Часть 5
30 января 2022 г., 22:42
На протяжении следующих нескольких дней Минхо кажется странно встревоженным. Он нервный, внимателен даже к малейшим звукам, а его взгляд, кажется, постоянно мерцает и порхает, будто он что-то ищет. Хуже всего становится, когда они вдвоём находятся в саду, окруженные густотой зелёной тени деревьев. Минхо замирает на месте, когда за границей дует ветер, неподвижный, словно вот-вот шевельнётся, — это похоже на то, как олень застывает на месте при звуке отдаленного щелчка охотничьего ружья, готовясь набрать скорость, которая вынудит птиц сбежать со своих насестов.
— Что-то не так? — в конце концов спрашивает его Чанбин, и Минхо несколько раз моргает, словно стряхивая видение.
— Не знаю, — говорит он. — Думаю, да. Но не здесь. Там, снаружи.
— В лесу?
— В лесу. В городе. В горах, — он поворачивается, впиваясь в Чанбина таким острым взглядом, что тот удивляется, как это до сих пор не причинило ему боль. — Что-то случилось? Пока меня не было на днях.
— Я… да, но ничего…
— Да?
Чанбин медленно кивает.
— Пастор Сайлас приезжал из города, — объясняет он. — Хотел поговорить со мной.
— О чём?
— О тебе.
Что-то в этом, похоже, почти заставляет Минхо улыбнуться; Чанбин мельком улавливает это, маленькую мерцающую вспышку, похожую на болотный огонёк, но она исчезает, как только он её замечает.
— И что он хотел узнать?
— Поймал ли ты меня в ловушку здесь, — отвечает ему Чанбин, и Минхо смеётся, запрокинув голову к небу. — Пытался ли сделать меня похожим на себя.
Минхо прекращает смеяться, снова пристально глядя на Чанбина — на этот раз всё по-другому. Мягче и непривычнее.
— О, Чанбин, — говорит он, и смесь жалости, зависти и привязанности в его интонации достаточно, чтобы у Чанбина закружилась голова. — Ты совсем не похож на меня.
После этого он отворачивается, отправляясь ухаживать за растением на другой стороне сада у барьера. Чанбин позволяет ему. Не то чтобы у него не было вопросов о том, что это значит, о загадочных словах Минхо и странном смехе, но Чанбин думает, что начинает понемногу понимать Минхо, совсем чуть-чуть, и он знает, что Минхо ответит ему в своё время. Лесная ведьма может быть кем угодно, но лжец не входит в их число, и он также не является хранителем секретов. Он, конечно, держит всё при себе, но Чанбин думает, что это просто потому, что тот не хочет делиться своими мыслями, пока они полностью не оформятся. Минхо, похоже, считает, что молчание лучше дезинформации.
Так что пока Чанбину остаётся только ждать. Он опускается в саду на колени, выдёргивает сорняки и складывает их в аккуратную кучку для сжигания. Он наблюдает, как Минхо ухаживает за цветами, как баюкает их в своих пальцах и что-то тихо им шепчет. Он отводит глаза, когда Минхо с улыбкой ловит его взгляд, не понимая, почему у него горят щеки.
***
И позже, той же ночью, Минхо рассказывает ему по крайней мере половину правды. — Ты уверен, что хочешь знать? — спрашивает он, как только опускается ночь. Они вдвоём сидели в тишине после вечерней трапезы, слушая трели и крики ночных лесных обитателей, и вопрос прозвучал так внезапно, что Чанбин чуть не выпрыгнул из своей кожи. Минхо улыбается ему, глаза ловят свет свечей, словно те живые существа, и тянется через стол, чтобы нежно коснуться его руки. — Прости, — говорит он. — Я не хотел тебя напугать. — Я знаю, — отвечает ему Чанбин. — Что ты имеешь в виду, спрашивая, уверен ли я? Он держит руку совершенно неподвижно, когда говорит; почему-то ему кажется, что любое малейшее движение заставит Минхо отстраниться, разорвать контакт. И по причинам, которые он всё ещё не понимает, Чанбин этого не хочет. — Ты уверен, что точно хочешь знать, как я здесь оказался? — спрашивает Минхо. — Я полагаю, какое-то время тебе было любопытно, но это печальная история. — Я всё ещё хочу это услышать. Улыбка Минхо смягчается. — Конечно, ты хочешь, — бормочет он. — Тебе нравится разгадывать меня. Что-то в его интонации лишает Чанбина дара речи; это нежность, думает он, смешанная с чем-то дразнящим и чем-то диким, глубоко напуганным. Уже второй раз за день один только тон голоса Минхо выбивает его из колеи, и он просто сидит с широко раскрытыми глазами, пока Минхо снова не начинает говорить. — Я был маленьким, когда это началось, — говорит он Чанбину. — Раскопки. Мои родители привезли меня сюда, чтобы спастись от чего-то, происходящего там, откуда мы родом, и я помню, что никто из нас на самом деле не знал английский достаточно хорошо, чтобы понять, почему они разрывали гору на части. Почему раздавались взрывы, — он смеётся, тихо и горько, как ягоды на тисовом дереве, которые