По-людски

Катерина ласкала пальцами чайник. Его фарфоровый округлый бок был обжигающе горячим, но таким приятным под нежными подушечками. Кожа на них покраснела от температуры, но она не обращала на это никакого внимания. Все ее мысли сейчас были вплавлены в листок бумаги перед ней. Знакомый почерк, немного резкий размах букв, знакомые линии буквы "р" и "ф", длинные хвостики, излишне прорисованная округлость, и буква "а", похожая на сплющенную ударом кулака лепешку. Это письмо написал ей Малиновский. Она была уверена, что отправь она его на графологическую экспертизу, то ей бы подтвердили с вероятностью в девяносто девять целых девяносто девять сотых процента, что это письмо было руки Романа, но ей это и не требовалось. Катерина знала и так. Не просто видела это в буквах, словах и манере речи, а еще и в том, как оно попало к ней на стол, вложенное в его отчет, который никто кроме нее открыть просто не мог. Она прикусила нижнюю губу, и странный болезненный ком принялся нажимать на ребра изнутри. Нет, она не собиралась плакать или расстраиваться, не собиралась ни в чем себя винить. Ну, разве что кроме слепоты. Своего упорного нежелания видеть то, что происходит вокруг нее. Да, в этом она была повинна, а больше ни в чем. Ни в чем! Но тогда почему так болезненно сжималось сердце, когда глаза снова и снова пробегали по этим строчкам? Это так пошло и так глупо, что я даже не способен начать это письмо нормально, а то это будет уж совсем отдавать дешевым любовным романом. Как ваши дела, дорогая уважаемая Катерина Валерьевна? Думаю, что хорошо. Возможно, если тошнота снова стала одолевать вас, то приемлемо. Вы крайне редко признавались мне, что чувствуете себя не очень, практически никогда не жаловались, и я думаю, что мы так и не дошли с вами до уровня дружбы, которого бы мне так хотелось достичь. Я смотрел на вас часами, днями наблюдал за вами откровенно и издали, украдкой и в упор. Смотрел. Смотрел. Смотрел. Но так и не разгадал того, как и когда вы оказались в моем сердце. Какая глупость! Какой фарс! Я не верил в это дурацкое чувство, смеялся над теми, что становился рабом собственных страстей, желаний. Надо же… само осознание того, что это стало прорастать во мне болезненно и долго пришлось слишком поздно. Я не сумел поймать этот побег до того, как он был слишком слаб, теперь уже поздно. Слишком поздно. Но мне, как это ни странно, не хочется ничего менять. Помните, мы говорили с вами о любви? Я обещал вам, что вы станете моей, что будете любить меня, сами того не понимая? Я ошибался. Уже тогда я сделал шаг в вашу сторону. Шагаю к вам до сих пор. Чем больше я пишу, тем больше я понимаю, что слова мои не нужны, пусты и напрасны, но я испытываю совершенно эгоистичное желание излить вам душу. Ведь впредь я не намерен пересекаться с вами никоим образом, кроме как случайно. Я верю в то, что я смогу это сделать, что преуспею. Мои мысли тешит то, что вам будет явно не до меня. Говорят, что дети отнимают слишком много времени. Не то, чтобы я собирался это проверять, но надежда у меня все-таки теплится. Я не виню вас в том, что я медленно сходил с ума, находясь так близко к вам и не имея возможности коснуться. Коснуться так, как хотелось, а не так, как это позволялось. Я так старался приручить вас, понять и познать, что приручился сам. Так хотел получить вас себе, что сам простелился ковриком у ваших ног. Я пишу каждое слово, и меня одолевает хохот. Я буквально рыдаю от смеха. Жизнь оказалась не шахматной доской, не партией в карты. Я не смог просчитать каждый свой ход до мелочей. Когда я думал, что у меня собраны самые откровенные козыри, она взяла и сыграла со мной в кости. У вас было такое, Катерина Валерьевна? Мне просто интересно. Или у вас все случилось раз и в дамки. С вами жизнь играла по тем правилам, которые выбрали вы? Вряд ли. Думаю, вам пришлось хлебнуть горя. От таких самовлюбленных козлов как я, ваш супруг и Андрюшенька Жданов. Скажите мне, как же вас угораздило полюбить того, что никогда не сможет оценить вас по достоинству? Нет, ничего не говорите. Не отвечайте, я сделаю вид, что я верю в то, что Воропаев будет любить и холить вас пока ваши отношения не подойдут к логичному завершению. Вы не спасительница душ человеческих, Катерина Валерьевна, вы слабая женщина, которой рано или поздно захочется