Часть 3
28 января 2022 г., 15:00
Проживание с ведьмой, к удивлению Чанбина, оказывается гораздо менее странным, чем он ожидал. Он привыкает к дому и к коллекции его странностей: к ящику из-под яблок с изрезанными рунами корнями, которые лежат в углу комнаты Минхо, где Чанбин спит на полу; к перьям ворон, свисающим над окном на толстой бечёвке, отбрасывая тени на пол, когда раскачиваются, как повешенные; к старомодному саду, окружённому какой-то невидимой линией, которую провёл Минхо. Чанбин проходит вдоль этой линии по кругу через несколько дней после того, как решает остаться, удивляясь тому, как растительность сразу за ней, кажется, существует в совершенно другое время года. Сама линия отмечена прерывистым появлением длинных сучковатых ветвей, воткнутых в почву, на каждой из которых, по мнению Чанбина, висят испачканные фаланги пальцев и птичьи лапы. Однажды он пытается прикоснуться к одной из них, чтобы посмотреть, действительно ли красновато-коричневая засохшая краска на ней — то, что он думает, но голос из дома останавливает его.
— Не надо, — кричит Минхо с порога. — Добром это не кончится.
— Что это со мной сделает?
— На самом деле, ничего. Но это деликатное заклинание, и я не люблю выводить его из строя. Кто знает, что оно может впустить.
После этого Чанбин довольно быстро убирает руку. В конце концов, последнее, чего он хочет, — это чтобы заклинание не сработало. Существо из шахт всё ещё там, по словам Минхо, кружит и подстерегает.
— Во-первых, почему оно было там, внизу? — спрашивает его Чанбин за ужином. Минхо приготовил тушёное мясо, которое он не может точно идентифицировать, хотя оно вкусное, и Чанбина учили никогда не оскорблять тех, кто достаточно любезен, чтобы приготовить для вас еду. — В шахтах, я имею в виду.
— Там много чего есть, — уклончиво отвечает Минхо, собирая сок от тушеного мяса толстым ломтем хлеба. — Они были там и до нас.
— Это значит… копание шахт просто… выпускает их?
Минхо тяжело вздыхает, несколько неохотно опуская хлеб обратно в миску.
— Я полагаю, ты можешь думать об этом и так. Я же думаю, дело скорее в том, что мы дали им повод и способ выйти, — он ёрзает на стуле, выглядя наиболее встревоженным, чем когда-либо видел Чанбин. — Я не знаю, помнишь ли ты других шахтеров, кроме своего отца, но… на пике своего развития шахты были… не самым приятным местом. Люди страдали там, внизу, в темноте, истекая потом в угольной пыли. Дети тоже чаще да, чем нет. Их тащили вниз, как только они становились достаточно взрослыми, чтобы держать фонарь.
Его взгляд становится отстраненным, пока Чанбин наблюдает, и ему на мгновение приходит в голову, что Минхо рассказывает об этом почти так, как если бы он был там.
— Это особый вид страха, — мягко продолжает Минхо, — оказаться неспособным увидеть небо, неспособным… найти свежий воздух или что-то растущее, живое, и это место… оно было густо пропитано им. А когда мужчины в таком отчаянии… за них легко может что-то зацепиться.
— Шахтеры вытащили этих существ? — медленно спрашивает Чанбин, и внимание Минхо возвращается к нему с почти пугающей скоростью, сверкающие глаза приковывают его к креслу.
— Не думаю, что нарочно. Во всяком случае, по большей части, — он одаривает Чанбина слабой улыбкой. — Земля никогда не должна была быть потревожена в своём первоначальном виде, особенно так глубоко, как это сделали мы. Мы взяли слишком много, и теперь оно вернет то, что ему причитается.
— Надеюсь, не меня, — слабо говорит Чанбин, и Минхо смеётся.
— Нет, не тебя. По крайней мере, если я смогу что-то с этим сделать.
Не в первый раз Чанбин задаётся этим вопросом. О том, почему странная лесная ведьма, обозначенная горожанами как что-то небезопасное, что-то иное, позволила ему спрятаться здесь от существа, которое за ним охотится. В конце концов, Минхо его не знает. Он ничем ему не обязан.
Он не спрашивает. Это кажется почти чересчур бесцеремонным.
