Солнце зимнего дня

      О цикада, не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звёзд

в небесах.

Кобаяси Исса.

      Капли падали с неба всё чаще и чаще. Потихоньку дождь превратился в стену из воды. Косохлёст бил по лицу крупными каплями дождя, но Гию стоял неподвижно на прежнем месте. Вскоре вся одежда промокла до нитки и стала тяжёлым грузом. Весь он остался в прошлом.       «Удивительно, — он смаргивает скопившиеся росинки дождя, и те сливаются со своими сёстрами. — Для человека, который считает себя ничтожеством, дерзко поднять меч и возвести голову к солнцу. С чего я решил, что они в безопасности?» Он злостно скалится. На ослепительной белизне кожи отчётливо проявляются голубоватые прожилки вен.       Снова возвращается к началу.       Нет, дело не в сомнении. Касуми не лгала, сказав, что он внушает ей спокойствие и защиту. Её настырное желание получить знание и силу знакомо. Вот, что так раздражает. Страх. Тот же самый, что привёл и его в своё время в отряд истребителей. Он не смирился с тем, что боится. Собственные горе и утрата приумножались день ото дня и превратились в борьбу. Томиока не смог примириться и стать обычным торговцем или рабочим. Навязчивое и дикое чувство, что так он сумеет всё исправить, — самообман, теперь он это понял. И отчаянно желает, чтобы поняла и Касуми. Но, видно, судьба подготовила для неё личный урок.       Томиока глубоко вздыхает, и его дыхание смешивается с паром, поднимающимся от земли, на которую обрушивается стихия. В этот момент он осознаёт: каждый дождь приносит новое начало, и даже в самой сильной буре есть место для надежды и вдохновения.       Боль постепенно отпускает. Запутавшись в зарослях, он бездумно парит у самой земли, словно призрак. Бледный, его силуэт колыхается на ветру, подобно рубахе, вывешенной для просушки. Его бьёт озноб, волосы противно липнут на лоб и шею, но он находит силы и бредёт безвольно под крышу дома.       Младший Яно, пусть и не столь чётко, но наблюдая сию картину, неожиданно шлëпнул рукой по полу.       — Ты чего? — возмутилась Нана, побеспокоенная его стуком.       Они вместе сидели на веранде, затаив дыхание, и наблюдали за развернувшейся сценой прощания.       — Это из-за тебя, — зло хлестнул он взглядом по сестре. — Ты виной тому, что теперь муж и жена порознь.       Его слова повисли в воздухе, как тяжёлые тучи перед бурей, и в напряжённой тишине нарастал гул неопределённости. Старческие руки Наны, перебирающие ягоды, застыли. Может, она и бранится на брата за бестолковые поступки, настоящим глупцом он никогда не был.       — И зачем?       Сестра, отшатнувшись, обвела глазами комнату, попыталась найти оборону, но гнев братских слов оставил её безоружной. Злобный укор, скрытый в вопросе, заставил ладонь непроизвольно сжаться. Вниз по руке женщины потекла красная струйка.       — Так будет лучше, — покачивая головой, произносит еле слышно Нана. Тысячный раз в своей голове и вот теперь вслух. Но убедительности это её словам не прибавляет.       В тот день она грубо схватила руку хозяйки, заставив её повернуться к себе. Никогда прежде она не проявляла такой силы и напористости, но продолжать наблюдать за страданиями девушки не могла.       — Я знаю ваше горе, госпожа. Знаю, как страшно грызёт изнутри этот беспокойный зверь. Вы не должны винить себя и уж тем более сдаваться ему на милость. Сразиться, а не убегать — мудрое решение. Я уважаю Вашу храбрость, несмотря ни на что.       Глядя на измученную сомнениями Касуми, экономка кривила губы от отвращения. Как же это знакомо. Запуганная немощная девочка против жестокости вокруг. В дни минувшей молодости она была такой же. Без таланта и хоть каких-то знаний, но с неуёмным желанием защитить семью. Того, кто от неё остался.       Ладони женщины легли на плечи Касуми и до того крепко сжали, что было не пошевелиться. Она встряхнула её с силой, из-за чего адзирогаса слетела с её головы.       — Вам нужно уйти госпожа, — огромные сиреневые глазёнки уставились на неё, непонимающе моргая. — Уйти в горы вместе с наставником Урокодаки. Оставьте господина Томиоку и свою дочь. Вы не сможете продолжать жить, терзаемая навязчивыми мыслями. Вам это нужно.       Порыв ветра поддел шляпу, та поднялась над землёй и пролетела бы дальше по улице, но её ловко поймала Рен. Сжимая её обеими ручками, она подошла к своим спутницам и молча наблюдала, поджидая момент, чтобы вернуть шляпу.       — Как я могу? — шелестел слабый голос девушки. — Они…       — Поймут. Не сразу, но поймут. Они ведь Вас любят, госпожа, — нежно улыбнувшись, женщина ослабила хватку. Взяв шляпу у Рен, она надела её на голову Касуми. — Пусть я перечу мнению своего господина, но беда однажды настигнет каждого. Я предпочла бы встретить её с мечом в руках и уверенностью, что смогу достойно дать отпор. И Вы такая же.       Её слова стали толчком к тому, чтобы Касуми решилась уйти. Возможно, она и надавила на неё, буквально столкнув с удобного, нагретого камня, но нисколько не жалеет. Сказала без утайки неприятную правду, которую Томиока, Мэдока и даже Урокодаки не решались сказать. Их жалость к ней хуже, чем к хромому гусю. Нана верит, что, пусть и такая юная, отважная и стойкая душа сможет справиться с кошмарами ночи. Осознать свою силу, способность дать отпор.       — Ты ошибаешься так же, как и тридцать лет назад, — и что-то в груди Наны кольнуло от этих слов.       Старшая Яно склонила голову, чувствуя себя до странности пристыженной. Внутри бурлили эмоции: и обида, и стыд — но наружу вырвался лишь хриплый шёпот:       — Что?       Этот разговор уже случался меж ними. Тогда она была непреклонна и холодна, а брат, расстроенный, сыпал копьями обвинений. И вот минуло тридцать с чем-то лет, позиции поменялись. Зарождающуюся дрожь она крепко сжала в кулаке, стискивая подол кимоно.       Мэдока поднялся на ноги и угрюмо направился прямиком в холодные сумерки. Ливень сменился на мелкий дождь, усеяв всю траву во дворе росой.       — Если тебе действительно дорога эта семья, — остановившись в дверях, произнёс напоследок Мэдока, — то ты больше не будешь влезать в их дела.       Сёдзи громко захлопнулось. О пол разбилась первая солёная капля. Вторая слеза смешалась с соком черешни на ладони, что накрыла щёку. В воздухе нависла горечь утраты, как зловещая вуаль, обвивающая душу. Каждый звук, каждое движение казались застывшими в безвременье. Тень тяжёлых мыслей пронеслась по комнате, словно ураган, унося с собой надежду и покой.

***

      Гию вздрогнул в своей постели, когда нечто коснулось его лица. Совершенно бесшумно чья-то маленькая тень незаметно подкралась к нему. Его рука, занесённая для удара, замерла в воздухе, когда перед глазами возникло детское лицо. Глаза, полные удивления и ночного света, смотрели на него с невинностью. Рен даже не осознала опасность, которая исходила от руки, находившейся так близко от её головы. Слепое детское доверие к нему заставило Томиоку устыдиться своей импульсивной реакции и спрятать ладонь.       — Что такое? — хрипло спрашивает он девочку, хотя и знает, что ответа не услышит.       Но им не нужно говорить вслух. Эти двое отлично научились понимать друг друга иначе.       Гию одновременно и благостно, и смятенно оттого, что девочка так похожа на него поведением. Приятно, что не его одного ругали за нелюдимость и несловоохотливость. Возможно, именно это и сближает их. Стоило Нане начать брюзжать, что они будто две дыни с одного поля, как они ловили заговорщические взгляды друг друга, в которых читались понимание и даже подобие веселья. В то время, как Касуми разговорами пыталась выудить из дочери подробности, Гию достаточно было находиться рядом, чтобы понять её чувства.       