просто ощущать любовь, без попыток исправить мерзкий характер своего партнера. И когда этот момента наступит, вы найдете себе достойного человека. Не меня, я на эту роль гожусь еще меньше Воропаева. Мои мысли относительно вас никогда не были ни нежными, ни приемлемыми, ни добрыми. Любовь, которая призвана рождать только лучшее, испортилась во мне, как оставленное на жаре молоко. Да, все равно можно пить, но это уже не то, что нужно. Даже близко не то. Если бы вы знали, какие мысли были в моем сознании, чего я хотел и что ради своих желаний готов был совершить, вы бы бежали от меня без оглядки. А еще лучше, вы бы натравили на меня вашего супруга, и тогда мне бы точно не поздоровилось. Я никогда не боялся Воропаева. Никогда, до того момента, пока не увидел его рядом с вами, не увидел, как все его мысли и желания сосредоточены на вас, как он не может думать ни о чем ином, кроме как обладать вами. Я знаю, о чем говорю, Катерина Валерьевна, то, что снедает вашего Сашеньку это не любовь. Это одержимость. Я знаю это точно, я видел это каждый день в зеркале, когда думал о вас. Каждый день. И еще не знаю, сколько это будет повторяться. Я буквально сгораю в этих мыслях. Сгораю медленно, бесповоротно, навсегда. Я думаю, что вас в этом письме больше всего удивляет мой стиль обращения. С чего вдруг я перешел на “Вы” раз уж наше общение стало куда как ближе и мы больше не придерживались этих условностей. Поясню. Я провожу между нами эту линию для себя, провожу ее, чтобы никогда не пересечь ее снова. Я был слишком близок к той части меня, которая испугала меня самого до дрожи. Я не могу позволить, чтобы это произошло снова. Увы, но заканчивая этот опус, я не ощущаю, что мне легче. Но теперь я знаю, что не легче и вам, и от этого мне становится… лучше? Да. Наверное, мне становится лучше, ведь я знаю вас, вы будете перечитывать эти строки и думать, думать, думать. Где же вы свернули не туда, где ошиблись в наших отношениях. Я успокою вас, вы не совершили ни единой ошибки. Ни единой, Катерина Валерьевна, вся вина исключительно на мне. Живите счастливо. Живите долго. И в следующий раз, когда увидите меня, сделайте вид, что вы меня не знаете, кто знает, вдруг от этого мне станет легче? Она и правда перечитывала эти слова снова и снова, пыталась собрать воедино всю картину, старалась понять, как она могла пропустить, что Роман смотрит на нее иначе! Ведь Кристина пыталась ей сказать об этом! Господи, какой слепой она была… какой же слепой! Кристина сказала, что она, Катерина, должна была пережить это за сегодня. Просто взять и пережить, размолов это странное чувство страха и непонимания глубоко внутри себя, потому, что если Александр узнает об этом письме. О его содержании. Он непременно, просто непременно найдет Малиновского, куда бы тот не укатил, и там медленно расчленит его на кусочки, почему-то обязательно ржавым ножом. Относительно ржавого ножа Катерина, конечно, сомневалась, а вот то, что он мог и правда поехать, найти Романа и что-то с ним сотворить… Но утаивать от Александра эту информацию она не могла. Они договорились о честности, откровенности, понимании. Если она сейчас соврет ему. Да, ведь умолчать о чем-то, это все равно равносильно вранью! Она не станет к нему ближе, она не снискает, таким образом, больше его доверия, а Катерина так этого хотела. Боже, она знала, что у нее с супругом до сих пор были тайны, он все еще не открылся ей полностью, молчал о многом, практически ничего не говоря о своем детстве. И если сейчас Катя позволит себе такую слабость и промолчит… нет, она была не намерена этого делать. Сейчас она не страдала над чувствами Романа, хотя и винила себя отчасти, ведь, возможно, в какой-то момент она подарила зеленый свет. Но ничего не приходило ей в голову. И она думала, думала, думала об одном, о том, как не просто показать это письмо Александру, но и удержать его от необдуманного шага. Катерина вздохнула, наполняя чашку в очередной раз ароматным чаем, и делая обжимающий глоток. Теперь Катя была точно уверена, что в течение этого месяца она просто обязана была закончить со всеми делами и окончательно передать бразды правления Андрею. До родов она могла занять себя помощью Юлиане, чтобы потом ей можно было с легкостью вернуться в относительно накатанное место. Некстати вспомнился расстроенный