Солнце зимнего дня

      Томиока уходит тихо и незаметно ранним утром, когда еще поднимается утренний туман, и травы поблескивают на только просыпающемся солнце от ночных рос. Касуми лежит без сна, вслушиваясь в размеренные шаги в коридоре, которые затихают у ее комнаты. От ожидания, сама не зная чего, дыхание застывает на короткое мгновение. В тот вечер, после предложения, никто из них не обмолвился больше и словом, ужиная порознь. Оба всё еще пребывали в смешанных чувствах.       Пара секунд, и ворота еле скрипнули. Девушка грустно выдохнула, перекатываясь на бок.

***

      Пошел сентябрь, начались дожди, заставляющие людей пережидать непогоду дома. Женщины сидели на кухне, занимаясь пошивом наволочек, Рен мирно сопела рядом на подушке, а Мэдока уже как час отлучился по делам в центр.       Стежок за стежком, в голову лезут разные мысли. Касуми поглядывает в окно: вокруг стоит тишина, лишь где-то далеко лает собака, еле слышно шуршат дождевые капли, да едва доносится гул города. Надеюсь, он не продрогнет по дороге, — печально представляет она себе парня с длинными спутанными черными волосами, бродящего среди пустых улочек под дождем.       То предложение, смятение от которого она испытывает до сих пор, с одной стороны очень выгодное. Все сложности содержания себя и ребенка уйдут на второй план, будет обеспечена крыша над головой. Вне сомнений, Гию хороший человек, честный и добрый. Напрашивается вполне весомый вопрос: для чего она ему, да еще с чужим ребенком? Он молод и красив, для чего стоит связывать себя узами брака с той, кого он спас однажды? На его счету множество вызволенных из пасти смерти. Отчего же именно она?       Задумчивость приводит к тому, что она случайно укалывает иголкой палец. Совсем не больно, но пара капель крови все же выступает, и девушка льнет губами к маленькой ранке.       Сёдзи открывается, и на пороге столовой появляется дрожащий Мэдока.       — Ух! — на громкий звук он получает укоризненное женское шипение и палец, указывающий на спящую малышку. Мужчина скидывает пальто на вешалку, проходит вглубь комнаты и, понизив голос, продолжает. — Похолодало резко. Сестренка, подай чая согреться.       Нана недовольно вздыхает, обводя взглядом влажные следы, оставшиеся за братом, но всё же идет заваривать напиток. Яно-младший присаживается за стол, и девушка ощущает приятный запах дождя. Как тихо, спокойно и свежо! — Касуми хочется, чтобы в мире всегда пахло только так, а ещё мёдом, мятой и зеленью.       — Госпожа Касуми, — шепотом обращается слуга, выуживая что-то из внутреннего кармана. — Позвольте преподнести вам подарок.       На столе появляется продолговатая серая коробочка, заставляющая гадать, что же там может быть. Отнекиваться она считает невежливым, поэтому поблагодарив, берется за распаковку. Бывший и ныне покойный муж, подарил ей лишь юино* и то лишь потому, что так принято. В те тяжкие времена меньше всего ее волновали какие-то подношения, да и брак с Сато носил исключительно договорной характер.       Когда же крышка коробочки съезжает, Касуми, видя содержимое, чувствует в горле ком и понимает, что вот-вот расплачется. Это продольная флейта, сделанная из бамбука, с лаковым покрытием.       — Я позволил себе выбрать для вас дизайн, — взяв сякухати в руки, она проводит пальцами по белоснежному покрытию, на головке которого изображен маленький журавль. — Надеюсь, вы не против.       — Большое спасибо вам, Мэдока, — удерживаясь изо всех сил колючие слезы, девушка кладет ладонь на сжатый мужской кулак на столе. — Она невероятна.       Мэдока мягко улыбается ей, накрывая второй свободной рукой их руки и легко похлопывая по ним. Нану тоже трогает искренность чувств младшей, но виду она так и не подает.       