Чанбин однажды в детстве пытался съесть. — Но это не помешало нам с отцом отправиться туда. Нужно было зарабатывать деньги, и мы в этом очень нуждались. — Ты? — Моя мать заболела вскоре после того, как мы приехали. Она здесь долго не продержалась, а мой отец не хотел оставлять меня одного в городе днём. Он пытался сберечь нас вместе в шахтах, но… Не мог там, внизу. Слишком много работы требовалось выполнять. — Вы расстались, — медленно говорит Чанбин, и Минхо кивает с отрешённым, пустым взглядом. — Бригадир послал меня вниз по шахте, — тихо объясняет он. — Мой отец пытался сказать «нет», но… Я оказался один. Внизу, в темноте, — его рука немного смещается, большой палец начинает медленно выводить круги на запястье Чанбина; это для того, чтобы успокоить себя, Чанбин уверен в этом, но он всё ещё ловит себя на том, что хочет продвинуть руку в прикосновении дальше, наклоняясь к Минхо, как его цветы. — Там, внизу, было кое-что, о чём они нам не сказали. Не думаю, что они действительно об этом знали. Они не могли видеть существ так, как я. — Ты… ты имеешь в виду таких, как то, что преследует меня? — спрашивает Чанбин. — Ты можешь их видеть? — Не здесь, — объясняет Минхо. — Но там, внизу… это не похоже на то, что ты действительно видишь их, просто… знаешь. Как будто сидишь в комнате, которая наполняется дымом так медленно, что твои глаза просто… привыкают. Я думаю, что мой отец тоже это знал. Такие вещи обычно семейные, и он всегда был… большим, чем другие мужчины. Я смотрел на него и знал, что он был более реальным, чем кто-либо другой, кого я когда-либо встречал. «Я знаю это чувство», — хочет сказать Чанбин. Он не делает этого. — Это был сентябрь, — продолжает Минхо, и Чанбину кажется, что он видит, как свечи на камине горят тише, словно прислушиваясь. — Всё ещё жарко наверху. Под землей жарче, из-за фонарей и костров. Я не знал человека, с которым работал. До сих пор не знаю его имени. Я пытался выяснить это после, но… он был просто ещё одним из тех, кто работал в шахтах. Там, внизу, имена не нужны. Чанбин не может от этого не содрогнуться. Даже если он сам никогда не спускался в шахты, он видел шахтеров, тащившихся домой по дороге через лес, их лица были покрыты густой чёрной пылью, комбинезоны обгоревшие и порванные, фонари высоко подняты, освещая им путь. Они больше походили на приведений, чем на людей, бредущих к городу, чтобы постучаться в двери с просьбой о горячей воде, бесконечно отмывая сажу, которая так и не сошла. Чанбин никогда не прятался от своего отца, когда он приходил домой в таком виде, но он знает, что некоторые дети в городе прятались за юбками своих матерей при виде измученного, почерневшего от угля лица в своих окнах. Минхо не дожидается, пока он закончит свою мысль, прежде чем продолжить. — Я не знаю, как это произошло, — признается он, оставляя Чанбина в растерянности, поскольку он, кажется, забегает вперед в этой истории. — Может быть, он… может быть, он впустил это. Может быть, оно пробилось само. Пустило корни во всём этом отчаянии, жаре и болезни. Я не знаю. Но я видел, как человек покончил с собой там, внизу, Чанбин, но это был не… это был не он. Это был не его выбор. Я знаю, что это было не так. Чанбин нахмуривается. — Что? Минхо… — Я держал фонарь, — перебивает Минхо. В его тоне нет ни конфронтации, ни аргументации, просто какой-то неизменный, устойчивый ужас, который, как понимает Чанбин, был вызван шоком, пронизывающим до глубины души. — Я держал фонарь, пока он работал, освещая ему путь, как мог, и я помню, как он просто… остановился. Как будто что-то только что… исчезло. И я спросил его, в чём дело, как смог, я… мой английский был тогда не самым лучшим. Он даже не взглянул на меня. Чанбин замечает, как его горло дёргается, когда он глотает, неотрывно глядя на противоположную стену, будто наблюдая за сценой, разыгрывающейся снова и снова. — Он уронил свои инструменты, — продолжает Минхо, слова осыпаются камнепадом в пространство между ними. — И подошёл ближе к стене. Я смотрел, как он опустился на колени и… ударился об нее головой. Сильно. Это было неправильно, это… это было похоже на движения марионетки, словно кто-то её контролирует. Но я не мог отвести взгляд, и… и я смотрел, как он делал это снова, и снова, и снова, пока у него не потекла кровь, но он всё не останавливался, — он делает короткую паузу, собираясь с силами, прежде чем продолжить, но Чанбин не успевает вставить что-то банальное. — И я видел, как его череп раскололся и разлетелся, а он просто… продолжал биться. Пока половина его головы не превратилась в кровавые ошмётки на полу. — Минхо… — Чанбин