— Я иду спать, — тихо говорит он. — Хочешь умыться первым?
— Если ты не возражаешь.
Отнеся их тарелки на кухню, Чанбин оставляет Минхо, и тот погружается в своё странное, задумчивое молчание. Его взгляд снова стал отстранённым, когда Чанбин возвращается, чтобы взять свой стакан, но он не может заставить себя спросить, что именно тот видит.
У него такое чувство, что в глубине души он не хочет этого знать.
***
Чанбин почти не спит этой ночью; что-то будоражит его в самой тёмной его части, заставляя его дрожать так сильно, что он встряхивается, чтобы проснуться. Он не единственный — когда его глаза привыкают, Чанбин видит Минхо, сидящего в постели, резкая линия его носа вырисовывается в отблесках лунного света. Глаза слабо блестят, ловя тусклый свет, когда он слегка поворачивается, будто пытаясь определить какой-то далёкий звук, который Чанбин не может услышать. — Что это? — шёпотом спрашивает Чанбин, и Минхо снова наклоняет голову. — Оставайся здесь, — говорит он, и, несмотря на почти безмолвность слов, Чанбин замирает на месте, будто это был выкрикнутый приказ. Он наблюдает, как Минхо ступает по полу и выходит в сад, исчезая из его поля зрения, комната кажется пустой без него, темнота как-то гуще без блеска его глаз. Некоторое время существует только тишина. — Минхо? — тихо зовет Чанбин, когда ведьма не возвращается. — Минхо, ты здесь? За окном что-то шуршит, и Чанбин не задумываясь вдыхает, ожидая запаха, который никогда не появится. «Оно не сможет проникнуть сквозь заклинание, — говорит он себе. — Оно не сможет добраться до тебя здесь.» Эта мысль придаёт ему смелости, и он медленно поднимается на ноги. Земля в саду, несмотря на то, что сохранила остатки дневного тепла, охлаждается сыростью травы; она прилипает к босым ногам и лодыжкам Чанбина, когда он ищет Минхо в темноте. Бледный и серебристый серп луны освещает дорожку между рядами овощей и трав, и Чанбину кажется, что он видит там едва заметные отпечатки следов. Надеясь, что они принадлежат Минхо, он следует за ними вглубь сада. Он находит ведьму прямо на краю барьера, отделяющего их от внешнего мира, стоящего, как статуя, в лунном свете. В его неподвижности есть что-то странно дикое, думает Чанбин; зверь, пойманный взглядом чего-то, что может охотиться на него. На краткий, странный миг Чанбину даже кажется, что он видит рога, поднимающиеся из головы Минхо, высокие и разветвляющиеся в ночи; в сочетании с пристальностью его взгляда в ночь и осторожной, контролируемой статичностью, он излучает силу, подобной которой Чанбин никогда не видел. Что-то внутри него хочет упасть на колени перед ней, перед этой странной, неукротимой красотой, позволить ей омыть его и заставить виноградные лозы расцвести сквозь его плоть и кости. Минхо, стоящий там, — это что-то дикое. Чанбин моргает и видит только ветви деревьев там, где были рога, и ничего, кроме человека, освещённого лунным светом. — Я же сказал тебе оставаться внутри, — тихо говорит Минхо, поворачиваясь к нему лицом. — Здесь небезопасно. — Оно было там? — Да. Оно знает, что ты здесь. Чанбин пошатывается на месте, покрываясь холодным потом. Это почти удивляет его; он до сих пор не осознавал, насколько боится этого существа, особенно когда всё ещё точно не знает, чего оно хочет. — Что нам делать? — Спать, — говорит ему Минхо. — Оно вернётся. Но не сегодня. Он обхватывает пальцами запястье Чанбина, проходя мимо него, и тянет обратно к дому; от прикосновения волосы у него на затылке встают дыбом, и Чанбин уверен, что тогда он не вообразил себе то, что видел в тот момент в лунном свете. Когда он понял, что Минхо — ведьма, то подумал, что он просто человек, обладающий некоторой способностью призывать духов, просить их одолжить ему необычные силы в обмен на отказ от веры, которая так тяжело нависала над такими городами, как этот. Но он ошибался. Минхо больше, чем человек. Иной. Когда-то он был человеком, но больше нет. Но Чанбин не отстраняется.***
