Мастерица страшных чудес

Невозможный Город. Невозможный год. Виктор устало потер переносицу и, подбросив дров в камин, вернулся в кресло. В комнате вновь повисла тишина. Давящая, тяжелая… Безнадежная. С тех пор, как Многогранник уничтожили, Горны замолчали совсем, опустели. Сначала Симон, затем и Башня – больше не было чудес, не было символов Утопии. Больше не было Нины. Болезнь и несколько артиллерийских выстрелов оказались сильнее мечты. И, смотря на Каспара, потерявшего свою Розу, Каин видел в нём себя. Пусть говорят, что трудности сближают, но их семью эпидемия окончательно разрушила. Все они замкнулись в самих себе, пытаясь забыться и принять новую реальность. Для Виктора способом отвлечься стала работа. Впрочем, как обычно. Забавно. В Столице ведь сейчас шумно праздновали приближающийся Новый год. Салюты, разноцветные ёлки, подарки и какая-то наивная, детская вера в волшебство неизменными атрибутами празднества. В молодости Виктор сам не раз принимал участие в новогодних гуляниях, и постарался привезти хотя бы частичку этой атмосферы домой. И, пока Нина была жива, в их доме неизменно отмечали этот праздник, пусть и по-своему. И Город-на-Горхоне с его опалёнными огнеметами и искусанными пулями стенами, хранящий под снежным покровом множество братских могил, ярко контрастировал с далёким торжеством. Ещё один год без Нины. И с каждым годом Виктор всё отчетливей чувствовал, как отведенное ему время утекает. Осколки Башни, наполовину заметённые снегом, поблескивали на берегу, и как никогда напоминали разбитую ёлочную игрушку из старой грустной шутки. По подбрюшью нависших над Городом туч пронёсся блик – будто от осколков разбитой мечты отразилось солнце. Следом за светом пришёл звук. Грозовой рокот расколол затянутый серостью небосклон, прогромыхал из конца в конец, от границы Степи до Каменного Двора, от сонных Боен до безмолвной Станции. И, продолжая его, застучали по обледеневшей брусчатке шаги, лёгкие и уверенные шаги человека, возвращающегося домой. Беззвучно распахнулись двери Горнов. Скользнула по стене тень, упёрлась в потолок макушкой. Затаили дыхание потрескивающие в камине дрова, и пламя склонилось пред той, кто, не переступая порога, оказалась за спиной Виктора и опустила на глаза узкие и горячие, словно едва вынутый из горна клинок, ладони. Эти руки Каин не перепутал бы ни с чем. Пусть со смерти жены и прошло много лет, воспоминания о ней не смогли поблекнуть. Взгляд, голос, смех, шаги и тепло ладоней – все это было живо в памяти Виктора. Вот только это ощущение не могло быть реальностью. Да, Нина была невозможной. Почти всемогущей, легко перешагивающей через сотни незримых границ. И как легко можно было бы поверить, что и сейчас она вернулась... Но разум почти отчаянно твердил, что всё это лишь сон. – Я всего лишь уснул, верно? И ты лишь мерещишься мне? – тихо, опасаясь разрушить видение, спросил Виктор, не осмеливаясь открыть глаза. – Неверно. Ты не спишь, и я – не видение, – прозвучал над его головой грудной голос, в котором слышались отголоски зимней грозы. Ладони поднялись в жесте, каким обычно закрывают веки покойникам, но ровно наоборот – открой глаза, обернись, взгляни на меня, поверь, что я снова с тобой в эту самую длинную ночь. Сильные чуткие пальцы коснулись напряженных плеч, огладили с нажимом, разминая мышцы и повелевая крови течь быстрее. Тяжёлая волна вороных волос обрушилась занавесом у лица Виктора, щекоча щеку. Горячие мягкие губы коснулись изборожденного морщинами лба. Вера в чудо, усталость, глухая, давняя тоска... Все это вынудило Каина подчиниться и открыть глаза. Поверить, что Нина вновь смогла совершить невозможное. – Как? – Виктор обернулся, уже не чувствуя привычной боли в мышцах, и замер, внимательно разглядывая жену. Пытаясь удержать образ в памяти, не потерять ни единой детали. Если это и сон, то слишком реалистичный. Нина совсем не изменилась. Гордая осанка, алебастровая кожа, пронзительный темный взгляд – время было не властно над ней. Виктор перехватил руку жены и мимолетно поцеловал внутреннюю сторону запястья. Почти забытый успокаивающий жест. Под тонкой кожей в переплетении голубых вен бился пульс, живой и горячий. – Так, как объясняется всё невозможное. Чудом, – губ, слишком ярких на белом лице, искусанных, словно долгие годы Хозяйка