Глава 12. Путь
22 февраля 2023 г., 06:37
В доме гуляет холодным зверем одиночество, каждый шаг которого скрипуче прокатывается по коридору. Небо, серое и пасмурное, забирает город в плен тумана и дождя. И сколько ни заваривай чай, ни зажигай лампы, ни берись за вязание — тревожное ощущение, что кто-то бродит по дому, не покидает Касуми, снедая душу заживо.
На небе ни просвета, ни единого намека на солнечный луч. Значит ли это, что в такую ненастную погоду демоны могут ходить и днем, среди людей? — никак не отпускает страх. Хоть девушка и пыталась достойно держаться мысли, что все плохое уже позади, следствие деяния страшных существ спит беспробудным сном вот уже несколько дней. Лихорадка стала отпускать Гию, но организм сильно истощен, поэтому потребуется еще пару дней на нормализацию состояния.
Касуми обмакивает полотенце в теплой воде и, отодвигая одеяло в сторону, принимается омывать тело охотника. В схватке с демоном ему досталось знатно: пара переломанных ребер, глубокие раны на груди, ушибы на ногах и куча мелких царапин. Со слов лекарки, Гию встретился сразу с двумя демонами, убил их, но едва сам не отправился в иной мир.
На лице, шее и руках много мелких царапин, из которых Юми доставала крошечные хрусталики стекла. Некоторые из них со временем пропадут, не оставив и следа, другие, более глубокие, на тонкой коже останутся белыми, еле заметными шрамиками. Широкую грудь сжимают бинты, и пускай на них уже нет крови, перед глазами все равно всплывают пугающие образы вспоротой кожи. Опухоль и краснота на голени стали сходить, уменьшаясь до нормальных размеров.
Сколько подобных боев ему пришлось пройти? Насколько нужно быть сильным, чтобы после таких травм продолжать сражаться? — затянувшись в свои думы, она не сразу замечает, как чужие глаза распахнулись.
Вся комната плывет в глазах, пока юноша не замечает до боли знакомый силуэт. Её образ неотступно сопровождает его по пятам в стране морока. Видимо, даже очнувшись, больной разум не желает с ней расставаться.
— Вы очнулись, — шепотом произносит девушка, не замечая, как начинает улыбаться. — Как себя чувствуете?
Она его бред, что хронически освещает собой сновидения. Но впервые она такая близкая, такая настоящая. Совсем скоро я проснусь, как просыпался всегда, и все обернется горькой насмешкой. Темнота, одиночество, безнадежность. Его душа изнывает от жажды, но ей не дано испить. Сердце терзает голод, и ничто его не утоляет. Милая, нежная греза скоро улетит, подобно всем ее сестрам до. И как бы ни хотелось поддаться искушению, залюбоваться ею, вслушаться в подрагивающий от волнений голос, он должен справиться сам. Должен развеять иллюзию и вернуться поскорее домой.
Затуманенный взгляд Гию блуждает по комнате. Это совершенно незнакомая эмоция на его лице для Касуми. Ей не то что не приходилось его видеть таким. Более того, она даже не представляла, что он может быть таким уязвимым и растерянным. Не найдя искомое в комнате, он пытается присесть, но резкая боль, запульсировавшая в груди, заставляет опуститься обратно на подушку.
— Я помогу, — она смело протягивает руки и касается его плеч, стараясь обхватить их менее болезненно.
Мгновение, и зрачки Гию сужаются от осознания — все реально. Она действительно здесь! Не галлюцинация, не полусон. Не бесплотна, как воздух, а из плоти и крови. Ее голос, ее руки — она вся здесь. И как бы ни ликовало сердце, холодный разум заставляет отдернуться от прикосновений, как от огня.
— Простите, я сделала больно, — Касуми виновато закусывает губу, и ее руки повисают в воздухе, не зная как помочь. — Давайте я лучше подложу вам подушек.
— Нет, — выходит хрипло, но несмотря на царапающие горло слова, он выдавливает их из себя. — Уходи.
Чего-то подобного она ожидала, но разве что в страшных и несбыточных мыслях. Под ногами будто заледеневшее озеро, и каждый шаг навстречу заставляет лед трещать.
— Знаю, я виновата перед вами и очень сильно об этом сожалею, но, — Гию отворачивает голову, не в силах вынести это. Ты не должна это говорить. — Пожалуйста, позвольте мне позаботиться о вас.
Прекрасно зная, что следующие слова лягут неизлечимым шрамом на его душу, станут не искупаемым грехом, Томиока все равно отчеканивает их:
— Я сказал, оставь меня.
И защемило в груди у обоих.
