Lover of Mine

      Интересно, есть ли в других больничных палатах сроки?       Пожилая женщина спит в одиночестве в голубом свете, исходящем от телевизора и освещающим её лицо, молодая девушка со слишком большим количеством капельниц в руке спит, пока её родители борются за то, кто же из них будет присматривать за ней, мужчина говорит по телефону, сидя в кровати, и выглядит так, будто готовится к плохим новостям.       Может быть, они ещё не знают своих сроков. Может быть, они знают, что скоро вернуться домой или же, что эта комната — последнее, что они увидят перед тем, как полоска на кардиомониторе станет прямой.       Это, должно быть, злая шутка, ведь в других палатах не горит свет, он горит лишь в той, в которую мы сейчас направляемся.       Я слышу шум голосов, когда мы с Гарри подходим ближе.       Время моей мамы подошло к концу.       Мои ноги останавливаются за целую дверь до её палаты, словно передо мной возникает стеклянный барьер, который я не в силах преодолеть. Гарри трогает меня сзади по плечу, явно не замечая, что я перестал двигаться.       Качаю головой, пульс учащается, когда чувствую, как слёзы, которые мне удавалось сдерживать всё это время, начинают жечь глаза. Я не могу этого сделать.       — Я не могу, — выдыхаю я шёпотом. — Гарри, я не могу этого сделать. Я не могу увидеть её такой. Я не могу…       Он кладёт руки мне на плечи, слегка поглаживая по куртке. Его прикосновения ни капли не успокаивают. Не уверен, что сейчас вообще что-то сможет.       — Луи, — говорит он мне на ухо, мягко целуя в щёку. — Ты должен.       — Я не должен. Мы можем развернуться, можем вернуться в Нью-Йорк, я могу притвориться, что это не происходит. Я не могу зайти туда. Это слишком реально, это слишком…       Я прерываю себя собственным плачем, резкий всхлип срывается с моих губ прежде, чем успеваю это осознать. Гарри встаёт напротив меня, его сильные руки притягивают к своему телу. Я зарываюсь лицом в его одежду, не обращая внимания на то, что его пальто всё ещё холодное от пребывания на улице, или что он пахнет дождём и паникой, после того, как Найл отвёз нас прямо из Центрального парка в аэропорт.       Одна из его рук ложится мне на спину, нежно потирая шею, в то время как другая находится чуть ниже.       — Он не справляется, — говорит Гарри другому человеку.       — Лу, — обращается ко мне Лотти. — Она хочет тебя видеть.       — Я не знаю, как это сделать.       — Ты знаешь, — успокаивающе говорит она мне. — Ты потом пожалеешь, если сейчас не зайдёшь.       К разговору добавляется ещё один голос, в котором я узнаю своего отца, — тихое «Лотти», и я сразу всё понимаю. Нам потребовалось время, чтобы добраться сюда, и я не смогу вернуть его обратно.       — Лу, — снова пытается она, и на этот раз я слушаю.       Мы медленно идём в сторону палаты, рука Гарри скользит вниз, чтобы переплестись с моей, и впервые это чувствуется так естественно. Он слегка кивает мне в знак поддержки, прежде чем мы заходим в комнату, и я киваю в ответ, делая глубокий вдох.       Моя мама выглядит так, как я и представлял, прежде чем завернуть за угол — её любимая удобная одежда слишком велика для тела, куча одеял на ногах, вещи, разбросанные вокруг, которые, я знаю, значили для неё многое. Я не подумал о том, чтобы тоже взять что-то с собой, но стараюсь не зацикливаться на этом.       