Часть 6
31 января 2022 г., 23:39
Чанбин внимательно наблюдает за Минхо после их разговора о его прошлом — за тем, как он взаимодействует с миром и как тот реагирует. Всё на этой земле, кажется, каким-то образом принадлежит ему, от жуков, при первой возможности заползающих ему на руки, до ветра, словно обволакивающего его, как танцор, обнимающий своего партнёра. Чанбин задается вопросом, был ли он таким раньше? До того, как леса и горы объявили его своим? Пробегал ли он здесь ребёнком, а все эти птицы следовали за ним, пока виноградные лозы цеплялись за его руки?
Однако дело не только в том, как лес ведёт себя с ним. Чанбин знает, что в колдовстве есть нечто большее, чем просто близость. Он наблюдал за ритуалами, которые совершает Минхо, чтобы сохранить свой дом в безопасности, а землю цветущей; не раз он видел, как Минхо намазывал своё лицо, руки и ноги смесью трав и крови, чтобы иметь возможность посещать сны людей, желающих прийти и снова разрыть эту землю. Каждый раз он ложится в саду и каждый раз просит Чанбина похоронить его.
— Мне было тяжело делать это самому, — шутит он, пока Чанбин разгребает грязь с его рук. — Теперь стало легче, когда ты здесь, — говорит он. — Всё это.
И Чанбин знает, что ему не нужно дежурить, дожидаясь, когда Минхо очнётся, но он всё равно сидит рядом с ним, наблюдая за восходом луны, пока Минхо не садится, стряхивая тонкий слой почвы со своей кожи.
— Они не придут сюда, — говорит он Чанбину в лучах рассвета. — Больше нет.
Чанбин не спрашивает, какое послание Минхо передавал им во снах.
— Это сработало бы, если бы это сделал я? — спрашивает он. — Или ничего бы не получилось?
— Ты хочешь это сделать?
— Не знаю.
Минхо смеётся.
— Хорошо. Я бы забеспокоился, если бы ты сказал «да», — признается он. — Это не самое приятное дело. Ты видишь мрачные вещи во снах людей.
— Мне жаль.
— Не стоит. Это не твои сны, — он одаривает Чанбина дразнящей улыбкой. — Хотя, может быть, мне стоит время от времени заглядывать в твои.
Чанбину приходится отвернуться, надеясь, что Минхо не заметит, как он покраснел. В последнее время его сны приняли странный оборот, перенесясь на территорию, которой недостаточно, чтобы заставить его стыдиться, но которая находится на волоске между привычным и чем-то ещё, во что он не хочет всматриваться слишком пристально. Ему снится погоня босыми ногами по лесной подстилке за кем-то, кого никогда не сможет догнать. Ему снятся рога из дерева и кости, поднимающиеся высоко над ним.
Ему снится чья-то рука в его собственной, или в его волосах, или в нежном прикосновении на его коже.
Минхо.
Он старается не думать об этом слишком сильно. Это вызовет ещё одну волну мурашек по спине от ужасного, ползучего чувства вины, если он это сделает.
— Я могу научить тебя, если хочешь, — говорит Минхо. — Не этому, но… другим вещам. Целительству, для которого не нужна магия.
И слова Сайласа на мгновение эхом раздаются в голове Чанбина.
Пройдет совсем немного времени, прежде чем он научит тебя своим обычаям.
Чанбин отгоняет их в сторону. Минхо сказал, что Чанбин, в конце концов, не ведьма, как он. Так что, безусловно, это безобидно.
— Да, — говорит он. — Мне бы этого хотелось.
Поэтому Минхо начинает учить его названиям всех трав, как на английским, так и на корейском, официальным наименованиям и народным. Чанбин, конечно, не забывает о твари снаружи, не забывает, что должна быть причина, по которой она не вернулась за ним, но он позволяет себе надеяться, что, может быть, это небольшая передышка от всего этого. Только он и Минхо, перебирающие травы в полутёмной маленькой гостиной его дома.
— Это от тошноты, — тихо говорит ему Минхо. — Лучше всего заваривать в чай для лёгких случаев. Это для беспокойного сна…
Если честно, Чанбин почти не улавливает то, что говорит Минхо. Его голос мягкий, травы пахнут сладко и ароматно, и рука Минхо тёплая, когда он передает их Чанбину, чтобы тот прикоснулся или попробовал, если может, прося Чанбина открыть рот, чтобы он мог положить их на язык.
В конце концов, должно стать очевидным, что он засыпает на месте; Минхо смеётся, протягивая руку через стол, чтобы мягко дотронуться до его щеки, и одно это почти заставляет его проснуться. Случайные прикосновения Минхо, кроме прикосновений к его рукам, редки и удивительно драгоценны, и Чанбин чувствует, как его сердце начинает биться быстрее, когда кончики пальцев Минхо касаются его щеки.
— Я тебе наскучил?
— Нет, — извиняющимся тоном говорит Чанбин, стараясь держаться как можно неподвижней, чтобы не наклониться к прикосновению. — Я просто… расслабился.
— Всё в порядке, — отвечает ему Минхо. — Здесь ты в безопасности. Расслабляйся сколько хочешь. — Он улыбается, нежно, как лаванда, и сердце Чанбина сжимается в груди. — Мы всегда можем разобрать это завтра, если ты хочешь лечь спать, — Чанбин, должно быть, слишком долго колеблется, потому что улыбка Минхо становится снисходительной. — Иди спать, Чанбин, — тихо говорит он. — Я уже спал в этом кресле раньше. Это удобно.
