа в своих устойчивых шагах, громыхающих под собой землю своей тяжестью. Ханамичи шла куда-то, но не имела понятия, куда именно. Скорее всего, продолжи она путь дальше, неосознанно очутилась бы на кладбище. – Отвали от меня, Такемичи! Ты тоже мне всю жизнь испоганил! Мерзавец! Ненавижу тебя! – она крикнула, после чего отвернулась и хотела помчаться прочь, но её схватили быстрее, чем она успела понять, что Такемичи не такой уж и слабак, который не молет догнать какую-нибудь там девчонку. Я люблю свою сестру Ханамичи. – Да стой ты! Куда ты идёшь? Вернись! – он всё сильнее сжимал её запястье, ну а она всё сильнее ощущала в себе прилив опасных чувств, таких токсичных, словно ядерные бомбы. Да, и вправду, её чувства можно сравнить только с этими массовыми орудиями, потому что она уничтожала всё на своём пути, если не сдерживала себя. Но почему среди всех людей именно Такемичи выводил её из себя...

Я ненавижу своего брата Такемичи.

– Я не вернусь в этот дом, понятно? – Ханамичи ненавидел это, так сильно, что её распирало на части от того факта, что за ней побежал тот, кто вообще оказался непричастен к этой семейной ссоре, а виноватые продолжали сидеть дома. Моя сестра добрая, красивая, самая лучшая на свете! – Но почему? Почему? – он бился в отчаянии. "Что я должен сделать, чтобы ты наконец поняла?" – Такемичи всегда задавался этим вопросом, но ни разу не нашёл ответа. А ведь он был так близок.

Такемичи мерзкий и уродливый. Как его вообще Земля носит?

– Потому что... – "Потому что я устала от всего. Я устала притворяться, устала винить себя и других, устала быть тварью и жертвой", – так она должна была сказать? О, нет-нет... Она бы никогда не произнесла бы такого вслух – ему, по крайней мере, точно. – Да какая разница? Я просто ненавижу вас всех. Я счастлив, что мы одна семья, потому что так я могу стать ближе к ней. Мне весело с ней. – Ханамичи, но разве ты не хочешь жить нормальной жизнью? Разве ты не хочешь, чтобы тебя поняли? Тебе не нужно притворяться сильной и скрывать свои чувства. Пожалуйста, просто скажи, что у тебя на душе и тебя выслушают...

Такемичи считает, что мы реально семья и бегает за мной по пятам. Он такой приставучий, что аж бесит.

Ханамичи вырвала руку из его хватки, приложив немало сил, появившихся благодаря кипящему гневу внутри её израненного сердца. Она ненавидела, когда Такемичи говорил так, словно действительно всё про неё знает. Словно это так легко – начать жить с чистого листа и забыть все ужасы прошлого. Ханамичи иногда издевается надо мной, но я не злюсь, ведь она всё-таки моя сестра. – Прекрати нести чушь! Я знаю, что на самом деле никому нет дела до моих проблем и чувств. Даже твои родители делали вид, будто бы всё нормально. – Это не так, Ханамичи! – он знал, что это правда. Ему и самому было сложно поверить, что его семья сама отвернулась от Ханамичи, но ему также хотелось таить надежду, что на это было обоснованная причина. Ему было стыдно.

Я издеваюсь над Такемичи, чтобы он наконец отстал от меня , но видимо он мазохист, раз продолжает лезть ко мне. Стоит ли мне в следующий раз скинуть его с лестницы?

– Ты вообще знаешь, каково это: жить так, чтобы считали тебя счастливым человеком, но потом в один миг осознать, что все знали о твоей боли, но ничего не предпринимали, потому что им было плевать? – Ханамичи понимала свою противоречивость: она хотела, чтобы никто не заметил её внутренних переживаний, и по сути так и было, но оказалось, что люди просто притворялись, будто бы не знали – а это было хуже, чем неведение. "Если знали, почему не помогли?" – она очень сильно хотела знать ответ на этот вопрос. Но проблема была в том, что один такой человек, знающий и желающий помочь, буквально стоял перед ней. Однако мне кажется, что её шутки выходят за рамки нормального, потому что в прошлый раз меня чуть ли не исключили из школы. Почему она это делает? Я сделал ей что-то плохое? – Так зачем было притворяться сильной и счастливой, если ты все равно хотела понимания? Я всегда видел эту часть тебя, которая нуждается в помощи. Я хочу спасти тебя, Ханамичи, но если ты и дальше будешь сопротивляться, то навсегда останешься несчастной. – Такемичи сделал несколько шагов навстречу к ней, пока она шла назад. Хана внезапно ощутила странное естество, исходящее от него, похожее на решительность и настойчивость; он словно был уверен, что в этот холодный вечер поставит точку в их таких же холодных отношениях.