Чанбин чувствует себя немного потерянным рядом с Минхо в первые дни после той ночи; до появления оленьих рогов, страха и лунного света он думал, что знает, где в их отношениях находится с Минхо. Что даже если бы они были разными, то достигли точки понимания друг друга, ровно настолько, чтобы он мог оставаться здесь, пока не будет в безопасности. Теперь он понимает, что был неправ. Минхо слишком странный, дикий и непохожий, чтобы Чанбин мог когда-либо его понять. На самом деле, самое большее, что он может сделать, — это стараться не отставать и надеяться, что Минхо время от времени не перестанет что-то объяснять. Его это вполне устраивает. И в конце концов, когда воспоминание о Минхо, стоявшем у барьера той ночью, тускнеет, а ужасное присутствие преследователя Чанбина, кажется, несколько рассеивается, они оба впадают в нечто вроде рутины: Минхо будит Чанбина сразу после рассвета, и они вдвоем едят простую еду, прежде чем отправиться в сад. Ведьма тщательно инструктирует Чанбина об уходе за каждым из растений, о том, как сильно они любят воду и как жаждут солнечного света или тени; как замечает Чанбин, тот касается каждого из растений очень нежно, легко лаская их цветки или распускающиеся листья. Они всегда, кажется, ищут его, тянутся своими стеблями к кончикам его пальцев, как кошки, когда думают, что Чанбин не смотрит. Не раз Чанбин специально отводил взгляд, чтобы просто понаблюдать за Минхо краем глаза. Он больше не замечает той странной силы, которую видел той ночью, но он достаточно хорошо изучает манеры Минхо и резкую, как гранёное стекло, красоту его черт, чтобы они могли быть его собственными. Со временем Чанбин узнаёт, что те же растения, которые относятся к Минхо как к надежному другу, составляют большую часть того, что они едят; он действительно держит цыплят в задней части дома, роясь в траве и грязи в поисках червей, но, похоже, они в основном предназначены для несения яиц и общения, чем для мяса. Однако однажды Минхо убивает одну из них, тихо сообщая, что она постарела. Он заботливо разговаривает с ней, когда заносит её в дом, и курица устраивается у него на руках, будто знает, что её ждёт, и пребывает в покое. — Спасибо, — вежливо говорит Минхо курице, одним чистым движением сворачивая ей шею, и Чанбин почти чувствует желание отступить, когда тот готовит тушу; процесс кажется каким-то более сознательным, чем когда он наблюдал, как мясник проделывает те же движения, Минхо выполняет каждый шаг с точностью и осторожностью. Это похоже на похороны, думает Чанбин, подготовку тела старого друга, будто бальзамирование его для могилы. За утончённой жестокостью этого поступка кроется своего рода уважение; ритуал за тем, как Минхо резко выкручивает крылья, чтобы освободить сухожилия от грудины. Это один из многих небольших сюрпризов от Минхо, к которым, Чанбин думает, он, возможно, никогда не привыкнет. На самом деле их много; такие мелочи, как то, как Чанбин наблюдает, как он осторожно надрезает кончики своих пальцев серебряным ножом, чтобы обновить обереги, размазывая кровь по меткам; как однажды приходит домой с мешком костей, сидит за кухонным столом и тщательно вырезает руны на их поверхности, пронзительно взглянув на Чанбина, когда тот пытается спросить, что именно он делает. Небольшие, странные вещи Минхо делает как ведьма, а не как мужчина. Но, конечно, Чанбин обнаруживает, что не все сюрпризы Минхо так далеки для его понимания, как руны, кости и колдовство. В первый раз Чанбин слышит, как Минхо говорит на языке своей матери, когда они вдвоём сидят на заднем крыльце: Чанбин пытается показать Минхо, как вырезать птицу, а Минхо демонстративно делает что-то ещё, и Чанбин собирается сдаться и уйти в другой конец сада, где ведьма не может так сильно раздражать его. Но Минхо начинает петь, очень тихо, во время работы, ритмичную и повторяющуюся мелодию, которая гудит где-то под кожей Чанбина; и каким-то образом это вызывает какое-то отдаленное воспоминание в его сознании. Как будто он уже слышал эту песню раньше, даже если слова написаны на языке, на