Её молчаливые глаза, полные чистой тоски и глубины, отражали те же чувства, которые он сам порой испытывал, когда мир казался слишком ярким, слишком громким, и он стремился укрыться от него в тени собственного размышления. Гию однажды открыл для себя, что в этой девочке таилась исцеляющая сила, способная освободить его от тяжести переживаний.       Конечно, он так же сильно утопал бы в любви к этой девочке, даже будь она была шелудивым и непоседливым ребёнком, который громко смеётся или истошно рыдает. Который болтает без умолку и носится целый день по дому, не давая покоя домочадцам.       У Рен имелась собственная комната, но иногда она делила комнату с Касуми. Перед каждым уходом ко сну повторялся один и тот же ритуал: девушка подтыкала одеяло и то напевала колыбельную из своего детства, играя на флейте, то убаюкивала дочку, поглаживая её аккуратный маленький нос. На сколько бы Касуми ни отлучалась в город, к ночи всегда возвращалась, и тогда девочка спокойно засыпала, зная, что мама рядом.       Рен не выглядит пробудившейся от плохого сна или напуганной чем-то. Однако Томиока подмечает её беспокойство. В рассеянном взгляде, в напряжённых стиснутых губах и куске одеяла, который она приволокла с собой.       Малышка кажется такой уязвимой, будто каждая тень способна поглотить её полностью. Глубокий вздох застревает у него в горле, когда он замечает, как она сжимает края одеялка, словно пытаясь извлечь из них защиту. Словно каждый шорох в комнате заставляет её насторожиться. У Гию возникает желание обнять её, окутать в тепло, чтобы развеять страхи, хранящиеся в маленькой душе.       — Не захотела ночевать с Наной? — снова пустой вопрос.       Девочка зевает и осторожно забирается на постель. Примостившись рядом с подушкой Гию, она сворачивается клубком и натягивает своё одеяльце до самой макушки.       Ни он один сегодня остался переживать беспокойную ночь. Рен никто не посвящал в причины случившегося накануне, но она и без того остро ощутила пустоту, неожиданно разросшуюся в доме. До позднего часа, когда луна уже царствовала в небе, она ждала возращения матери. Но, поняв, что это бессмысленно, отправилась к тому, кто, как и она, переживал утрату и печаль. К тому, кто мог дать ей ответы.       Со стороны охотника было самолюбиво всецело спрятаться в своём углу, отстранившись от других забот. Что творилось в детском сознании, когда мама не вернулась сегодня домой? Боги, как он мог так поступить с дочерью.       Он закусывает внутреннюю сторону щеки.       — Всё будет хорошо, Рен, — произносит он тихо, стараясь создать атмосферу спокойствия. Он не знает, произведёт ли его голос хоть какое-то впечатление, но постараться обязан. — Мама вернётся, — его ладонь приобнимает дочку за спину. — Просто…       «Просто я дал ей надежду, подарил катану…» — и вот снова он ищет свою вину. Нет, ему следует спрятать поглубже навязчивый голос и сосредоточиться на том, чтобы подарить спокойствие дочери.       — Ей нужно кое-чему научиться, и она сразу вернётся к нам.       Он не знал, что ещё сказать, как ободрить. Не мог найти утешение даже для себя.       Одеяло сползает, открывая вид на большие влажные глаза, которые смотрят с задумчивой лаской — как смотрят звёзды сквозь лёгкую дымку неба. Столько нежности сердце охотника просто не выдерживает. Он так любит эту девочку, что ни разу в его голове не всплывает напоминание, что это чужой ребёнок.       Широкая ладонь мерно поглаживает голову Рен. Лунный свет проникает в комнату, касаясь её лица мягкими серебряными лучами. В каждом ударе дождевых капель Томиока улавливает отголоски своих мыслей, некоторые из которых были давно забыты, пока другие вновь обретали остроту. В его памяти всплывают образы Касуми: её смех, тепло рук… Они словно плывут по этому водному океану, истончающему границы между реальностью и сном.       Ночь, полная тайн и волшебства, обняла их тишиной, и в этом объятии страхи исчезли, оставив место для мечты и надежды.       