Мне уже не так весело над ним издеваться, меня накатывает чувство вины. Меня посещают мысли о том, что он всё-таки единственный человек, который пытается хоть как-то меня понять.

– Ты? – да, Такемичи, этот мелкий пацан, всегда был тем, кто видел её насквозь. И как же она ненавидела это... Но в то же время это пугало. – Не смеши меня. Ты всего лишь маленький мальчишка, возомнивший себя героем. Тебе казалось, что если спасёшь меня, то будешь самым крутым. Ты не думал обо мне. – дело было не в том, что он знал всё, а в том, что знал именно он. Самый слабый, самый противный, самый трусливый и беспомощный человек, который сам нуждается в спасении. Был похож на того, кто не умел плавать, но всё равно кинулся в воду ради спасения тонущего человека. Быть спасенным этим человеком казалось настолько смешным и абсурдным, что превращалось в сплошную комедию. Ханамичи... Сколько уже можно? Постоянно ходишь с этой кислой мордой, а твоё переменчивое настроение выводит меня из себя. Ты то улыбаешься, то злишься, и меня бесит. – Нет... – Такемичи никогда бы не подумал, что хочет потешить своё собственное эго. Но он мог бы согласиться с тем, что после многократных отказов и отталкиваний хочется только одного – достижения своей цели. Он так жаждал спасти Ханамичи, что уже не понимал, почему этого хочет, как будто бы это уже стало само собой разумеющееся. Раньше Такемичи мог сказать: "Она моя сестра, я не хочу, чтобы она страдала", – но спустя время эта граница начинала размываться настолько, что он уже и не задавался вопросами, зачем ему рвать задницу ради человека, который сам не желает спасения. Не был ли это синдром героя? – Да, Такемичи, ты можешь считать как угодно, но на деле ты эгоистичный тюфяк, который пытается доказать себе, что, несмотря на слабость, ты всё равно способен на героические поступки. – Ханамичи смеялась ему в лицо, а он пребывал в ужасе. Мрак ночи охватывал его разум, покуда майская прохлада завывала в его голову не самые теплые мысли.

Такемичи... Почему ты так стараешься меня спасти? Ты действительно волнуешься обо мне, а не о своём геройском эго? Сможешь ли ты стать моим героем?

– Нет, это не так... – Ты хотел спасти меня? – она продолжала давить, чувствуя, что наконец-то избавится от этого балласта слёз. – Охотно верю! Ну что ж, молодец, мой плаксивый герой! Ты спас меня от своей чокнутой семейки! Теперь я вольна делать, что захочу! – убедившись в меткости своих слов относительно поникшего стана брата, Ханамичи отвернулась и сделала несколько торопливых шагов. И вот: остаётся только перейти пешеходный переход, и она свалит с этой дурацкой улицы и направится к кладбищу. Ночь была холодна. Она была холодна не только в температурном соотношении, но и в эмоциональном плане, одаривая своим равнодушием всю Японию, наплевав на ужасы, происходящие в ней. Дома пустели, а их свет в окнах гас, якобы исчезая, чтобы не стать частью этих мыльных опер. Деревья шумели своими кровами, желая прокричать на весь мир: "Семья не должна ссориться!" Звёзды смотрели на них и хотели плакать. Такемичи хотел плакать, и он бы заплакал, если бы не... Если бы не был зол. Ханамичи, пройдя только до тротуара, резко остановилась, чему неприятно удивилась, потому что не хотела делать остановку. Взглянув на свое запястье, она увидела хватку настоящего мужчины. Ей казалось, что на том месте останется синяк, что заставило её вспотеть; а когда она подняла тревожные глаза на Такемичи, то ужаснулась ещё сильнее, когда поняла, что это не взгляд мальчишки, потому что маленькие мальчики никогда не смогут уместить с своих глазах беспросветную злобу и жажду убийства за пеленой тихого спокойствия. – Ханамичи, ты преувеличиваешь... Ты восприняла слова родителей слишком близко к сердцу. Поверь, они не хотели делать тебе больно. – его голос был не тем, что пару минут назад. Ханамичи смутно ощущала, что у неё нет выбора, кроме как согласиться. – Пожалуйста, давай вернёмся домой. Мы же семья... – он так старался, чтобы сдержаться от какого-то ужасного и тяготящего чувства, что на его лице исказилась жуткая улыбка.