Гию презирает себя и постыдно скрывает лицо за распущенными волосами. Возможно, ничего грубее этого он в своей жизни еще не говорил или не жалел об этом, как сейчас. Касуми не заслужила подобного обращения к себе, и поступи с ней так кто-то другой, то уже лежал бы в луже собственной крови, закатывая глаза. Но ему ничего не остается, кроме как оттолкнуть ее сейчас, чтобы в дальнейшем всегда быть рядом.
Сердце обиженной девушки кровоточит, не в силах оправиться от режущей, будто катана, фразы. Не научившись заново дышать, Касуми медленно поднимается и на ватных ногах выходит прочь. Боль и обида не утихают, когда опускаются сумерки. Слезы не остывают, и когда заглядывает Юми, приглашая девушку к ужину. Однажды необдуманная грубость обернулась полным крахом в отношениях.
***
Небо затянуто тяжелыми тучами, не хватает только снега и порывистого ветра, чтобы картина стала еще печальнее. Как-то тихо и напряженно — но Касуми уже научилась сживаться с постоянным беспокойством при угрюмой погоде и, выдохнув густой пар, направляется во двор. Обед и ужин уже приготовлены, полы дважды вымыты, а от клубка пряжи остались лишь короткие ниточки. Дома поселилась гробовая тишина, такая чуждая для материнского уха. Страдать она привыкла, но не от безделья и потому решила выбраться на улицу. Это поместье глицинии в два раза больше, чем у Госпожи Акиры. Большие клумбы, изобилие кустарников и даже небольшой пруд со статуями святых. Она переходит мостик и оказывается в саду. Деревья стоят, окутанные ноябрьским туманом, зелень увядает с каждым днем, теряя цвет, и в воздухе уже не витает беспечный и ласковый запах сирени. Касуми тоже будто иссыхает. Без детских слез, утренних чаепитий в уютной столовой с видом на пустой двор, бесконечных препирательств Яно. А еще без чуткого взгляда леденых глаз. Давно она не чувствовала себя такой измотанной душевно. Это безразличие и холодность со стороны Гию… Такое наказание сродни сковыванию в кандалы. Ей хочется узнать ответ, получить возможность искупить вину, забрать хоть часть его боли. Но огромный кедр, смотрящий в горы, к себе лицом не повернешь. Может нужно просто время? — утешает сама себя, продолжая лелеять надежду. Напоровшись на дровяной сарай в самом конце сада, Касуми захлестывает запах сырости, древесного гриба и озерной воды. Неподалеку стоит крупный пенек, в который вколот топор, а вокруг него разбросаны дрова. Совсем свежие, наломанные по утру — явно работа Мэдока. Помнятся ей деньки, счастливые и снежные, когда дедушка стучал весь день топором, пока они с Атсуши таскали бревнышки в дровник. В их семье всегда почитались труд и вера в то, что он создает дисциплину. Дедушка часто делился историями, что, работая в кузнице, он приводит мысли в порядок. Мама сама по себе была бойкой, и работа помогала направить силу в полезное русло. «Все старания всегда оправдываются» — слышала Касуми с юных лет. — Госпожа! — неожиданно звенит голос за спиной. — Госпожа, бросьте! — Мэдока подскакивает к ней, весь запыхавшийся и растрепанный, упирается руками в колени, пытаясь отдышаться. — Это работа для меня. — Не переживайте, я не собираюсь отбирать у вас ваш хлеб, — шутливо говорит Касуми, продолжая набирать дрова. — Не в том дело, достопочтенная, — ловко скользнув к ней, Яно навязчиво забирает у нее поленья. — Не хочу чтоб вы марались. К тому же уже вечереет, холодает. Прошу вас поберечь себя, иначе сляжете хворая. — Вы тоже можете простудиться, — добродушно улыбается она слуге. — Почему бы нам не взяться за дело вместе? Вдвоем быстрее управимся, — и прежде чем старик успевает что-то сказать, добавляет. — Это не вопрос. Ох, насколько сильно мужчине польстила эта забота. Уж не соврет сказать — о такой Госпоже, при которой служба в радость, каждый мечтает. Скромно поклонившись, они вместе берутся разбирать горку дров. — Вы так щедры на помощь, — затейливо начинает Мэдока, поглядывая из-под ресниц на девушку. — И я правда благодарен вам, но разве Господину вы нужны не больше? Прислуживать — это не только заниматься повседневными делами, выполнять поручения, следить за приемами пищи хозяев, но и тревожиться об их душевном состоянии. И сколько бы Нана ни обвиняла его в ранней слепоте, разглядеть печаль в глазах Касуми он сумел. Уж почти неделю как Томиока пришел в себя, а девушка все как в воду опущенная ходит. Ни разу вместе их не замечал, и