***

      Деревья уныло гнутся к земле, кусты шуршат листьями, вороны носятся по небу на фоне грозовой тучи, которая потихоньку догоняет их дождём. С каждым шагом Касуми с учителем всё больше отдаляются от Киото. Стоило ей юркнуть на узкую улочку, утирая слёзы, как поджидавший её мастер сказал: «Первое задание выполнено. Оно безусловно было нелёгким, но не труднее того, что тебя ожидает впереди. Начало положено».       Значит, оставление Гию и Рен так бездушно можно назвать заданием? Словно ей не было смертельно больно оглядывать на прощанье свою малышку, которая беззаботно гонялась за котёнком, уходя с Наной к реке. Будто её сердце не выбивало бешено ритм, когда она рискнула и показала истинные чувства Гию. Она в пути уже больше двух часов, а её уста до сих пор горят памятью о безмерном, но недолгом счастье. Вдалеке слышен шум воды, словно река шепчет ей о надежде и новых начинаниях, но каждое её движение сдавливает ноги, как будто сама природа протестует против её выбора.       Касуми признаётся себе, что поступила бесчестно, оставив его одного без объяснений. Ей грезилось признание красивым и трепетным, а вовсе не болезненным и прощальным. Не припомнить, что завладело ею. Так нескромно позволила себе тот жест… Словно она задыхалась, а он мог поделиться с ней дыханием. И пускай он не ответил ей никак, Касуми чувствовала, что в тот момент их обоих переполняли чистая любовь и бесконечное спокойствие. Окружение словно растворилось, остались только они двое — два сердца, бьющиеся в унисон, два духа, связанные невидимой нитью.       — Он удивительный человек, — проговорилась она как-то случайно Мэдоке. — Он кажется совсем незаметным, но я чувствую его присутствие в каждой части дома. А ведь у него почти нет никаких вещей, тем более тех, что он забывал бы в других комнатах. Куда бы ни пошла, он словно всегда держится где-то неподалёку.       Мэдока лишь довольно ухмыльнулся, почёсывая бороду.       — Простите, — дева смущённо потупила взгляд.       — Я думаю, он был бы рад это услышать.       Мысль о том, чтобы открыто сказать о таком, пугала. Казалось, что Гию не выдержит столь сильный эмоциональный напор с её стороны, что такая новость может стать для него ошеломляющей, если не возмутительной. Она была довольно наглой девчонкой, согласившейся на приют, миску с едой и статус госпожи его имени. Но имеет ли право претендовать ещё и на его сердце?       Ей одновременно и совестно, и неловко, и боязно. И у неё нет ни доброй подруги, ни живой матери, чтобы вылить душу. Нана к ней очень добра, но её поучением она уже воспользовалась. Единственный, кому она смело доверяла свои откровения, была покойная семья. Как странно, что за столь короткое мгновение можно обречь себя на такую бездну одиночества.       Хочется поговорить с кем-то начистоту, не таясь и не робея. «Найти бы такого же понятливого и сочувствующего человека, как Гию, да разве такое возможно? — идя по грязной тропинке, думает Касуми. Нога соскользнула, и она едва не упала, вовремя найдя опору в ветке ближайшего дерева. Некоторое время она не слышит ничего, кроме треска веток под ногами, лёгкого гудения ветра, своего дыхания и стука крови в ушах. — Мы в горах. Вокруг ни души».       Ветер играет с её длинными волосами, унося нежные шёпоты прошлого, и она понимает, что каждый шаг приближает её к неизведанному. Посреди лесной благодати слышится шелест крыльев множества птиц, бесчисленными стаями пролетавших в небе высоко над ними. Касуми поднимает голову к небу, приложив ко лбу ладонь козырьком, чтобы не быть ослеплённой ещё светлым небом. Чёрные фигуры сопровождают свой полёт громким карканьем, которое не смолкает ещё долго в голове странников.