старший Жданов, который ожидал, что после рождения детей Катерина все-таки решит вернуться в компанию. Теперь ей точно предстояло отказать ему. Если раньше она думала, даже супругу признавалась в том, что испытывает легкую неуверенность, то сейчас жизнь выбирала за нее. Да, если бы у Кати была возможность выбирать, она бы не хотела, чтобы ее к этому подталкивали, таким образом, но иначе это было невозможно, просто невозможно. Она потерла лицо руками, ощущая какими горячими стали ее пальцы. И вздрогнула, когда в кабинет вошла Кристина. - Я умоляю тебя, только не говори мне, что ты рыдала, - она распахнула глаза, в голосе ее читалась легкая паника, - это точно не полезно для микро-Воропаевых! - Совсем немного, - не стала обманывать ее Катерина, - и это не вредно, если я могу контролировать себя, а я могу, - она коснулась щек снова, но они были сухими. Возможно, тушь потекла, но этого тоже не могло быть, ведь она водостойкая, - как Андрей? - она знала, что Жданов был в раздрае, и ей казалось, что он непременно должен был быть в курсе этого письма, но Кристина развеяла ее предположения. - Нормально, но его расстроило то, что Роман без него укатил. Они же вечно как нитка с иголкой, а тут такая подстава, - она развела руками, присаживаясь напротив, - у него такое ощущение, словно его бросили, словно теперь у него все не будет так хорошо получаться. - Ему не хватает поддержки? - Катерина свела брови к переносице, складывая письмо несколько раз и опуская его в карман, - никогда бы не подумала, что он может быть таким неуверенным. - Ты просто никогда к нему не приглядывалась с такой стороны, - пожала плечами Кристина. - Мы все на самом деле носим на себе туеву кучу комплексов, Андрей уж точно не исключение, а скорее правило. Но это не значит, что он сейчас раскиснет и все. Он крепкий, хоть и вредный, завтра уже будет в строю. А ты как? - А я уже в строю, - Катерина прикрыла глаза, - просто я все еще думаю. - Ты постоянно думаешь, - заметила старшая Воропаева. - Да, - согласилась Катя, - но впервые за долгое время от этого у меня так болит голова.

* * *

Александр держал Катерину в своих объятиях так нежно и ласково, что она буквально таяла. Ей так хотелось расслабиться, полностью перестать думать о чем-то ином, кроме этих рук, но она не могла. Буквально каждой клеточкой своего тела она ощущала, что Воропаев думал. Раздумывал над тем самым письмом, которое она позволила ему прочесть. И то, что он думал в тишине. Молча. Буквально сковывало ее душу страхом, ведь кто его знает, что он в итоге мог себе придумать. - Саш, ты пообещай мне, что ты ему ничего не сделаешь, - она произнесла это тихо, едва слышным шепотом, потираясь о его грудь щекой, - пожалуйста, Саш. - Ты что, думаешь, что я сумасшедший? - он поцеловал ее в волосы, и голос его был такой ласковый, такой успокаивающий, что ей хотелось кричать и плакать одновременно. - Нет… я просто… - она не называла это в своем сознании именно безумием, но… несдержанность, излишняя эмоциональность, ведь все это и правда могло быть свойственно Воропаеву, который перешагивал ту полосу холодного гнева, которая была краем его недюжинного терпения. - Катя, - он снова коснулся губами ее волос, - я люблю тебя, и то, что я прочел, только подтверждает мое предположение, ты всегда будешь желанна для других мужчин. Но я видел это и знал это тогда, когда решил, что ты должна быть моя, понимаешь? Я не злюсь на то, что Малиновский влюбился, меня не волнует, что он признался, меня беспокоит то, что он сознался в том, что собирался что-то с тобой сделать. Вот это я не могу оставить просто так. С этим мне нужно разобраться. Но это не значит, что я собираюсь его пытать или ломать в его теле кости, - Александр приподнял лицо Катерины за подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза, - я не могу сделать что-то подобное, даже если все внутри меня буквально кричит об этом. Ты носишь наших детей, я хочу быть отцом, хочу видеть каждый миг, как они растут, становятся взрослыми, спорят с нами. А для этого я не должен создавать ситуаций, в которых я могу оказаться за решеткой даже чисто теоретически. - Я говорила тебе, что я люблю тебя? - уточнила Катя, заглядывая в глаза темного шоколада. Воропаев улыбнулся, потерся своим носом о ее. - Говорила, но мне никогда не будет этого