Рука мамы с различными капельницами и манжетой для измерения давления протягивается к моей руке, слабая улыбка даётся её бледным и потрескавшимся губам слишком тяжело. Гарри пытается отпустить меня, когда я иду вперёд, чтобы протянуть руку в ответ, но я даю ему понять, что хочу, чтобы он был рядом. Мне нужно, чтобы он был со мной рядом.       — Мой маленький мальчик, — говорит она, голос хриплый и слегка надтреснутый.       — Я сделал это, — говорю я, пытаясь притвориться, что в данную секунду не хочу исчезнуть с лица земли.       — Ты сделал это. — Она слегка поворачивает голову. — Ты привёз и моего ангела.       — Я привёз твоего ангела, — соглашаюсь я, кладя вторую руку поверх её, когда входит медсестра.       — Мы сделали так, чтобы она чувствовала себя максимально комфортно, — говорит она нам, наклоняясь над кроватью, чтобы снять манжету для измерения давления и начать снимать провода ЭКГ. Палата погружается в ожидание. — Я сниму эти неудобные провода, Джей, но оставлю капельницу, чтобы заглушить боль.       — Ты просто душка, Роуз, — говорит ей моя мама, и та улыбается в ответ, а затем дарит сочувствующую улыбку и нам.       Мой отец подходит ближе к кровати и кладёт руки поверх её ног. — Дорогая, расскажи Луи о том, что ты рассказала нам перед его приходом. — Она смотрит на него так, словно забыла о своих же словах, но он мягко напоминает ей. — Ты сказала, что хочешь поговорить с ним перед сном.       Перед сном звучит гораздо приятнее, чем перед смертью. Я не знаю, действительно ли она так сказала, или же отцу просто хотелось думать именно так, чтобы заглушить боль.       Мама, кажется, вспомнила, поэтому она кивает и поворачивает голову так, чтобы щекой упираться в подушку, а затем с обожанием смотрит на меня.       — Мой самый милый мальчик, — начинает она, и я понимаю, что не смогу сдержать слёзы. — Я помню, как ты родился, как ты всё время за чем-то бегал. Ползая, ты хотел ходить. Ходя, ты хотел бежать. Из-за тебя к вечеру я полностью выматывалась, но всё равно вставала пораньше, чтобы не упустить ни секунды твоего взросления. — Она делает глубокий вдох, и все делают шаг вперёд. Мама отмахивается от них с улыбкой, её голос становится тише. — Пообещай мне, что ты никогда не прекратишь бежать вперёд, но время от времени будешь останавливаться и принимать то, что даёт тебе жизнь. Боль быстро пройдёт, поверь мне. — Её рука сжимает мою. — Обещай мне, Лу.       Одна слезинка скатывается по моей щеке, прокладывая себе путь по подбородку к шее. — Я обещаю, мама.       — А ты позаботься о нём, — добавляет она Гарри, и это заставляет меня рассмеяться сквозь сдерживаемый всхлип, разряжая тем самым обстановку.       — Я сделаю всё возможное, — говорит Гарри позади меня, положив руку на моё плечо, когда её дыхание замедляется, а глаза становятся тяжелее.       Я позволяю отцу взять её руку, лежащую на моей ладони, из вежливости к их истории любви, отступаю на дюйм или два и снова прижимаюсь в Гарри. Лотти смотрит на меня с больничной койки, на её лице мелькает знакомое выражение скорби, отражающее моё собственное. Близняшки прижимаются к ней, внимательно наблюдая за мамой.       Это занимает всего несколько минут.       Несколько спокойных, душераздирающих минут, оставляющих позади пятьдесят прожитых лет.