***

      Сон на новом месте выдался беспокойным. Гроза бушевала всю ночь, разламывая небо яркими разрядами молний и раздаваясь оглушительным громом. Ветер завывал, как потерянная душа, тряся ветвями деревьев, словно умоляя о спасении.       Лёжа на холодной циновке, в чужой, неуютной комнате, Касуми не могла сомкнуть глаз. Казалось, стены давят, выживают непрошеную гостью. Но хуже всего были её собственные мысли. Злые и коварные, они обернулись против неё. А стоило ли оно того? Нет, нет. Дедушка Хино учил: подумав — решайся, а решившись — не думай. Она уже здесь, значит, должна исполнить обещание, невзирая на сомнения.       Однако не давал покоя взгляд, который Гию бросил напоследок — полный доверия и теплоты. Теперь между ними, казалось, возникла пропасть. Вся она превратилась в хлипкую лодку в бурном море, где волны не могли решить, сплотиться ли им в шторм или покориться тихому уединению.       С каждой каплей, которая стучала по крышам, страх и ожидание сменялись облегчением. Гроза медленно утихала, будто ослабевший великан. Вымученная почти бессонной ночью Касуми поднялась ещё до первой зари.       Мастера Урокодаки в доме не оказалось, но, выйдя на зябкий воздух, она встретила его с двумя корзинами, закинутыми за спину.       — Доброе утро, мастер, — поприветствовала его девушка, поклонившись.       — Утро, — старик в ответ качнул головой. — Сегодня нас ждёт вылазка в лес. Ты готова?       Касуми предпочитает промолчать, чем соврать. Она ощущает, как с каждым шагом мир вокруг меняется, становясь неизвестным и тревожным. Слёзы снова наполняют глаза, но она заставляет себя идти дальше. Впереди ждёт новый путь, полный испытаний и открытий, который, возможно, вновь подарит ей радость и надежду.       Её наставник сделал одолжение, начав её обучение с проверки на выносливость в виде простого собирательства. Они ступали по небольшим тропинкам, которые сменялись каменистыми выступами, где каждый шаг ощущался как вызов. То вниз, то в горку, под ногами скрипели острые камни, а вокруг возвышались мрачные утёсы, как древние стражи, оберегающие свои секреты. Сияние рассвета, пробиваясь сквозь облака, окрашивало мир в медные и золотистые тона, придавая ему мистическую красоту. Но любоваться пейзажем Касуми не могла: её слишком беспокоила жгучая боль в ногах. Каждое новое движение было мучительнее предыдущего, как будто сама земля требовала от неё жертвы за право на продолжение пути. Её страдания преумножались по мере того, как корзина за её спиной наполнялась хворостом.       После скоромного обеда, который почти нисколько не насытил Касуми, мастер заставил её делать простые и глупые команды, вроде прыжков или стояния на одной ноге, держа в обеих руках по камню. Силы восстановления не поспевали за скоростью идей мастера. Вскарабкаться на дерево, слезть и залезть снова. Нарезать круги вокруг деревьев. Казалось, это просто забава. Она, как услужливый пёс, выполняла все его задания, а он просто смотрел на это и молчал. Так пролетел первый день.       Съев пару кусочков рыбы, она сразу же пошла в свой одинокий угол и уснула замертво. Следующим утром всё повторилось. Мускулы, словно впитавшие в себя всю тяжесть пережитого, отказывались подчиняться, а колени тряслись, будто испытывая на прочность свои последние остатки сил. Касуми боялась, что если упадёт, то уже не сможет подняться. И это всего лишь после одного дня тренировок. Она даже катану в руки не успела взять.       Ками, да Томиока с неё пылинки сдувал, по-настоящему не начиная обучение. «Каково пришлось ему? — мысли Касуми блуждали, неподвижные и тяжёлые, как облака над горизонтом. — Я знаю, что Урокодаки относится ко мне снисходительно из-за того, что я жена его ученика. Какой путь преодоления прошёл Гию, что сейчас носит звание одного из самых сильнейших в рядах охотников?» Подобное наблюдение заставило её одновременно и возгордится им, и опечалится.       Вдали стал раздаваться звук стремительной реки, переливающейся на солнце, словно искрящиеся драгоценные камни.       — Сделаем там привал, — эти слова стали усладой для Касуми. Она отыскала в себе силы сделать последний рывок ради долгожданного отдыха.       Придя на место, Касуми сбросила с плеч свою ношу и плюхнулась рядом, восстанавливая сбитое дыхание. Оттянув ворот кимоно, она глубоко вздохнула. Хотя ноги гудели и потная рубаха неприятно липла к телу, а волосы все спутались, ей стало так легко. Переведя дух, она наконец смогла оглядеть их пристанище. Чуть слышно в реке журчала вода, и порою были слышны всплески рыбы. Милое местечко, чтобы спрятаться от всего мира.       — Возьми, поешь, — наставник вытащил из своей корзины небольшой свёрсток и протянул его девушке. — Я пока прогуляюсь неподалёку.       Будто бы весь их путь не одна сплошная прогулка. Поймав себя на такой дерзкой мысли, она списала её на мучивший злой голод. Рулет из риса и тунца оказался съеденным за считанные минуты. Дома она бы даже не доела свою порцию, а сейчас набросилась, как хищная лисица на добычу.       Вспомнился первый день, когда Рен решилась покормить Хидеки. Какое-то время она воровала остатки со стола и раскладывала по всему дому в надежде, что хоть где-то кот да отобедает. Но кот не захаживал в дом и вся еда, великодушно оставленная Рен, портилась, создавая неприятный запах. Тогда Касуми предложила дочери помощь. Они вместе выбрали самый лакомый кусок рыбы, измельчили его и поставили на веранду, в отдельное блюдце. Рен настырно просидела на кухне полдня, поджидая момент, когда же её друг объявится.       — Хидеки сам себе хозяин, милая. Потребуется время, чтобы его приручить. Не стоит ждать, что он сразу же покажется тебе.       На следующее утро Томиока позвал Рен на веранду и указал на пустующую тарелку.       — Прельстился таки рыбой, хитрец, — не сдержал саркастичного замечания парень.       Это был один из немногих моментов, когда Рен светилась от счастья. День за днём она терпеливо продолжала подкармливать Хидеки, пока он не перестал опасаться. В глазах её родителей, наблюдавших за ней с нежностью, отражалось блаженство.       «Они сейчас уже, должно быть, доедают обед, — девушка мечтательно уставилась на отблески солнца на воде. — Интересно, чем Нана решила удивить их сегодня? Мэдока, верно, дуется, что сестра снова бурчала на него всё утро за неподстриженные кусты. А Рен уже, должно быть, рисует в своём альбоме. А Гию…»       Подняв голову вверх, она вдыхает полной грудью, стараясь заглушить нарастающее волнение. Ей следует сосредоточиться на другом, если хочет поскорее вернуться к семье.       Прислушившись к тишине леса, она задумалась, что мастера как-то подозрительно долго нет. Неужели она так измученно выглядела, что он решил расщедриться на столь долгий привал? Касуми поднимается на ноги и решает осмотреться. Мастер должен быть где-то неподалёку. Ветер, обнимая деревья, неся с собой шёпот древних тайн, подхватывает симфонию перепева птиц. Каждое движение воды звучит как вдохновение — история, написанная стихией, которую человек лишь смел бы попытаться понять. Но сколько бы Касуми ни бродила, наставника нигде нет. Она пробует его позвать, но слова безвозвратно улетают в чащу леса.       Обуреваемая недобрыми предчувствиями, она стала кричать громче и идти дальше. Ещё не стемнело, значит, вероятнее всего, мог повстречаться дикий зверь. Но едва ли матёрый охотник, годами живущий в одиночестве в горах, не совладал бы со зверем. Сомнения в мастере можно приравнивать к его предательству, поэтому Касуми тут же смолкает.       Он оставил её нарочно. Хочет проверить, сгодится ли она то, чтобы самой вернуться домой. А может, наоборот желает проверить, как разобьёт лагерь для ночлега. От мысли, что ей придётся провести ночь под открытым небом, когда беснуют демоны, кожа покрывается мурашками. Нет, он бы так не поступил. Ничему толком не научившись, оставаться одной в тёмном незнакомом лесу, ещё и без оружия.       Касуми вернулась обратно к реке, взвалила своё лукошко на плечи и отправилась в дорогу. Судя по положению солнца, до первых сумерек около трёх часов. Значит, во что бы то ни стало ей следует отыскать дорогу к дому наставника дотемна.       