кажется ему, что с новым днем их красавица все больше жухнет. — Я утратила былое доверие, — расстроенно вздохнув, делится она. — Подле себя он мне более не позволяет находиться. Она слоняется по дому, как Юрэй, не находя себе место. Покинутая, отвергнутая, оставленная — это так похоже на те тяжелые недели, когда она училась выживать в одиночку. Ее одновременно разрывает от тоски по Рен, и так мучает молчание Гию. Мечась меж двух огней, она застыла на середине, не осмеливаясь склониться в одну из сторон. Так и бродит, словно полевая мышь, забредшая случайно в поместье. — Дорогая Госпожа, — мягко обращается Мэдока, оттряхивая руки. — Рассудите сами. Какой бы мужчина хотел предстать перед женщиной слабым и немощным? — Но разве не жена примет его любым? — шепотом срывает с губ. В здравии и болезни, в дни печальные и счастливые — ими так и не было обещано. Могла ли она хоть что-то требовать? Благодеяние Гию из без того велико, но Касуми все мало. Никогда бы не могла подумать, что она алчная, но видят боги, ее голод растет. Непомерная наглость надеяться на большие чувства, чем жалость. Но не слишком ли много приложено усилий ради одной из спасенных охотником? Утруждать себя ее содержанием, с искренней добротой смотреть на ее ребенка и даже пойти на брак. Ради чего? Ради чего, Господин Томиока? Наблюдая за помрачневшим девичьим лицом, на котором вот-вот расцветут слезы, Мэдока чувствует укол вины. Лезть с вопросами то же, что сыпать соль на рану. Что ни говори, а все бестолку. Не в его старческой жалости она нуждается. Яно знаком с Гию задолго до первой встречи. По слетням в народе, новоиспеченный водный столп столь угрюм, что один только его вид нагоняет тоску. Черствый и апатичный, он больше походит на мертвеца, нежели на человека. Тем не менее, Мэдока отмахнулся от чужих слов. Худые вести не лежат на месте, думал он. И не ошибся. Вовсе Томиока не тот ужасный тип, коим кажется. Неловкий и мнимый, он впадал в расстеряность, когда Нана спрашивала, что тот желает на ужин. Со временем, когда они свыклись друг с другом, юноша предлагал помощь в уборке, интересовался здоровьем и достаточно ли платит. Пускай они сблизились, но переступить еще ступень и узнать, какие горести скрывает юное сердце, не могли. Старики верили, что это по силам лишь девушке, что сумеет пленить сердце истребителя. И в той, кому покорится ледник, они признали Касуми. Разве мог Мэдока просто взирать на ее страдания?***
Провести две недели вдали от дочери для той, кто неотрывно носила ее на руках и боялась оставить даже в соседней комнате, невыносимый срок. Не проходит и часа, чтобы девушка не думала о Рен. Поела ли она? Не мучается ли от коликов? Насколько тяжело переносит разрыв с ней? Сама она чувствует себя в поместье глицинии пленицей с открытыми дверями. Пускай Гию так и не обмолвился с ней и словом, пускай до сих пор воспрещает вход в свои покои, Касуми продолжает незаметно заботиться. Помогает делать настойки лекарств, нарезать бинтовые повязки, готовить супы. Одним вечером Юми довольно грубо, но справедливо заметила: «Вы понимаете, что не обязаны этого делать?». Лекарка и слуги справились бы и без нее. Но она уперто продолжает мешаться под ногами, выпрашивая поручения, чтобы не сидеть без дела. Все что угодно, чтобы только не принимать очевидного — она тут не нужна. — Касуми, — возращая фокус глазам, она смотрит на сидяющую напротив. — Ваш чай, должно быть, отстыл. Вы хорошо себя чувствует? Она составляет Юми компанию за столом ради приличия, но на самом деле кусок в горло не лезет, а чая она выпила предостаточно. — Нет повода для беспокойства, — выдавливая поулыбку. — Просто задумалась. Входная дверь хлопает, и после тяжелого топота в гостинную входит Мэдока. С раскрасневшимися от сурового ветра щеками и разметавшимся шарфом он, как и всегда, любезно улыбается. — О, не успели выйти за порог, как уже вернулись. Вот это скорость. — Прошу прощения, — едва кланяясь. — Но у ворот меня застал почтальон. Моя Госпожа, вам письмо, — с этими словами, мужчина протянул ей конверт. Касуми встрепетнулась — от кого бы оно могло быть? На обороте ничего нет, кроме адреса. Сняв завязки, она с любопытвом стала разворачивать сверток бумаги. Это от Наны. Сообщение короткое и тревожное. Иероглифы четкие, ровные, гласят, что Рен приболела, постоянно плачет, плохо ест. В конце приписка с просьбой