Театр войны

Курганы листьев на берегах луж росли с каждым часом. Необратимость осени накрыла Город-на-Горхоне. Она стучала в окна клювами перелётных птиц, ласточек и кукушек, прекративших отсчитывать года. В этом городе не осталось живых. Только мёртвые и умирающие. – Но что есть смерть, генерал, как не высшая точка взросления? Этот вопрос не лишён глубокого смысла. – У меня нет времени искать на него ответ. Пойди прочь, птица. – Право, какая грубость! Каждый умирает в одиночестве, для вас сделали исключение, а вы – прочь. – Небольшое утешение – умирать в компании этакой клювастой рожи. – Какая есть, такую и носим, так сказать, со смиреньицем. Да и вы, генерал, не красавец. Когда в последний раз спали? – На том свете отосплюсь, – отмахнулся Александр. Ему некого было спасать. Его некому было прощать. Он привёл своих людей сюда без шанса на победу или достойную смерть. А в этом несчастном городе даже веревок не было. – Так бычков на них водят. А что ж вы, позвольте полюбопытствовать, не застрелитесь? – Патронов нет. Все на своих истратил. Просили, чтобы не мучаться. Не гореть заживо. – А что же вы? – А я привычный. Не за красивые глаза Пеплом прозвали. Связать между собой медицинские жгуты было той ещё морокой, но Александр достиг определённых успехов. Вот только заразы эти растягивались – не повесишься даже, только давиться. Крайний жгут выскользнул из рук, как живой, и больно хлестнул Александра по лбу. Генерал грязно выругался. Птица внимала с интересом. – Иди где-нибудь погуляй, а? – в сердцах бросил Блок, прилаживая самодельную верёвку на потолочный крюк. Снятая люстра сиротливо пристроилась на полу у табурета. – Что ж вы гоните меня? – печально вопросила птица. – На улице дождь, холод, и зараза гуляет проклятущая. Генерал тяжело вздохнул. Он не был намерен превращать свою смерть в фарс, но выбора ему не оставляли. – Ошибаетесь, мил человек. Выбор есть всегда. "Да что ж за птица такая, мысли мои читает? Или на лице у меня всё написано?" – устало подумал Александр. – Не хотите умирать? Так и не надо, никто не неволит! Я могу вам подсобить. А взамен попрошу сущую мелочь: отдайте мне то, что у вас есть, но о чём вы сами ещё не знаете. – Неужто душу? – горько усмехнулся Блок. – Зачем же душу? – маска была неспособна выражать эмоции, и всё равно птица выглядела оскорблённой до глубины души. – Ни к чему мне она. Живая, как-никак, а я только мёртвые вещи в залог беру. Генерал расстегнул тугой воротник кителя, продел голову в петлю. Ему было не страшно, больше смешно. В окно настойчиво постучали. Птица, посмеиваясь, отступила в тень. – И от чего у меня такое чувство, будто ты тянул время?.. – спросил Александр у темноты. Темнота безмолвствовала. Будто и не было никакой птицы. Генерал выругался вторично. Вынул голову из петли, слез с табурета и пошёл открывать. На пороге стоял Данковский. Мрачный, мокрый и слишком модный для этого захолустного городишки. При виде генерала лицо его несколько оживилось. – Блок! Как я рад видеть вас живым, – он осёкся, завидев в дверном проёме петлю. Брови его поползли вверх. – Чем вы тут занимаетесь? – Вешаюсь, – мрачно отозвался Александр, пропуская его в дом. – И как, успешно? – обескураженно уточнил Данковский. – Не особо. Но я над этим работаю, – генерал виновато развёл руками. Данковский кашлянул. Ему было крайне неловко. – Это у вас жгуты? – перевёл он тему. Генерал на мгновение прикрыл глаза, прося Господа о терпении. – Как видите. – Они бы мне пригодились, – задумчиво протянул Данковский. – Сами понимаете, раненых сейчас много. – Забирайте, – щедро разрешил Блок. – Они мне не пригодятся. Передумал я умирать. – Что так? – похоже, Данковский спал ещё меньше, чем генерал. Под глазами у него залегли глубокие тени. Александру стало его жалко. – Не хочу становиться мёртвой вещью, – он хлопнул доктора по плечу и полез распутывать дело рук своих. – Предпочту остаться человеком. Из угла донёсся тихий клёкочущий смех.