Точно ли я ненавижу Такемичи?..

Ханамичи поняла, что всё не так просто, как кажется, и, набрав в лёгкие побольше воздуха, будучи готовой ко всему, с вынужденным равнодушием ответила: – Мы с тобой даже не родные. Точно ли я люблю Ханамичи?.. Такемичи потупил свой взгляд. Его глаза превратились в какие-то стекляшки. Меньше чем через секунду Хана поняла, что стоит от него в паре метров, а голова почему-то повернулась в сторону; её ладонь поднялась к щеке и нащупала что-то набухающее и горячее, словно её в эту секунду пригрели сковородкой, только что снятой с конфорки. Ханамичи потребовалось пару мгновений, чтобы бросить взор на руки своего младшего недо-брата, которые секунду назад прошлись по её лицу. Такемичи ударил её. Причём ударил так сильно, что у неё онемела челюсть и потребовалось небольших усилий, чтобы её размять. Её никогда не били. – Ты ударил меня... – она пребывала в полнейшем шоке: этот дохляк, который и муху не может обидеть, только что за мгновение ока успел замахнуться и дать ей самую настоящую что ни на есть оплеуху по самое не хочу. Этот слабак своим кулачком заставил щёку раскраснеться и набухнуть. Какой же позор испытывала Ханамичи в этот момент. Но было хуже всего, что она испугалась. – Ты меня ударил... – внезапно ей стало самой смешно с этого поворота событий: теперь Такемичи измывается над ней. — Совсем страх потерял, ублюдок? Поднимать руку на старших... – Я всегда считал, что это со мной что-то не так, раз я не могу найти к тебе подход. – Такемичи стал приближаться к ней своей громоздкой фигурой. Странно, раньше Хане его спина казалось гораздо меньше, чем сейчас. – Но кажется я понял, что это с тобой что-то не так. Она, сама того не осознавая, попятилась назад, кажется уже понимая, что произойдёт. Вопрос лишь в том, нужно ли ей сбегать или же стоит принять всё достойно? В воздухе пролетел шлепок, и теперь уже Такемичи удивлённо таращился, держась за щёку. Не потребовалось много времени, чтобы они вцепились друг в друга, как два зверя, только что сорвавшихся с цепи. – Да что с тобой не так!? – Такемичи, схватив пучок кудрявых волос и намотав их на кулак, жестоко потянул патлы сестры под её разгорячённые крики и проклинания; хотя она на протяжении всей его жизни только и делала, что раскидывалась неприятными словами, казалось, что только сейчас она была настолько искреннена в своих непристойных выражениях. – Ты ненормальная!? Почему с тобой постоянно нужно ссориться!? Мне нужно избить тебя, чтобы вправить мозги!? – Прекрати, тварь! Не тебе читать мне лекции! – Ханамичи чувствовала всеми своими нервными окончаниями, что сейчас ей вырвут половину волос, что заставило её запрокинуть плечо и вмазать непослушному братику прямиком в нос под характерный звук чавканья, словно ему переломали переносицу в щепки; только краем глаза она потом заметила алый ручеёк, стекающий по его подбородку вниз к шее. Он отпустил её патлы, чтобы ухватиться за нос. – Почему ты просто не можешь оставить меня в покое!? – Я всегда считал тебя сильной! Я восхищался тобой и хотел стать таким же сильным, как ты! – Такемичи был точно зверь: сквозь душевную боль и физические страдания, причиненные ему сестрой, он всё равно продолжал идти напролом, потянув свои руки к ней, словно зомби, которого не остановить. Хану пугала эта внезапная настойчивость, потому что теперь перед ней был не тот Такемичи, которого она знала. Это был не тот, кого можно так легко прогнать или запугать. – Я смотрел на тебя и думал: "Ханамичи скрывает свои чувства и боль, потому что она сильная", – но сейчас я понимаю, что ты самый слабый человек на свете! – он схватил её в тиски, готовый разорвать всё её существо на куски. Однако она уже не понимала, нужно ли ей сопротивляться или нет. – У тебя нет стремления жить! Для тебя жизнь – это