Теплый чай с камелией разливает по кухне дивный сладкий аромат. Девушка вертит в руках музыкальный инструмент, изучая, и сердце ее уже напевает знакомый лейтмотив, заученный с детства. Нетерпение подталкивает ее оставить чаепитие и пойти к себе в комнату, чтобы потренироваться.       — Пообещайте исполнить позже что-нибудь для нас, — напоследок просит ее Нана, на что девушка охотно соглашается. Когда же красавица исчезает в дверях, Нана подливает себе и брату чая. — Так вот куда ты ходил в тот день. Я то думала, снова играть стал.       — Нана! — строго выпаливает он, но стоит женщине округлить глаза, бросая быстрый взор на Рен, он тут же виновато потирает шею. — Я ведь бросил, ты знаешь. За доброе дело могла бы и похвалить.       Женщина фыркает.       — Вот уж и правда, хоть чем-то услужил Госпоже, — на это брат лишь закатывает глаза, осушая чашку в один глоток. — Скажи-ка, отчего именно журавль*?       Вопрос произнесен с хитрым прищуром, от которого становится не по себе. Мэдока спешит занять рот чаем, однако чаша, как и заварник пустует, поэтому выдавливает нервный смешок.       — Понятно, значит, об одном думаем.       Такой поворот событий несколько удивляет. Когда он делился тем, как застал хозяина, делающего предложение их гостье, сестра никак не отреагировала. Они оба выказывали девушки свое уважение, как и надлежит слугам, но проведя пару недель вместе, это стало бо́льшим, чем просто обходительность. Касуми спорится с работой, изъявляя желание быть полезной при хозяйстве, а еще легко ведет беседу со слугами, которые скучают в большом доме. Что еще требуется душе стариков?       — Однако, — добавляет Нана, собирая посуду на поднос. — Не торопи события. С флейтой ты и правда молодцом, но, всё же, не следует давить на нее. Постараемся сделать всё, что от нас зависит, создавая уютную среду, дабы ей не хотелось покидать нас. В остальном они с Господином без нас разберутся.

***

      С каждым часов пути холодает. Плачущее небо и правда не располагает ни то что к длинной дороге, даже к прогулке до соседей. Ветер порывами пробирается в рукава, за воротник, леденит щеки. Но потерял Гию тепло еще когда перешагнул порог дома.       Он получил свое поместье пару лет назад, вместе с районом Канто для защиты от демонов. Жесткая постель, темные комнаты, вечно остывающий чай — он воспринимал это за гостиницу. Даже у Яно не получалось скрасить времяпрепровождение. Но вот детские всхлипы, женская молва за готовкой или приглушенное хихиканье за пару недель успели сплестись в своего рода узел, не дающий так просто распрощаться с домом. В нем поселилась настоящая жизнь.       Надеюсь, смогу вернуться поскорее, — подумав о том, кого он оставил, на щеках разливается вином румянец.       — Добро пожаловать в особняк бабочек! — хором приветствуют его юные помощницы, провожая в зал заседания.       Усадьба Бабочки является прибежищем для раненных и потерявших кров охотников. Гию не относит это место к числу уютных, потому что запах травяных настоек и стук клинков не особо подходят под его ассоциации приятного и успокаивающего. Скорее, подходящими можно назвать слова «одиноко» и «болезненно». Ему везет не быть здесь частым пациентом, однако, даже в случае серьезных увечий, он предпочитает пользоваться гостеприимством дома глициний и услугами странствующих лекарей, вроде Юми.       Когда он заявляется в комнату, остальные столпы уже в сборе. Глава занимает место на татами в центре, остальные сидят вокруг него с подносами чая. Все, кроме главного Господина, глядят на Гию с изумлением. Не совсем ясно, передал Изао весточку лишь Кагаю или же и остальным.       