удерживала в себе силу, что больше любого из людей, коснулась улыбка. Движением текучим и плавным, будто ртуть, Нина очутилась на подлокотнике, тяжёлая ткань пурпурного платья облекла ноги античной драпировкой. Отсветы камина плясали в глазах Хозяйки, волны тепла от пламени и человеческого тела крыльями обхватили Виктора. – Где наши дети, Виктор? Отчего они не с тобой? – спросила Нина, ласково коснувшись щеки мужа. – Маша у Ольгимских. Они с Викторией вместе учатся быть Хозяйками, пытаются вернуть Городу погибшую душу. Каспар, вероятно, сейчас на Складах, – Каин устало усмехнулся. Сколько он уже не видел детей? Кажется, месяца три. – После твоей смерти... Мы отдалились друг от друга, а вспышка Песчанки окончательно разделила нас. Это моя вина. В какой момент Виктор допустил ошибку? Когда замкнулся в своём горе после похорон Нины? Когда отпустил сына в Многогранник? Когда не смог излечить душевную травму дочери? – Твоя вина, – повторила Хозяйка эхом, но в голосе не было осуждения. Они с мужем всегда понимали друг друга без слов, и то, что она скажет дальше, Виктор понял прежде, чем Нина разомкнула губы – но горячие пальцы коснулись его собственных, и он промолчал. – Значит – тебе исправлять. Ты сильный. Ты всегда был сильным, иначе бы я не полюбила тебя. Её губы оказались от его на расстоянии дыхания, от алебастровой кожи свежо и колко пахло озоном и кремнем. – Мы продолжаемся в наших детях. Пока живы они, живы ты и я. Знать бы ещё как... Виктор грустно усмехнулся. И Каспар, и Маша уже слишком взрослые, а значит, шансы все исправить почти упущены. Оставалось разве что рассчитывать на ещё одно чудо. – Без тебя от этой силы не осталось и следа, – сбивчивые слова вылетели сами, Каин посвятил всю жизнь сохранению памяти жены. И, как бы он не пытался, дети не смогли стать её заменой. Но последние слова Нины отдались где-то внутри, заставляя обратить на детали, раньше казавшиеся незначительными. Упрямый, волевой взгляд Каспара. Жест, которым Мария небрежно поправляла упавшие на глаза волосы. И десятки других мелочей, взятые у него самого или жены. Она была права. Как и всегда. – Отпусти меня, – Нина приникла к Виктору всем телом, будто хотела наполнить своим теплом на все тысячелетия, что простоит город их мечты, что будет воздвигнут однажды на том берегу Горхона. – Однажды мы снова встретимся. Но не сейчас. Она вскинула голову, прислушиваясь к чему-то, что могла слышать лишь она – шаги девичьих ступней по брусчатке, под которыми таял лёд. Закрыла глаза и увидела то, что лишь она могла видеть – мальчик смотрел на звёзды, проклюнувшиеся между туч. Покинувшие Каменный Двор слётки возвращались в родное гнездо. – Не смогу, – Каин качнул головой и прижал к себе жену, в безнадежной, глупой попытке удержать. Разумом он понимал, что нельзя жить только памятью о Нине. Но невероятно сложно отпустить то, что столько лет пытался сберечь. И их следующей встречи Виктор готов был ждать вечно. – Ты должен, – горячие руки касались его поседевших раньше времени волос, обвели острые контуры скул. Нина прижалась к его лбу пылающим лбом и прошептала, обжигая дыханием губы: – Я хочу, чтобы ты жил. Жизнь – это не ожидание, жизнь заключает сама в себе свой смысл. Вспомни, каким ты был и каким я тебя полюбила. И открой – наши дети вернулись. Ещё не отзвучало эхо её последних слов, как в дверь постучали. Прикосновение родных рук будто стирало одиночество, усталость и горе. Давало сил двигаться дальше. Возможно, Виктор действительно слишком долго жил прошлым, замкнувшись в себе и пытаясь забыться в работе. Каин кивнул и поцеловал Нину в лоб, безмолвно давая обещание хотя бы попробовать отпустить её. Похоже, новогоднее чудо всё-таки случилось. Глубоко вздохнув, Виктор встал и направился к двери. Горны пустовали слишком долго. Их дети стояли на пороге и, кажется, не до конца понимали и сами, какая сила привела их обратно домой. Не понимали – но чувствовали, и тянулись к неё, и в их глазах, так похожих на Нинины, читалось смущение – и жаркая вера в чудеса. Каин обернулся, ища взглядом жену, но Хозяйка уже покинула этот дом, оставив после себя ласковое, нежное тепло и почти забытое ощущение уюта. А дети улыбнулись ему, и, не сговариваясь, коснулись рук. Только сейчас Виктор понял, что и Маша, и Каспар унаследовали улыбку Нины.