***

      Следующая неделя тянется медленно.       Гарри улетает обратно в Нью-Йорк, чтобы собрать свои вещи и заехать в нашу с Зейном квартиру, чтобы взять и мои. Я отправил кучу электронных писем и позвонил большему количеству профессоров, чем когда-либо в своей жизни. Все они были любезны, заполняя мой почтовый ящик шаблонными «Соболезную вашей утрате» и подтверждением продления сроков сдачи. Не думаю, что захочу читать эти слова когда-либо снова.       И сейчас, стоя здесь, у дверей похоронного бюро, пока люди продолжают для чего-то стекаться сюда, я не думаю, что захочу услышать эти слова когда-либо снова.       Лотти и близняшки беседуют с тётей и дядей, а Гарри стоит позади меня, пока поток людей продолжает двигаться, чтобы оставить запись в гостевой книге, а затем выразить мне соболезнования. Запись, разговор, запись, разговор. Язык почти онемел от непрекращающихся благодарностей, согласий с тем, что она была замечательной женщиной, ответов на вопросы о том, чем я занимаюсь в последнее время, и представлений Гарри.       Я не узнаю и половины людей, которые утверждают, что знают меня, поэтому, по сути, мне не о чем с ними говорить.       Разве не странно, что перед лицом смерти мы чувствуем необходимость вести светские беседы?       Проще было бы выразить сочувствие, пройти мимо гроба в знак личного уважения, а потом сесть или уйти. Нет необходимости искать меня после этого, расспрашивать о юридической школе, о моём парне, стоящем позади меня, о планах на жизнь. Смерть всегда стоит на собственном пьедестале и не требует дешёвого наполнения.       — Ты не видел моего отца? — спрашиваю я Гарри во время затишья в длинной, непрерывной очереди людей. Этот галстук начинает душить меня, поэтому я тянусь вверх, чтобы стянуть его с шеи, но понимаю, что он едва касается кожи.       — Я был с тобой, — говорит он в ответ, — так что нет.       — Чёрт, — говорю я, немного обеспокоенный тем, что священник совсем скоро начнёт произносить речь, а после это нужно будет сделать семье, а его нигде нет. — Он должен быть здесь.       — Может, попробуешь спросить у девочек?       Киваю, беря его под руку, когда осторожно подхожу к сёстрам, стоящим в окружении людей. Я вежливо улыбаюсь им всем. — Простите, что прерываю, но могу я украсть Лотти на минутку?       — Конечно, дорогой, — воркует тётя Флоренс, тепло касаясь моего предплечья.       Лотти извиняется, понижая голос до шёпота, когда отходит в сторону вместе со мной и Гарри. — Что такое?       — Где папа?       — Ты его не видел? — Она делает глубокий вдох, внезапно становясь крайне напряжённой. — Я была в двух минутах от того, чтобы послать Дейзи спросить, не видел ли ты его.       — Нет, — качаю головой, — и Гарри тоже не видел. Я немного обеспокоен этим, ведь нам нужно произнести речь.       — Речь, — кивает головой она.       Гарри придвигается ближе к нам, переводя взгляд с меня на Лотти, пока не говорит: — Лу, почему бы тебе не пойти поискать его? Я могу остаться с Лотти, если она не возражает.       — Я не возражаю, — быстро говорит Лотти. — Ты в любом случае должен поговорить с ним, Луи.       Я смотрю на неё так, будто это последнее, чего мне сейчас хочется, но, вероятнее всего, сестра права. У нас с отцом давно не было возможности поговорить, и его отказ участвовать в организации похорон и желание лишь сидеть в кабинете и смотреть в одну точку, меня не очень устраивали. У меня никогда не возникало желание стать главным в нашей семье, но иногда в голове промелькали мысли о том, что я должен. Последние несколько дней не были исключением.       — Я поищу его, — утвердительно говорю я, и Гарри целует меня в щёку, прежде чем я ухожу.       