поскорее воротится домой. — Вы побледнели, — вмешивается девушка. — Неужель недобрые вести? Шокированную известием о болезни дочери Касуми бросило в ледяной пот. Она знала, что малышке требуется материнская забота и присутвие, знала, что в раннем возрасте дети часто болеют. Знала и все равно оставила ее. Принялась повторно судорожно вычитывать письмо, надеясь отыскать утешение. Строчка мчится за сточкой. Все так же холодно и ровно, как стежки на вороте кимоно. Мэдока, поджимая края полов, опустил взгляд в пол, тогда как Юми осторожно положила ладонь на локоть девушки, не унимаясь. — Скажите же что-нибудь. Почерк удивительно спокойный и гладкий, так несвойственен Нане. Записки женщины всегда были с помарками, быстрыми, как веретено. С трудом верится, что будучи с больным ребенком на руках, та с особым усердием отдалась каллиграфии. Вертя в руках конверт, девушка не находит даже почтовой марки. Если это и правда Нана, то почему пишет обращаясь к ней, а не к Гию? Стала бы она так огорошивать ее, не отписавшись, что вызвала врача? Все эти недели ни единой весточки, а тут письмо, которое принес почтальон, а не ворон. Касуми закусывая губу, поднимается с места, заставляя Юми лишь с недоумением проводить ту взглядом. Проходя быстрым шагом мимо младшего Яно, который учтиво отошел с пути, она направляется к комнате в конце коридора. Опалимая обидой, она пытается хоть сколько-нибудь умерить пыл, но стучащее, словно колесо поезда, сердце, не дает сделать нормально вздоха. Она бесцеременно врывается в комнату, заставая Гию в полусидящей позе на постели. Парень удивленно встречает ее, едва потрясывающую и тяжело дышащую. Но несмотря на запальчивое появление, она заговаривает тихо: — Неужели вы действительно настолько черствый человек, что решили поставить меня перед таким выбором? — ее сверкающий взгляд встречает воспаленный, прикованный к ней взгляд Гию. Кроткая и милая, сейчас она предстала той, кем он увидел ее в их первую встречу — пылающей и отчаянной. На его постель падает распечатанный конверт: — Это так бесчестно, — голосом, зазвеневшим, как медь, от нового нежданного чувства. — Знаете, как дорога мне дочь, и все же ударили по самому моему нежному чувству, — она вздрагивает, как лист на холодном ветру, но взять себя в руки не получается. Разрываясь от затаившихся, безвыходных слез, ее голос дрожит, как струна. — Это вы написали письмо. Зачем? Гию глубоко вздыхает, до боли в груди от ран. Затуманить разум, обмануть — он никогда не занимался подобным и лучше бы не начинал. Вот чем обернулась попытка. Девичьи щеки пылают огнем, глаза блестят сквозь слезы, а тяжелое, прерывистое дыхание колеблет ее грудь. — Ты нужна дочери. Касуми горько и рвет сердце. Ей не верится в его жестокость и злопамятность. Даже досада двуликая. Не могла она держать на него зла и после грубых слов. Обида превратилась в боль, которая впилась в ребра, не давая спать. Она готова пойти на унижение, принять то, что отвергала так долго до этого, желая наконец получить ответ. — А вам я нужна? — слова заставляют сердце Гию сжаться. Он резко поднял голову и взглянул на нее; столько грусти отразилось вдруг на ее лице, такая безвыходная печаль поразила разом все черты. Так неожиданно закипело изнутри, из сердца, ее отчаяние, что непонятное, болезненное чувство сострадания захватило дух Томиоки. Так же больно было, когда она босиком зимой убегала по улице, обернувшись на окровавленую дверь, из-за которой доносились угасающие человеческие стоны. Так отвернулись от нее муж и тетушка, оставляя в одиночестве на праздниках. Так же молчал муж, когда ее вещи переносили в отдельный дом во дворе, хотя она противилась. — Если так угодно, — совсем тихо комкаются слова. Восприняв тишину за ответ, девушка пошатнулась назад. — Я уйду. Разум тускнеет, а в груди огромная дыра. Ошиблась. Она все такие ошиблась. Вся душа разрывается, словно все тело распаяться хочет от слез. Снова выходит из этой комнаты с убитой душой. Но, не дойдя до порога, Касуми оставливается, потому что крепкая рука хватает ее за запястье. Гию, покачиваясь, замер позади. За два шага от нее слышит, как стучит ее сердце; он видит, что она вся дрожит от волнения и как будто от страха. Сердце ноет, болезненно обливаясь кровью. — Касуми, — шепчет он, а у самого ком в горле. — Я очень хочу вернуться домой, — ноги все же покашиваются, и он падает.