тяжело дышит, чувствуя себя нехорошо, но Минхо не позволяет ему перебить. — И когда он наконец умер, — продолжает он, словно Чанбин ничего не говорил, — он снова встал. Встал и обернулся, и я не мог видеть его глаз, я… я не знаю, были ли они ещё там. Большая часть его головы отсутствовала, так что я до сих пор не знаю, были ли там глаза, но он посмотрел на меня. Что бы ни было в этом теле, что бы ни осталось там после его смерти… оно увидело меня. Я знаю, что так оно и было. И я просто… уронил свой фонарь и побежал. Не останавливаясь, чтобы найти своего отца. Просто убежал. Я должен был найти свет, я должен был… Я должен был выбраться, мне нужно было выбраться. Теперь его слова звучат быстрее, замечает Чанбин, какая-то застарелая, погребённая глубоко внутри паника начинает нарастать, когда Минхо описывает бегство от того, что было с ним в той шахте. — Ты выбрался, — говорит он, надеясь как-то его успокоить. — Ты сбежал. Повернувшись, чтобы посмотреть на него яркими, полными боли глазами, Минхо одаривает Чанбина чем-то вроде улыбки; она усталая и дрожащая, но Чанбин видит за ней какой-то далёкий огонёк. — Не без цены, — вздыхает он, и Чанбин ждёт, пока он продолжит. — Очевидно, произошла утечка газа. Оттуда, из-под горы. И я, в своём страхе перед этой тварью там, внизу, бросил свой фонарь и разбил его об пол. Ему больше не нужно ничего говорить. Чанбин знает, что произошло дальше. — Старая Южная шахта, — тихо говорит он. — Ты был в Старой Южной шахте, когда она взорвалась, — он слышал множество историй об этой катастрофе, когда шахты впервые открылись по другую сторону холма. Это всегда использовалось как своего рода предостережение для шахтеров: не оставляйте свой фонарь без присмотра, не разжигайте огонь, принюхивайтесь к газу и, уходя, предупреждайте по дороге других. Минхо качает головой. — Не я. Я выбрался. Но там был мой отец. Вместе с остальными. Но я… Я просто убежал. Я бежал и бежал туда, в зелень, подальше от огня, шума и криков бригадира, я просто… должен был убраться отсюда. И что-то пришло за мной оттуда. Что-то, что не было похоже на то, с чем я столкнулся в шахтах, что-то… зелёное. Оно сказало мне, что нуждается во мне, нуждается в том, что носил в себе мой отец, что было и во мне. Что оно защитит меня, если я пообещаю сделать то же самое для него, — он улыбается, грустно, криво и странно, и убирает руку с запястья Чанбина, чтобы показать на свой маленький дом. — И вот мы здесь. — И вот ты здесь, — медленно соглашается Чанбин. — Мне жаль. — Нечего жалеть, — бормочет Минхо. — Ты даже не родился. Именно в тот момент, когда Минхо слегка поворачивается, Чанбин снова видит это: когда он смещается, его тень сливается с огромными оленьими рогами, висящими над камином, которые устраиваются на место, словно всё это время прорастали из его черепа, и Чанбин чувствует волну мурашек, пробежавшую по позвоночнику, когда Минхо мягко опускает руку обратно на его запястье. — Если ты был там в день, когда рухнула Старая Южная шахта… Значит, тебе более шестидесяти лет, — слабо говорит он, не в силах оторвать взгляд от тени на стене, от огромных костяных шипов, поднимающихся из неё, словно она может в любой момент шагнуть в реальность. Минхо смеется, и Чанбин думает, что его сердце действительно замирает от этой силы. Его смех мог бы повалить дуб, думает он, мог бы обрушить молнию с неба, если бы Минхо захотел. — Если ты так говоришь, — соглашается он. — Я давно перестал считать. — Мне жаль, — снова говорит Чанбин, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы говорить, не запинаясь в своих словах. — Должно быть, это было тяжело. Быть всё это время одному. — Я почти не был какое-то время, — тихо говорит Минхо, и Чанбину кажется, что он чувствует, как дерево в доме скрипит в ответ, будто наклоняясь, чтобы послушать. — Был кое-кто ещё, почти как я. — Почти? — спрашивает Чанбин, чуть громче шёпота. Минхо поднимает глаза с грустной улыбкой. — Почти, — говорит он. — Но это разговор для другого раза. Потянувшись за пустой тарелкой Чанбина, он встает на ноги. Его тень перемещается по стене, удаляясь от камина; рога снова становятся просто рогами, а Минхо просто… Минхо. Странный, прекрасный, трагичный Минхо. Некоторое время Чанбин позволяет ему молча убираться. Если Минхо не хочет говорить, он не станет на него давить. Но есть кое-что, что он хочет сказать. — Спасибо, — кричит он на кухню. — За то, что рассказал мне. Долгое мгновение Минхо молчит. — Как я и сказал, — отвечает он по-корейски. — Ты меня разгадываешь. И Чанбин не думает, что когда-нибудь узнает, что сказать в ответ.
