protect me from the dark outside (despite what hides within)

Периодически, по мере того как проходят дни и он всё больше погружается в странную маленькую жизнь, которую предлагает ему Минхо, Чанбин задаётся вопросом, должен ли он переживать о том, как мало всё это начинает его беспокоить. Каким нормальным это кажется. В конце концов, Джон и другие горожане боятся Минхо, ведьмы из леса, и говорят о яде и тёмной магии, творимой на языке чужих земель. Реально, Чанбин должен делать то же самое. Но Минхо его не пугает. Едва ли. Он предполагает, что отчасти это связано с разговором, который они вели на заднем крыльце, с тем, как Минхо теперь иногда говорит с ним по слогам, которые Чанбин больше не может произнести. В такие моменты Чанбин чувствует, что он и Минхо могут быть похожи. Однако есть некоторые вещи, которые после всего этого времени он всё ещё находит довольно нервирующими: особенности речи или поведения Минхо, служащие напоминанием Чанбину, что они двое всё такие же разные, как он понял той ночью в саду. Во-первых, думает он, это то, как он говорит о шахтах. Помимо того первого разговора, очевидно, что Минхо избегает этой темы. Сначала Чанбину казалось, что он его понимает; это было ужасное место, и многие люди потеряли семьи и друзей в его недрах. И теперь, когда Чанбин знает, что там таятся существа, которые двигаются, охотятся и хотят, он боится их ещё больше. Но Минхо говорит о туннелях как о чём-то живом. Будто сами стены были пастью и глотками, поглощающими людей целиком, затягивая их всё ниже и ниже, пока поиск выхода не станет безнадежным. Иногда он говорит о них так, словно его самого поглотили. Словно он прошёл по бесконечным шахтам, познал их самые мрачные глубины. Словно он никогда не уходил и всё ещё ходит по ним. Чанбин совсем не знает, что с этим делать, с тем, как неизменный огонёк, танцующий в глазах Минхо, тускнеет при упоминании об этих туннелях. Он старается избегать разговоров об этом ради них обоих. Во-вторых, то, как он иногда смотрит на Чанбина; несколько раз в день краем глаза Чанбин замечает, как Минхо пялится на него. Он никак не может до конца разгадать скрывающееся за этим выражение, но иногда чувствует его тяжесть ещё до того, как обернётся. — У меня что-то с лицом? — однажды спрашивает он, а Минхо просто смеётся, странно и игриво, как всегда. — Серьёзно. На что ты смотришь? — На тебя, — в конце концов отвечает Минхо, говоря по-корейски, как часто делает, когда пытается подразнить или немного сбить Чанбина с толку. — Почему? — А мне нужна причина? — Я бы предпочел, чтобы она у тебя была. Минхо наклоняется немного ближе и улыбается, лукаво и дразняще. — Знаешь, не всё в этом мире происходит так, как ты хочешь. Я думал, что ты уже это понял. — Конечно, я это знаю, я… Перестань смеяться! Как и было приказано, Минхо поджимает губы, безуспешно пытаясь скрыть улыбку. — Прости, — говорит он. — Честно говоря, я смотрю на тебя, потому что хочу, — Чанбин не знает, что ему с этим делать; его молчание, должно быть, достаточно однозначно, потому что Минхо вздыхает, опираясь на свои садовые вилы. — У меня не так много гостей, — признается он. — Человеческая компания — это… что-то новенькое. — Разве ты ещё не привык? — спрашивает Чанбин. — Я здесь уже несколько недель. — Мм, — напевает Минхо. — Не очень, — он снова улыбается, насыщенно и медленно, словно пышная зелень кудзу, обволакивающая деревья. — Возможно, ты просто особенно приятная компания. И что-то в его тоне почти заставляет Чанбина вспыхнуть. Он не уверен, комплимент ли это или дразнящий намёк в его словах, но он вонзает лопату в землю и отворачивается, не в силах смотреть на эту улыбку, боясь покраснеть. — Я принесу нам воды, — бормочет он, и ему кажется, что он ощущает, как улыбка Минхо преследует его до самого дома. Олений череп над камином, похоже, наблюдает за ним, пока он топает по дому, пустые глазницы впиваются в его кожу, и Чанбин не может не огрызнуться на него, проходя мимо. — А ты на что пялишься? — спрашивает он, и ощущение, что сам дом смеётся над ним, цепляясь за него, даже когда он открывает кран, чтобы смыть пот и дневную жару. Взгляд Минхо тоже задерживается, яркий, тёплый и любопытный; он ощущается на его коже почти как мед или как мягкое душистое мыло, которое его мать когда-то покупала в качестве угощения. Оно легко пузырилось в воде, оседая шёлком на коже Чанбина, и ещё долго после того, как само мыло исчезало, он прижимал к носу бумагу, в которую оно было завернуто, чтобы уловить остатки запаха. Аромат роз, вспоминает он, и жасмина. Богатый, пьянящий и дикий. Отбросив эти мысли в сторону, он последний раз брызгает водой на лицо, прежде чем наполнить два стакана и выйти на солнечный свет. В конце концов, среди всей этой зелени сделать предстоит ещё многое. Похоже, даже ведьмы время от времени нуждаются в небольшой помощи.