А она только поверила в то, что ночь её больше не страшит. Легко было размышлять об этом, находясь в крупном городе, в доме водного столпа и окружении глицинии. Сейчас же она поняла, что остаться наедине с ночными кошмарами будет подобно смерти.       Вдруг посреди деревьев раздался вороний крик, пронзительно разрывая тишину леса. Казалось, природа на мгновение затаила дыхание, прислушиваясь к тревожному звуку вместе с Касуми.       Пронзительное карканье повторилось, и девушка вся обомлела. Что, если это ворон уз? Тот, что передаёт послания охотникам. Если она права, то и мастер должен быть рядом, а значит, он не бросал её и нечто приключилось с ним на прогулке. Девушка робко направилась в сторону, откуда раздавались птичьи крики. По мере приближения они угасали, словно слабое пламя на ветру.       Ветки кустарника трепыхались, и через зелёную листву проглядывались чёрные крылья. Касуми подошла ближе, осторожно пробираясь сквозь колючие ветки к бедному животному.       Ворон бился, тщетно пытаясь выбраться из колючего плена веток. Услышав треск веток, ворон замер, насторожившись. Касуми в неуверенности сжимала руки на груди. Раньше ей не приходилось спасать птиц. Редкий раз они с младшим братом находили мёртвых птенцов и хоронили их у персикового дерева.       Оба уставились друг на друга с ожиданием. Чёрные зрачки птицы взирали на неё уж слишком человечным взглядом. Касуми всё же решила сначала достать её из тюрьмы кустарника, чтобы лучше приглядеться. Возможно, бедное создание случайно залетело в кусты.       Птица вялая, взъерошенная, но сбежать из рук человека не пытается. Одно крыло неестественно оттопырено, и Касуми подразумевает, что оно скорее всего сломано. У неё не имеется соответствующего опыта, но сердце подсказывает, что даже простое присутствие может стать утешением. Беззащитный, к тому же раненый — она не способна оставить его тут умирать.       Собравшись с мыслями, Касуми оттягивает верхнее хаори и рывком отрывает кусок рукава нижней рубахи. Замерев на мгновение, чтобы удостовериться, что птица не будет вырываться, принимается осторожно обвязывать сломанное крыло. Ворон дёргается, хлопает крыльями, пытаясь вырваться, но девушка лишь сильнее сжимает пальцы. Зло зыркнув глазом, птица клюёт её в костяшку кисти. Из раны появляются первые капли крови, но Касуми, стараясь не замечать боли, продолжает своё дело.       Завязав крепкий узелок, она опускает птицу себе на колени. Больше он не пытается вырваться, покорно принимая свою участь.       Рана от острого клюва небольшая, кровь быстро запекается.       — Прости за эту боль, дружок, — она поглаживает птицу по макушке и берёт её в ладони.       Она уже приняла решение, что отправится искать дом вместе с ним. Оставить его одного с повязкой посреди ночного леса — не лучшая идея. Быть может, ей удастся его выходить и он снова сможет взмыть в небо.       «Себя бы уберечь» — укоризненно думает она. Теперь у неё больше мотивации выбраться, не только потому что она взяла на себя ответственность за жизнь ворона. Худо-бедно, но даже эта пернатая компания вселяет в неё веру в собственные силы. Она не одна.       Она решает начать поиски нужной дороги с ориентира по моху, как учил дедушка. Мох, укрывший древние камни, — это тихий путеводитель в этом сосновом лесу, где свет пробивается сквозь густую листву, образуя лоскуты света на мягком, тёмно-зелёном покрове. Она вспоминает, как дедушка, сидя вечером у костра, делился историями о том, что мох всегда растёт с северной стороны деревьев, указывая путь путешественникам, заблудившимся в бескрайних просторах природы. Дом наставника находится на северном утёсе. Значит, сейчас нужно просто подняться наверх, а дальше она сможет залезть на дерево и попробовать рассмотреть местность.       Солнце медленно тает на глазах, погружая горизонт в огненный пурпур, который постепенно смешивается с гладью реки. Нужно спешить, чтобы успеть до наступления поры демонов.