лишь существование, в котором нет ничего кроме страданий. У тебя нет близких, потому что ты не раскрываешь своего сердца и никогда не бываешь честна с людьми. – Такемичи тряс тело Ханы, сжимая её плечи, желая внести в эту пустую голову хоть что-то. – Ты считаешь, что люди сами должны понять, что у тебя на душе, но на самом деле никто никогда не поймёт тебя, пока ты сама не скажешь, что тебе больно! Ты понимаешь!? Скрывать свою боль не значит быть сильным! Ждать от других чего-то, при этом ничего не предпринимая, – просто смехотворно! Но знаешь, что ещё смешнее? Смешнее всего то, что когда к тебе пытаются приблизиться, ты отталкивает этого человека. – он кричал ей в лицо, и единственное, на что Ханамичи обращала внимание, – это его слюни, летевшие в неё. Она не слушала его из-за выворачивающего чувства отвращения от осознания, что он говорит правду. – Я ненавижу тебя! Ты испортила мою жизнь! Моя младшая школа превратилась в ад из-за тебя! А ведь я просто хотел помочь тебе... Даже если бы я просто геройствовал ради себя, разве не было бы для тебя лучше довериться?.. Чёрт, я не понимаю тебя! Чего ты вообще хочешь!? – Такемичи был похож на вулкан, который долгое время копил в себе бурлящие чувства и который наконец-таки выплеснул их; он её ударил, со всей силой, которая у него была. Ханамичи отпрянула в сторону от такого удара. – ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЯ ПОНЯЛИ ИЛИ НЕТ!? ПОЧЕМУ ТЫ ТАКАЯ ПРОТИВОРЕЧИВАЯ!? Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ! "Я хотел её спасти", – крутилось без конца в голове. Он всегда этого хотел, но сейчас делает совершенно обратное, сновя ссорясь с ней; он даже поднял руку на неё, чтобы вразумить. "Что я творю? Как будто бы это поможет..." – с такими мыслями внутри него ещё больше разгоралось пламя гнева, ведь Такемичи не мог даже хоть как-то повлиять на Хану и его это бесило. – Я... – Ханамичи не знала, куда себя деть посреди темной улицы, когда хотелось лишь одного – провалиться под землю. – Отвечай, ты... – Я просто хочу умереть... Такемичи впал в секундный ступор. Он прокрутил в голове все те события, связанные с попыткой самоубийства Ханы, затем вспомнил все её прегрешения и решил, что если уж и расплачиваться за грехи, то явно не таким легким способом. Да, теперь это расплата за всё "хорошее", что она ему сделала. "Ты совершила столько всего и говоришь, что хочешь отправиться на тот свет, как будто бы твоя жизнь – это сплошной ад, из которого невозможно выбраться, кроме как самоубийством. Если твоё трудно исполнимое желание смерти как-то связан с твоими ужасными поступками, которые ты совершала из-за невозможности выплеснуть чувства другим способом, то я... Я не знаю, что я сделаю. Возможно, тебе и не придётся накладывать руки на себя, ведь я сам тебя..." – он прервал свои жуткие мысли на этом, потому что понял, что если продолжит так думать, то действительно найдёт какой-нибудь камень на земле и прицелится в голову своей сестры. – Что?.. – его глаза притупились , напоминая стекло, внутри которого царил туман, и ни один проблеск света не проскользнул в этих слекляшках. – Хочешь умереть? – Такемичи улыбнулся, хотя знал, что скорее уж ужасается происходящему. "Хочу ли я, чтобы она умерла?" – он задал себе этот вопрос и уже не мог ответить на него так же быстро, как это было при попытки Ханы убить себя. – Умереть? Думаешь, я дам тебе там просто сдохнуть после всего, что ты сделала? Ханамичи бросила на него кроткий взгляд меж пальцев ладоней, прикрывающих её отчаявшееся выражение лица. Она испугалась. Такемичи уже не напоминал ей слабака. Он словно превратился в поступь её приближающейся смерти, одной своей тенью охватывающей всё её существо с головы до пят, проходясь по ней холодком щекучих нервишки своих костлявых ручек. "Я хочу