Что ж, раз даже Мицури не спешит поздравлять меня, значит никто не в курсе, — понимает Гию и, обменявшись скромным поклоном с Убуяшики, присаживается на отведенное для него место. Собрание начинается. По традиции выслушивают краткий отчет о численности демонов на территории каждого охотника, а после плавно перетекают к вопросам личным.       Томиока находился в предвкушении того, кто же осмелится первым дознаться до него, но как ни странно, все проходит спокойно, без неудобных допросов.       — Гию, останься на личный разговор, — просит Господин Ояката по окончании их посиделки. Охотник предпочитает проигнорировать то, как его коллеги переглянулись между собой, прежде чем оставить их наедине.       Голос главы низкий и спокойный, а взгляд мягкий, что кажется, будто никакого тяжелой беседы не предвещается. Возможно и так, но только не для Томиоки.       — Думаю, ты знаешь, о чем я хочу поговорить, поэтому не возражаешь, если я сразу перейду к делу? — получив кивок, тот продолжает. — Позволь полюбопытствовать, где ты пропадал целых два месяца? — бесстрастное лицо Убуяшики самую малость мрачнеет. — Не выходил на связь, хотя у тебя не было никаких особых заданий. Даже ворон не знал, где ты.       Гию хочет усмехнуться. На его ворона полагаться — верная смерть. Если уж с парнем и правда чего случись, узнают об этом в лучшем случае через пару дней, а может и недель. Но тема разговора не терпит веселья вовсе. Те дни, что он считался потерянным без вести, останутся сокрытыми для всякого, кто посмеет полезть ему в душу. Дело дней минувший, так для чего ворошить прошлое?       Его возвращение в строй чистой воды — случайность. Если бы не нападение на семейство Сато, бродил бы дальше одиноким волком. И раз уж посвятить никого в свою тайну он не может и не хочет, предпочитает сказать одну ложь дважды. — Я находился подле своей беременной жены, а следующий месяц провел, помогая ей восстановиться.       Наглое вранье, да еще глядя глаза в глаза. Крушение корабля у самого входа в гавань.       — Ты раньше не упоминал о ней, — произнесено с сомнением. — Как ее зовут?       — Касуми.       — А ваше дитя?       — Девочка, Рен.       — Довольно мило, что вы назвали дочь так, — глава слабо улыбается, очерчивая края чашки, но истребитель не понял чему. — Должно быть, у тебя были причины скрывать это. Я уважаю твой выбор, поэтому ничего другого не скажу, как пожелания счастья и благополучия вашей семье. Надеюсь, будет день, когда ты познакомишь нас.       Гию выдыхает, закрыв за собой сёдзи. Всё прошло более успешно, хотя он знает — Убояшики ему не поверил, но по какой-то причине решил не докапываться до правды. Нужно воспринять это, как благодеяние, — твердит он своим тревогам.       Ему бы и самому очень хотелось, чтобы это было истиной. Встретить Касуми до всего того, что на него обрушилось, как снег летом. Но раз судьба свела их сейчас, значит пришло то самое время, когда они нуждаются друг в друге больше всего.       В коридоре горят фонари, за окном бушует ненастье, изредка вдалеке сверкает и прокатывается гром. Сегодня ему придется остаться на ночь в усадьбе. Медленно бредя к отведенным покоям, он чувствует неясную грусть. Виной тому ли пасмурное небо, ужин в компании столпов, косо посматривающих на него, вранье главе или, может, томление по дому, он не знает. Наверняка чувствует лишь тяжесть на груди, которая почему-то с началом дождя усиливается.       — Господин Томиока.       Оклик приторно сладкого голоса раздается совсем неожиданно, он действует на парня возбуждающе, словно крепкое дорогое вино.       — Госпожа Кочо, — он поднимает голову и видит перед собой Шинобу. Как всегда с мягкой, но фальшивой улыбкой.       — Рада, что вы вернулись в строй, — ничего доброго охотник от этой беседы не ждет. — Мы все очень тревожились о вашем состоянии, поэтому увидеть вас в добром здравии — большое облегчение, — Гию, промолчав, обходит девушку, но стоит ему оказаться за ее спиной, как слышит следующее. — Каждый имеет свой тернистый путь, свою судьбу, но цель у нас одна — положить конец существованию демонов. Охотники объеденены узами, благодаря которым сражаются много лет плечом к плечу, превозмогая невзгоды и оставаясь наплаву, — доброжелательная манера речи немного провисает, придавая ее словам еле заметный оттенок суровости. — Не стоит забывать, что вы не один. Все теряют близких, но это должно разжигать в нас желание бороться усерднее, а не…       Томиоку данная речь нисколько не мотивирует, а лишь злит. Это толдычит всякий мастер, мудрец и бывалый воин, чтобы у других сомневающихся или поникших оставался смысл жить и сражаться. Одно дело, когда ты отдаешь жизнь в честном бою, зная, что твой долг — защитить, помочь, или тобой движет желание отомстить, да всё что угодно. Другое дело, когда ты трусом отсиживаешься в стороне, пока другие проливают кровь. Слабый, ничтожный и бесполезный — разве достоин такой человек называться сильнейшим, достойнейшим? Разве это справедливо?       Шинобу не поворачивает головы и без того отчетливо чувствуя, как задела нужную ниточку души охотника.       — Впрочем, что-то я заболталась. Прошу меня простить, — девушка исчезает за углом, оставляя Гию в еще более подавленом настроении, чем прежде.

***

      Глубокая ночь. Всё дома застыли в темноте, и лишь деревья скрипят от беспокойного ветра. За забором у соседей растет сирень, она уже отцветает, но листья ее продолжают хранить цветочный запах, который особенно свеж по ночам.       Свет ночника у кровати отгоняет темноту, слабо освещая полупустую комнату. Скрючившись над листами с нотами, Касуми грызет карандаш. Она давно ничего не пишет, просто от безликого беспокойства впивается зубами в дерево. Последние дни она посвящала всецело флейте. Будто заколдованная, не выпускала ее из рук часами, практикуясь, и только когда губы пересыхали, а из соседней комнаты ее окликала Нана, девушка откладывала инструмент. Рен, за неимением других развлечений, с удовольствием слушала мелодии матери. Когда Касуми играла свою любимую детскую песенку, малышка долго зевала и, в конце концов, убаюкивалась. Девушка рада, что ее дочке тоже пришлась по душе старая песня.       Хоть это не та самая дедушкина флейта, главное то, какие песни она может играть — поняла девушка, когда плакала после вручения подарка. Сыграв всё, что хранилось в ее памяти, она загорелась идеей сочинить что-то новое, свое.       Что это будет? Баллада, колыбельная или, быть может, песня для танца май? Бралась за всё, да только душа кривилась, мелодия ломалась, словно дух сякухати никак не желал излить песню.*       Позже девушка решила прибегнуть к медитации, которая закончилась провально. Сосредоточиться и расслабиться не получалось, нечто носилось перед глазами, стоило их прикрыть. Тогда-то она поняла, что ее всё еще гложет демон, прах которого хоть и был уже рассеян ветром, но жил в ее голове по сей день. Каждый день с тех пор, лежа в сгущающихся сумерках, она видела видения с ним.       Хитоми стала для нее символом чего-то сверхсильного, древнего, жестокого и загадочного. Страх жил в том самом красном зрачке, неустанно следящим за ней и днем, и ночью. Казалось, опасность подстерегает ее, стиснув зубы дожидается, когда представится момент вцепиться в нее мертвой хваткой. Она не различала своих опасений, но стоило Гию перешагнуть порог дома, как всё стало хуже. Держаться стойкости было трудно, когда тысячи глаз смотрели на нее из стен дома. На днях было и такое, что она взяла в руки чашку, и внезапно там оказался пугающий зрачок. Выронив ее и разбив, Касуми поняла, что если не разоберется в себе, ситуация станет хуже. Лишь представив ненадолго, что в один день страх может подтолкнуть ее навредить Рен, она собрала волю в кулак.       