***

На следующий день Минхо оставляет Чанбина одного. — Мне не нравится, что его здесь больше нет, — говорит он Чанбину, и ему не нужно догадываться, что имеет в виду Минхо. Странное, зловещее присутствие за пределами сада подозрительно отсутствовало уже некоторое время, и Чанбин может сказать, что Минхо не ожидал того, что оно исчезнет. — Я собираюсь найти его. Будет лучше, если ты со мной не пойдешь. Чанбин кивает. Это он с радостью. Даже несмотря на странности этого места, он решил, что чувствует себя здесь в безопасности. Минхо, скорее всего, тоже будет куда безопаснее без него; в конце концов, он — то, что ищет существо из шахт. — Я разберусь с ужином, — говорит он на прощание и чувствует, как взгляд Минхо провожает его в дом, как это часто бывает, яркий, острый и пристальный, приклеенный к его спине. Он не совсем уверен, нравится ли ему дом без Минхо в нём. Пока он здесь, Чанбину кажется, что в этом есть какое-то странное очарование: мёртвые вещи и пьянящий аромат трав кажутся почти причудливыми в сочетании с сияющими глазами Минхо и странным смехом. Без него они просто безвольно висят. Тихо, будто ожидая, когда жизнь вернётся в них, чтобы они могли поглотить Чанбина целиком. Похоже, Минхо оказывает такое влияние на большинство вещей. Когда он рядом, Чанбин почти не боится того, что охотится за ним. Словно страх и Минхо просто не могут сосуществовать в одном пространстве. Изо всех сил стараясь избавиться от ощущения, что черепа в углу за ним наблюдают, Чанбин пытается прибраться на кухне. Это меньшее, что он может сделать, раз Минхо достаточно добр, позволяя ему остаться так надолго. Даже если он вполне ясно дал понять, что ему нравится компания, Чанбин знает, что присутствие постороннего человека в личном пространстве иногда может быть обременительным. Он уже наполовину закончил оттирать пятна крови со столешницы, когда услышал, как кто-то зовет его по имени. — Чанбин! — кричат с улицы. — Чанбин, ты здесь? Это Сайлас, понимает он, выглядывая из окна в сад. Скучный, дёрганый пастор, который проводит службу по воскресеньям, читая свои проповеди, будто это строки, написанные им на школьной доске. «Неудивительно, что я не узнал его голос, — думает Чанбин. — Я никогда раньше не слышал, чтобы он говорил громче бубнежа.» Чанбину никогда особенно не нравился пастор Сайлас. Он полагает, что Сайлас тоже не сильно-то его любил. Или его родителей. — Чанбин? Слышал, что ты здесь. Чанбин медленно кладет тряпку, которой протирал, и выходит на улицу. Пастор стоит за барьером и смотрит на дом серьёзными серыми глазами. Он смотрит не в ту сторону, грубо уставившись на спальню Минхо, а не на кухню, и Чанбин тихо подходит к нему сбоку. — Сайлас, — медленно произносит он, как только пробирается сквозь зелень достаточно близко к барьеру, и пастор поворачивается к нему лицом в своей обычной дерганой манере, глаза расширены от удивления. Они немного слезятся, создавая странное впечатление, что он вот-вот разрыдается, хотя выражение его лица серьезное и почти… безжизненное. — Чанбин, — говорит он; его акцент придает имени странный оттенок, подчеркивая всю неправильность, которую Чанбин бы не заметил, если бы не дни, проведённые с Минхо. — Значит, ты все-таки живёшь здесь. — Да, — спокойно подтверждает Чанбин. — Как ты узнал, что я здесь? Сайлас пожимает плечами; на самом деле это больше похоже на два полупожатия, движение обрывистое и возобновленное на полпути, когда он дёргается. — Люди на рынке давно тебя не видели. Дом был пуст, когда мы с Абелем поднялись проверить. Помощник мясника сказал мне, что ты спрашивал о лесной ведьме. Несложно было догадаться. Чанбин медленно кивает. В этом есть смысл, почти. Несколько удивительно, что пастор Сайлас сам пришёл за ним, особенно учитывая его послужной список по посещению церкви, но он полагает, что давление со стороны общества заставляет многих мужчин делать то, чего они в противном случае не делали бы. — Ну, я в порядке, — говорит он Сайласу. — Так что ты можешь вернуться в город, если это тебя устраивает. — Не собираешься пригласить меня войти? — Не мое дело — приглашать людей в дом, который мне не принадлежит, — отвечает ему Чанбин, и Сайлас лишь долго смотрит на него. Необычно сосредоточено, учитывая то, как обычно выглядит Сайлас; его серые глаза, как правило, просто смотрят сквозь людей, словно их там нет, поэтому то, что Сайлас действительно смотрит на него, очень даже нервирует. — Ведьма поймала тебя в ловушку? — спрашивает он после долгого молчания, нарушаемого лишь слабым шелестом виноградных лоз. — Ты не можешь выйти? — Мог