умереть", – повторяла Хана себе в мыслях. "Я хочу умереть", – снова и снова. "Я хочу умереть..." – в её голову лезли сомнения при виде этого жуткого существа перед собой, больше не являющегося её братом; нет, это было что-то чёрное, похожее на кошмарный импульс. "Я хочу умереть?" – а может и нет... Ханамичи бросилась с места, рванув так, точно от этого зависит её жизнь. Но на самом деле её жизнь действительно зависела от этого: отстанется ли она лицом к лицу с самой смертью, испускающей черный дым, охватывающий разум человека, или же попытается сбежать, побороться. Она впервые в жизни решила бороться. "Я хочу жить", – Ханамичи наконец-то понимает всё, чего понять не могла: дело не в том, что ей хочется собственной смерти, а в том, что жить стало уже настолько невыносимо, что смерть кажется куда лучше. Она никогда искренне не жаждала смерти, единственное, чего ей хотелось, так это спокойствия, а её гибель могла бы ей это обеспечить. Это был лёгкий способ. Говорят, что пойти на самоубийство очень сложно и нужно иметь немалую храбрость для этого; но на самом деле нужно иметь ещё большую храбрость, чтобы жить дальше, ведь тогда тебе приходится и дальше сталкиваться с реальными проблемами, которые всегда будут преследовать тебя на протяжении всего твоего существования – лишь трус и слабак захочет сбежать от этих мучений и ответственности, выбирая тёмное царство. Ханамичи была слабой, поэтому выбрала смерть. Она считала себя сильной, хотя в глубине души знала правду. "Я не могу умереть! У меня ещё должна быть счастливая жизнь впереди!" – осознания били ей в голову, как ударяют в макушку тупой конец лома, вышибая тебе сознание вместе с другими важными чувствами, такими как здравый рассудок и внимательность. – Ханамичи, куда ты бежишь!? – Хана слышала его слова лишь обрывистыми отрезками, отдаляясь всё дальше. Она словно была под гипнозом, так стараясь убежать от собственной смерти, дышащей ей в спину. Но Ханамичи чувствовала её дыхание всё отчётливее и отчётливее, словно чем больше она отдалялась от брата, тем глубже копала себе могилу. И вот она уже чувствует, как костлявые пальцы касаются её плеч, а после переходят к шее, чуть сдавливая, обманывая ложным удушьем, затем охватывают её горячие щеки – о боже, какие же холодные руки были у смерти! Они словно играли, не врываясь в твою грудную клетку, вырывали тёплое сердце, ещё продолжавшие стучаться в последние моменты своего волнения. Душа уходила в пятки, и Ханамичи даже не подозревала о том, что её ноги как будто бы парализовало, превратишь в жалкие соломинки, неспособные нести это взрослое тело ребёнка. "Я чувствую, что что-то приближается", – она уловила флюиды чего-то неизведанного; а когда повернула голову, ей в глаза, наполнившиеся пробирающим страхом, засветил свет. Это был свет самой преисподней. Белый и такой заманчивый. Прямо как фары машины... Точно смерть похожа на машину, ослепляющей тебя своим белым светом преисподней, заманивая внутрь. И эта смерть ехала прямо на Хану. Ханамичи не успела и шагу в сторону ступить своими соломинками, как ощутила тяжесть во всём теле. Она уже валялась где-то на асфальте. Всё произошло так быстро, что в голове даже не успели пробежать все твои воспоминания из жизни, как это бывает в кино перед смертью героя. Ты просто лежишь в луже собственной крови и не можешь пошевелиться, но зато чувствуешь дикую боль во всем теле – даже там, куда травма не коснулась. – ХАНАМИЧИ! – это стало последним, что она услышала, и, если бы не её состояние вывернутой наизнанку игрушечную куклу, протекающей настоящей кровью, она бы подумала: "Интересно, почему же ты всегда зовёшь меня полным именем?.. А, точно, я ведь это только семье разрешала. Похоже, я всё-таки принимала тебя за своего брата..."

В её глазах навсегда запечатался страх.