котором его собственная мать давно перестала говорить. Горожане так странно смотрели на Чанбина и его семью, когда они говорили на нём, и он помнит, как его отец старательно учил его английским словам, которые сам выучил в шахтах, чтобы ему не пришлось проходить через то же самое. Минхо, должно быть, ловит пристальный взгляд Чанбина, потому что слегка наклоняет голову, как ворона; песня замирает в его горле, когда он это делает, и Чанбин жалеет об этом. — Ты её знаешь? — спрашивает Минхо, но он говорит не на том певучем с южным акцентом английском, к которому привык Чанбин. — Я- да, — бормочет Чанбин. — Думаю, да. — Ты можешь говорить со мной по-корейски, — говорит ему Минхо, и, хотя Чанбин понимает слова, он больше не знает, каковы они на вкус на его языке. Прошло слишком много времени, чтобы он мог вспомнить. — Не могу, — отвечает Чанбин и морщится, когда слово выходит грубым, коротким и жестоким. — Прости. Я просто… мои родители заставили меня перестать говорить на нём. Я многое забыл. Это… Я даже не знал, что всё ещё могу что-то понять. — Ты бы предпочел, чтобы я говорил по-английски? — спрашивает Минхо, и вопрос звучит почти… ласково. Будто он искренне сожалеет о том, что так расстроил Чанбина. — Я… я не знаю. Наступает тишина, нарушаемая только мягким пением птиц и скрежетом ножа Чанбина по искореженному куску дерева. — Людям тоже никогда не нравилось, что моя семья говорит на нашем родном языке, — в конце концов говорит Минхо, кладя свою руку поверх руки Чанбина, чтобы остановить его работу; его кожа тёплая, кончики пальцев грубые и мозолистые, и Чанбин думает, что прикосновение на мгновение околдовывает его, сковывая его руки на месте. — Они думали, что это колдовство. Что мы с каждым словом произносили заклинания. Моя мать всё равно говорила так. Она не хотела, чтобы я забыл, откуда мы родом, — он делает паузу, осторожную и взвешивающую. — Но это было небезопасно. — Да, — тихо соглашается Чанбин, глядя на руку Минхо, лежащую поверх его собственной. — Там — не было. Между ними снова воцаряется тишина, и из леса доносится пение птиц. — Как они с тобой обращаются? — спрашивает Минхо, убирая руку, чтобы взять нож, произнося слова, которые снова напоминают Чанбину голос его матери. — Внизу, в городе. — Достаточно хорошо. Мясник хочет, чтобы я женился на его дочери. — Но? — Чанбин колеблется, неуверенный, хочет ли отвечать. Каким-то образом, произнося всё это вслух, он чувствует… обязательство. Будто он никогда не сможет взять свои слова обратно, как только они будут произнесены. — Чанбин? — напоминает о себе Минхо, и что-то в том, как Минхо произносит его имя, освобождает слова у него в горле. — Но я не могу, — тяжело произносит он, закрывая глаза, чтобы не видеть, как Минхо смотрит на него. — Я не считаю себя одним из них. Не достаточно. — Это относится к нам обоим, — тихо говорит Минхо, и, когда Чанбин открывает глаза, ведьма возвращается к своему строганию, словно они никогда не разговаривали, и в наступившей тишине он снова начинает петь ту же песню на языке, который Чанбин едва знает. И странно, но на заднем крыльце дома ведьмы, преследуемый зверем без имени и облика, Чанбин чувствует себя как дома больше, чем когда-либо. Это странное чувство, учитывая то, как Минхо выглядел той ночью, как ветви превращались в огромные, ужасающие рога, когда он смотрел в тёмный лес, и странное электричество пробегало по коже Чанбина от его прикосновений. Он никогда не думал, что сад ведьмы может оказаться таким же родным, как сад его матери. Это больше, чем просто язык, думает он, Минхо предлагает ему безопасность так, как никто уже очень давно. Даже если опасность больше, чем любая из тех, в которые он когда-либо попадал. Даже если в глубине души Чанбин знает, что он попал в ловушку, в которой никогда не был с детства. Но, когда Минхо так мягко поёт старую народную песню, которая ассоциируется у него с солнечными днями и чистым бельём, развевающимся на ветру, Чанбин совсем не чувствует себя в клетке.