Она поклялась себе провести ночь не смыкая глаз, встретившись со своим ужасом лицом к лицу. Для безопасности она попросила Нану взять Рен к себе, но, просидев час без дочери, пожалела об этом. Одиночество подкралось незаметно и стянуло по рукам и ногам. Терпимо. Со временем тени начинают играть на стене, заставляя почти не дышать, чтобы прислушаться. По началу все глухо, но после отдаленно слышится шорох, заставляющий по затылку пробежаться мурашки. Детский стон, придыхание под самым ухом или неразличимый шепот — выдержка дает трещину, а по щекам уже сбегают слезы.       — Я не смогу, мне до жути страшно. Нет, нет, нет. Я не знаю как справиться, это невозможно. — твердит она, двигая бесшумно губами. Тело затвердевает, совсем как труп, холод пронизывает до поджилок, вот-вот она умрет, сердце не выдержит и остановится от страха. Но в голове мелькает образ, тот самый, дюжий, теплый, грубый, излучающий надежность. — Что бы сделал Господин Томиока?       Она не пыталась выяснить, каким путем он расправился с демоном, хватало того, что последний был мертв. Пришлось привлечь на помощь свое красочное и буйное воображение. Истребитель наверняка испытывал напряжение и опасения, но смело бросился в бой, сокрушая чудовище клинком.       «Я не ради того рисковал жизнью, чтобы после этого ты пошла таким путем» — умереть от страха, еще постыднее, чем от болезни и нищеты на грязной улице.       «Сбили с ног, сражайся на коленях» — голос дедушки, такой близкий и такой далекий, отголосом звучит в голове, заставляя Касуми прикусить губу, чтобы не заскулить. — «Я и с того света помогу тебе подняться.»       Ночник у кровати горит до самого утра, пока в небе не показываются первые лучи солнца.       Касуми берет флейту и выходит на улицу. Та встречает ее ледяным, но свежий воздухом.       Прислонив край сякухати к губам, она кидает короткий взгляд на сонное оранжево-красное солнце и, прикрыв глаза, принимается играть.* Касуми вспоминает, как в один момент ее жизнь изменилась. Тот злополучный день, когда ее семья стала застывшей кровью на стенах. Она сносила унижения, надругательства, но худшим, что могло произойти — это второй приход демона в ее жизнь.       Рубиновая радужка с выразительными толстыми ресницами — это лишь мертвое око. Оно будет преследовать ее до конца дней. В нем содержится смерть и жесткость, страх и немощность — то, что будет предостерегать в дальнейшем. Правый глаз ее — это луна, левый — солнце*, а третий, пускай и незримый, глаз Хитоми — духовный защитник. Обернуть слабость примуществом, чтобы выжить.       Томиока сидящий на крыше дома никак не ожидал, что его встретят по утру такой дивной мелодией. Композиция выходила складной, чарующей, точно гипнотизируя. Он не знал, каким образом, но игра флейтвы вызвала в нем такой резонанс, что всё всколыхнулось внутри, пробуждая давно сокрытое чувство, имя которому скорбь.       Одинокая слеза выкатилась из его глаз и тихо стекла по щеке, пока студеный ветер не украл ее. Мрак захватил его на мгновение, что показалось, он не совладает с чувствами, но в следующую секунду резко отпустило. Он просидел так пару минут, держась за грудь. Хотелось спросить у сердца, что это было. Его будто пронзили клинком наскозь и тут же излечили.       Когда он спустился вниз, то нашел Касуми спящую сидя прямо на веранде. Осторожно забрав из ее ледяных рук флейту, он, приобняв, занес ее в команту. Расставшись не так надолго, им обоим было, о чем подумать. Теперь новая встреча на рассвете дня вновь свела их, отпуская тяжский груз с плеч и даря вместо этого гармонию.