достаточно, поэтому ты можешь повторить это еще раз, я буду очень счастлив. Она потянулась к его губам, накрывая их своими, целуя, стараясь в этом поцелуе передать всю свою любовь, все самое сильное и самое яркое, что было в ее душе, все то, для чего ей попросту не хватало слов. - Я так люблю тебя, - выдохнула она, когда поцелуй закончился, - люблю тебя так сильно, что мне кажется, я уместить это в себе не способна. - Ты не переживай, - рассмеялся мужчина, - скоро ты родишь малышей, и тогда ты точно разберешься, куда девать свою любовь, веришь? - Конечно, - она накрыла его ладонь, которая поглаживала ее живот, - верю с огромной охотой. - Хочешь на выходных поехать к родителям? - он снова поцеловал ее в губы, и она немного удивленно отогнулась назад, чтобы лучше видеть его выражение лица. - Ты пытаешься таким образом отвлечь меня от случившегося? - Отчасти, - Воропаев потерся своим носом о ее, - просто мне нужно будет попросить тебя об ответной услуге, поэтому ты можешь расценивать мою доброту как подкуп. - Ты можешь меня попросить о чем угодно без подкупа, - Катерина стала серьезной, приподнимаясь так, чтобы смотреть в глаза супругу, - что-то не так? - Все так, - Александр слабо улыбнулся, - просто Тала собирается знакомить своих родителей с семьей Кристины, и я бы хотел просить, чтобы ты присутствовала. - Конечно! - Катя довольно улыбнулась, сверкая зубами, - с огромным удовольствием! А… - она сглотнула, ощущая, как место радости заменяет легкий холодок в груди, - а Кира тоже… - Нет, - тут же покачал головой Александр, - с Кирой пока знакомить родителей Тала не торопится. Она, конечно, чувствует себя куда лучше, но говорит, что такие встречи пока еще для нее слишком. - Я хочу, чтобы ты знал, - эти слова давались Катерине не с той легкостью, с которой ей бы хотелось, но она все равно старательно их произносила, - если ты хочешь пригласить Киру к нам домой, то я буду рада… - Спасибо, - он снова прервал ее, целуя, - я крайне ценю то, что ты стараешься, но пока она не будет полностью чувствовать себя хорошо, она и на шаг не подойдет к тебе и нашим детям. Я люблю ее, - продолжил Александр, играя с Катиными волосами, - она моя сестра, несмотря ни на что, но сейчас ты мой приоритет. Я уважаю то, что Кира делает шаги к восстановлению, я буду помогать ей, если потребуется, но пока я вижу, что еще рановато “воссоединять” семью. - Тебе от этого больно? - она погладила его грудь, медленно, осторожно, она знала, что неверное слово может снова заставить его от нее спрятаться. За привычной улыбкой, за едкостью сарказма, за надменностью в голосе. Она не могла этого позволить, не могла и не собиралась. - Мне больно от того, что я так поздно признал то, что Кире действительно нужна помощь, и от того, что раньше мне было проще потакать ее желаниям, вместо того, чтобы по-настоящему позаботиться о ней, - он вздохнул, - и дело было не только в том, что я подпитывал ее разлад, но еще и в том, что я кормил свой собственный страх. Мысль о том, что мне нужно было бы отдать сестру на лечение, была невыносима, - он улыбнулся, но улыбка вышла грустной и напряженной, - сейчас я вижу свои ошибки, но вины это с меня не снимает. - Ты ни в чем не виноват, - покачала головой Катерина, - ты… ты был и есть хорошим братом, ты делал то, что делал бы каждый на твоем месте, ты защищал ее. Ты готов был защищать ее даже… - она сглотнула, - даже ценой собственной жизни, это… - Был готов, - не отрицал Александр, - но когда это коснулось тебя, когда я понял, к чему это может привести… нет, Катя, я чуть своими собственными руками не загубил самое драгоценное, что было подарено мне за непонятно какие заслуги. - И что же это? - Ты, - его пальцы прочертили контур ее лица, - ты лучшее, что происходило со мной, ты то, чего я никогда не мог пожелать, я люблю тебя, лягушка, ты моя. И Малиновский был прав, я одержим тобой, одержим настолько, что я никому не позволю подойти к тебе, коснуться. Ты только моя, и это сумасшествие одолевает меня все сильнее, но я, в отличие от него, готов называть это любовью. - Я знаю, что ты никогда не обидишь меня, - сказала Катерина с уверенностью, и от этих слов ей стало невероятно хорошо. - Никогда, - кивнул он, - и больше никто не обидит, уж я прослежу за этим. - Да, - согласилась она, - для этого у нас будет целая жизнь.