Я прохожу через, казалось бы, бесконечную толпу людей, прежде чем замечаю приоткрытую входную дверь в похоронное бюро. Задумываюсь о том, что это, вероятно, дело рук одного из работников, пока не понимаю, что место кажется пустым, и исчезновение моего отца, удивительным образом совпавшее с этой, казалось бы, незначительной деталью, скорее всего, не совпадение. Дверь слегка скрипит, когда я открываю её, заставляя отца слегка повернуть голову в бок, чтобы лучше слышать голос вошедшего, без необходимости видеть его. В руках у него кусочки гравия, пока он сидит на бетонной лестнице, ведущей к парковке. Мусорный контейнер слева от нас выглядит здесь неуместным, учитывая его зелёный цвет, место ему на детской площадке, а не там, где детей почти никогда не бывает.       Мой рот открывается, когда наконец набираюсь смелости, и даже тогда всё, что я произношу, это: — Папа?       — Ох, Луи, — отвечает он. — Я подумал, что ты — это дядя Фред.       — Боже, нет, — слегка смеюсь я в ответ. Мой отец всегда старается избегать своего брата, который проводит слишком много времени за разговорами о бейсболе, всегда, когда подворачивается такая возможность. Или его третьей жены, которая специализируется на выявлении насекомых и держит гигантский муравейник посреди их гостиной. — Они там готовятся произнести речь.       — Речь, — повторяет он, и я слышу тот же тон, что был и у Лотти всего несколько мгновений назад. По нашим венам текут частички друг друга. — Я долго готовился к этому моменту, и я… — Он роняет из рук гравий, и у меня появляется желание сесть рядом с ним. — Ну, — грустно выдыхает он, — я просто не знаю, что сказать.       — Тебе не нужно произносить грандиозную речь. Ей бы всё равно это не понравилось. Наверное, она нашла бы способ пошутить о том, что ты забираешь на себя всё внимание, даже когда она в могиле.       Он смеётся, опустив голову, пока я хватаю в руку гравий. — Я пытался произнести романтическую речь, когда делал ей предложение, ты знал об этом?       Я слышал эту историю, но в виду обстоятельств, буду утверждать, что это не так. — Я не знал.       — Да, это было… Мы гуляли по пляжу. Солнце красиво уходило на закат. Я носил крошечное колечко во всех доступных мне карманах в течение нескольких недель, ожидая подходящего момента, и именно тогда он настал.       Мой отец поднимает голову и смотрит на меня, на его лице появляется ностальгическая улыбка. — Я начал произносить какую-то грандиозную речь, а она остановила меня прямо на середине и сказала, чтобы я просто перешёл к делу. Она сказала, что раз я уверен в своём решении, то нет причин для всех этих «напыщенных» речей. Тогда у нас за плечами было всего несколько лет отношений. Ни дома, ни карьеры, ни ссор, ни детей. Тогда было проще перейти к делу. А сейчас я чувствую, что мне слишком много всего нужно сказать.       Я понимающе смотрю на него, бросая гравий, который держал в руке, и вытирая ладони. — Иногда кажется, что мне следовало бы чаще бывать здесь.       — Ох, Лу, — говорит он, обнимая меня за плечи. — Она бы не хотела и этого. Мы все знаем, как усердно ты работал. Твоё место в Нью-Йорке.       — Да, — соглашаюсь я со вздохом, глядя прямо перед собой на ряд сосен, сверкающих от талого снега в солнечном свете. Сзади стоит бесконечная вереница машин, загораживающая вид на лес. Мама, наверное, пожаловалась бы на это. — Я скучаю по ней.       — Я тоже, сынок, — мягко говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в макушку. — Я тоже.       Впервые за долгое время он таким образом выражает свою привязанность. Тепло отцовской любви, бегущее по венам, кажется чуждым, но до боли приятным. Я смог бы снова привыкнуть к этому.       — Нам, наверное, нужно вернуться обратно.       — Не хочу заставлять отца Джона ждать, — со смехом соглашается он, поднимаясь с бетона. Я тоже начинаю вставать, но тут же замираю, когда он поворачивается и произносит моё имя. — Я тоже горжусь тобой, знаешь? Знаю, что мы с тобой не очень-то хорошо общаемся, но это правда. Я с гордостью представляю тебя как своего сына, и все мои друзья на работе очень многое о тебе слышали.       Я хватаюсь за стальные перила рядом и киваю, словно мои внутренности не совершают от его приятных слов кульбиты.       — Спасибо, папа.       Он кивает в ответ, поправляет галстук и направляется внутрь. Ей бы точно захотелось увидеть этот момент.