бы, если бы захотел, — спокойно отвечает ему Чанбин. — Просто у меня есть несколько вещей, о которых нужно позаботиться. — Больше стоит беспокоиться о том, где ты находишься, — парирует Сайлас, не теряя ни секунды. — Я не хотел думать, что ты сбился с пути, Чанбин, но я знаю, что голос дьявола может быть громче, чем голос Господа. — Ты думаешь, Минхо пытается продать меня сатане? Вот почему город послал тебя? Ради спасения моей души? — Я думаю, что колдовской род знает, как соблазнить мужчину, — Сайлас снова смотрит на него, и в этом есть что-то неправильное, но Чанбин не может до конца осознать, что именно. — Лесная ведьма уже вцепилась в тебя своими когтями. Я вижу это ясно, как день. Пройдет совсем немного времени, прежде чем он научит тебя своим обычаям. Сделает тебя чем-то подобным ему. Тогда ты будешь потерян для нас. Чанбин не может при этом не нахмуриться; это подозрительно специфичный оборот речи, словно Сайлас уже сталкивался с чем-то подобным раньше. Однако, насколько известно Чанбину, Минхо в последнее время в основном держался сам по себе… как бы долго он здесь ни прожил. — Я думаю, что останусь, Сайлас, — говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, несмотря на то, что волосы у него на затылке начинают вставать дыбом. — Здесь безопаснее, чем снаружи. Очень медленно Сайлас делает шаг вперед. Раньше он был немного в стороне от барьера, на безопасном расстоянии, но теперь его нос почти касается странной линии, которую Чанбин представляет как стену вокруг дома. Он достаточно близко, чтобы Чанбин почти мог ощутить его дыхание. — Чем дольше ты остаёшься, тем глубже будешь погружаться, — тихо говорит Сайлас. — Даже если ты не считаешь, что он побуждает тебя к своему колдовству, в итоге он привяжет тебя к себе. В конце концов, есть не один способ соблазнить мужчину. Что-то в его словах заставляет желудок Чанбина сжаться; он даже не уверен, что понимает их значение, но то, как Сайлас почти шепчет их, мерзко и ползуче, заставляет Чанбина чувствовать себя плохо от вины и страха. Это чувство Сайлас со своими скучными и монотонными проповедями никогда раньше не был способен ему внушить. — Спасибо, Сайлас, — говорит он дрожащим голосом. — Но я прекрасно могу о себе позаботиться. Сайлас отступает от барьера, пальцы подрагивают, а серые глаза почему-то слезятся ещё больше, чем раньше. — Я скажу людям на рынке, чтобы они больше тебя не ждали, — говорит он и исчезает в подлеске, прежде чем Чанбин успевает собраться с мыслями, чтобы заговорить. В его отсутствие тишина сада кажется ещё менее безопасной, чем в момент ухода Минхо. — Соберись, — бормочет себе под нос Чанбин. — Он просто сеет страх, чтобы привлечь больше людей на свою воскресную службу. Но тошнотворное чувство вины не проходит, даже когда Чанбин оттирает руки, плечи и шею жгучим мылом и водой. Оно оседает в душе, затмевая странности всех мёртвых вещей в доме, наблюдающих, как он пытается подстричься дрожащими руками, пласты ползучей, отвратительной нервозности въедаются в его кожу и заставляют чувствовать себя маленьким, как ребенок. Борясь с этим, Чанбин отступает в комнату Минхо и сворачивается калачиком под одеялом на своей импровизированной кровати, будто ему снова семь лет; он дремлет урывками, словно в лихорадке, странные сны о ползучих виноградных лозах и людях с почерневшими от угля черепами почти заставляют его проснуться, прежде чем снова утащить за собой. Он не просыпается до конца, пока Минхо не возвращается домой и не присаживается рядом с ним на корточки, нежно проводя рукой по его волосам. — Чанбин, — тихо говорит он, в его глазах непривычно мягкое беспокойство. — Что-то не так? — Я не знаю, — признается Чанбин, открывая глаза, чтобы посмотреть на него. Тот ближе, чем он ожидает, словно ему было трудно заставить его проснуться, и Чанбин отчаянно вспоминает, как пастор Сайлас наклонился ближе к барьеру, широко раскрыв серые слезящиеся глаза. Однако он не испытывает желания отшатнуться от пристального взгляда Минхо. Не чувствует никакого скручивающего, ползучего страха, когда смотрит в эти странные, сверкающие глаза. — Ты делаешь это нарочно? — спрашивает он, и Минхо хмурится. — Что? — Перестань меня так пугать. На мгновение Минхо выглядит почти озадаченным, и Чанбин задается вопросом, не было ли ошибкой спрашивать; но выражение его лица смягчается загадочной улыбкой, отдающейся теплом в груди Чанбина, и он качает головой. — Нет, — говорит он. — Ты всё ещё принадлежишь себе, когда ты рядом со мной. И Чанбин не до конца понимает, о чём он, но почему-то это всё, что ему нужно было услышать.