***

      Мы с Гарри поднялись наверх после того, как толпа в доме окончательно рассеялась, спрятавшись в моей старой спальне с жестяной коробкой со сладостями, лежащей между нами, пока мы сидим на кровати, прислонившись спиной к стене.       Здесь осталось всё без изменений — идеально чисто, чтобы мама не беспокоилась об этом, возвращаясь домой, плакаты всё ещё приклеены к стенам и потолку, книги по праву, которые я читал на досуге, сложены на маленьком книжном шкафу в другом конце комнаты. Большую часть этой недели мы прожили в отеле, но последнюю ночь я хотел провести именно здесь.       — Ты вырос в таком же месте? — спрашиваю его я, доставая шоколадное печенье «Орео», лежащее в середине.       — Думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос, — отвечает он шутливым тоном, беря в руки конфету с названием «Поцелуйчики». — На самом деле, я завидую тебе.       — Завидуешь мне?       Гарри кивает, вытирая крошки вокруг рта. — Я никогда не чувствовал, что у меня - полноценная семья. У меня также не было спальни с персональной отделкой и сестёр, желающих проводить со мной время. У нас всегда всё было по минимуму — украшений, общения, разговоров.       — Это печально. Я считаю, что эта спальня сыграла огромную роль в моём взрослении. Даже когда ты начинаешь меняться как личность, в ней по-прежнему остаются маленькие частички прошлого, застрявшие где-то среди стен.       — Может быть, вернувшись, я приклею плакат на стену.       — Может быть, тебе стоит. — Я улыбаюсь ему после того, как говорю это, представляя, как он наклеивает плакат какой-то группы на стену своей элегантной спальни в пентхаусе. — Позволь мне показать тебе мою самую любимую вещь в этой комнате, из-за которой у меня было больше всего неприятностей.       Я встаю и иду через всю комнату к окну, давлю на него со всей силы и поднимаю вверх. Он смотрит на меня, как на сумасшедшего, но я отмахиваюсь и нагибаюсь, чтобы вылезти через него. Крыша относительно плоская с этой стороны и ведёт прямо вниз к крыше над патио на заднем дворе. Это был лёгкий путь к побегу.       — Ты, что, тусовался на своей крыше?       — Постоянно, — киваю я, садясь на своё излюбленное место и указывая ему на пустое рядом с собой. — Вот так я сбегал куда-то или протаскивал тайком парней.       — Протаскивал парней, да? — Он садится рядом со мной, скрещивая лодыжки.       — О да, — усмехаюсь я при воспоминании. — Только лучших, знаешь ли. Тех, которым даже не нравились парни и они были игроками различных университетских команд. Если они были горячи и согласны попробовать, то я не был против.       — Я уверен, что ты перетащил их на свою сторону.       — Они определённо были в замешательстве. — Я смотрю на задний двор, любуясь качелями, стоящими под деревом, разбросанными мячами, которые не были убраны до начала зимы и теперь оттают лишь весной. — Однажды меня спалила мама. Так она узнала, что я гей. Я спускался с крыши с каким-то парнем, и после мне было очень неловко. Она никогда не говорила об этом напрямую, но определённо стала чаще разговаривать со мной о парнях.       Гарри смеётся. — Тебе повезло.       — Твои родители были не в восторге от твоей ориентации? — Это удивило бы меня, учитывая способность его отца говорить о таком. Не в благоприятном ключе, конечно, но и не в указывающим на то, что он — гомофоб.       — Родители были не против, но мне всегда казалось, что они хотят, чтобы в итоге я всё равно завёл традиционную, по их представлениям, семью. Чтобы я ходил на модные встречи вместе с хорошенькой женой.       — Думаю, однажды тебе придётся довольствоваться хорошеньким мужем.       — Да, наверное, придётся, — говорит он, глядя на меня так, что мне хочется сменить тему. К счастью, он делает это за меня, отворачивая голову и кладя руку поверх моей. — Станет легче, Лу.       — Станет?       — Станет. Думаю, прошло несколько месяцев, прежде чем мне перестало казаться, что мир движется слишком медленно. К тому же, я был один. А ты нет. У тебя есть семья, друзья и я.       — У меня есть ты, не так ли? — спрашиваю я, кладя голову ему на плечо и переплетая наши пальцы.       Он целует меня в макушку, а затем придвигается ближе, пока мы практически не оказываемся друг на друге. Я хочу продолжать сливаться, сливаться и сливаться с ним до тех пор, пока не перестану быть просто «мной», а он — просто «им», и мы не станем «нами».       — У тебя есть я.