Чанбин старается не слишком задумываться об этом образе — об одиноком Минхо в этом маленьком доме. Слишком печально, думает он, для такого умного и доброго человека, как Минхо, быть одному.
Хотя он говорил, что однажды не был.
Чанбин не знает, стоит ли ему спрашивать об этом.
Очень тихо Минхо начинает петь. Это ещё одна песня, которую он узнает, на языке, который Минхо постепенно вытягивает из памяти Чанбина. Чанбин вспоминает, как его мать пела ему её в детстве, когда он болел или когда его отец поздно возвращался домой с шахт, и он боялся.
— Я рад, что ты здесь, — бормочет он, и голос Минхо на мгновение замирает.
— Я тоже рад, что ты здесь, со мной, — говорит он, и Чанбин позволяет себе расслабиться, пока Минхо поёт ему, помогая уснуть.
***
Минхо уходит на следующий день рано утром. — Что-то не так, — говорит он Чанбину, одеваясь. Чанбин едва может разглядеть его силуэт в проникающем рассвете, но он видит достаточно очертаний тела Минхо, чтобы в стеснении отвернуться. Минхо, похоже, не заботится о том, что раздевается перед ним, но Чанбин никогда не знает, куда смотреть. Однако он не просил Минхо прекратить. Почему-то осознание этого заставляет его чувствовать себя неловко, как своего рода признание. — В каком смысле? — Я не знаю. Но это происходит дальше, чем здесь. Я ухожу. — Я не могу пойти с тобой, да? — спрашивает Чанбин. Он знает ответ. В любом случае, улыбка Минхо несколько извиняющаяся, и в ответ он нежно проводит кончиками пальцев по волосам Чанбина. Чанбин обнаруживает, что нужно приложить усилие, чтобы не тянуться к прикосновению, как делают это цветы, ища Минхо, словно он был солнцем. — Я скоро вернусь, — говорит он. — Обещаю. К закату. Чанбин смотрит в маленькое окошко, где солнце едва показывается из-за горизонта. До заката ещё далеко. Но он доверяет Минхо, наблюдая, как тот уходит на рассвете, проскальзывая сквозь их защитный барьер, как лиса. Он знает, что тот вернётся. Даже если он прав, и там есть какая-то опасность, он способен защитить себя. До возвращения домой. Чанбин должен в это верить. Оставшись один в доме, он пытается снова уснуть, но не может: рассвет слишком яркий, птицы и звери слишком громко кричат за окном. Так что Чанбин сдаётся и делает всё возможное, чтобы скоротать день. Он сортирует травы Минхо. Он слоняется по саду, пытаясь срезать и прополоть сорняки, но чувствует себя слишком беззащитным без Минхо рядом с собой. Он ждёт. Солнце лениво ползёт по небу, словно насмехаясь над его нетерпением. «Почему ты так яростно хочешь, чтобы он вернулся? — спрашивает оно, большое и белое в полуденном небе. — Чтобы избегать его взгляда? Отворачиваться, когда он тебе улыбается? Чтобы застывать, как камень, когда он прикасается к тебе?» В последнее время он часто задает себе эти вопросы. Когда Минхо рядом, Чанбин чувствует, будто что-то, чего ему не хватало, вернулось к нему, будто он обрёл безопасность во время шторма. Но иногда, когда Минхо приближается к нему, или улыбается ему медленно и любопытно, или раздевается перед ним в бледном свете рассвета, Чанбин чувствует себя так, словно за ним охотятся. Словно ему нужно бежать, бежать, бежать и никогда не оглядываться назад, пока этот коттедж и его странная, дикая ведьма не станут ничем иным, как воспоминанием. Но он остаётся. Каждый раз, когда чувствует, как сжимается его грудь от прикосновений кончиков пальцев Минхо к коротким волосам на затылке, или когда отворачивается от желания нанести на карту позвонки Минхо, прижимающиеся к коже на спине, когда тот раздевается, он остаётся. Трудно притворяться, что это только из-за твари, что всё ещё поджидает его где-то снаружи, но Чанбин делает всё возможное. Минхо возвращается, когда солнце почти полностью исчезло с неба. Чанбин слышит его прежде, чем замечает, и звук чего-то в саду заставляет его потянуться за мачете, висящим на стене рядом с камином. Он знает, что это не поможет ему против чего-то действительно сильного, но он хочет, по крайней мере, побороться. Но дверь мягко распахивается, открывая только измученного и уставшего Минхо, и Чанбин опускает своё оружие. Минхо улыбается при виде этого. — Планируешь захватить дом? — устало спрашивает он. — Для того, чтобы меня убить, понадобится что-то посерьёзнее, чем это, я тебе гарантирую. — Прости, — бормочет Чанбин. — Я думал, что ты… Не знаю. — Всё в порядке, — говорит ему Минхо. — Я понимаю. Немного смущаясь Чанбин возвращает мачете на крючок на стене. Он издает глухой лязг, когда раскачивается, и Минхо слегка подпрыгивает. Чанбин думает, что это странно. Он не уверен, что когда-либо видел Минхо удивленным. — Ты… — тихо спрашивает он, стараясь как можно мягче нарушить тишину. — Ты выяснил, что не так? — Да, — медленно говорит Минхо. — Я… да, — он похлопывает по столу напротив себя. — Присядешь со мной? Чанбин делает, как он просит, пытаясь задавить страх, разрастающийся словно плесень у него в животе. Минхо обнаружил что-то ужасное, понимает он. Что-то, что, он предполагает, выбьет мир у него из-под ног. Мгновение Минхо молчит. Но, когда он начинает, Чанбин радуется, что сел. — Пастор Сайлас мёртв уже неделю, — говорит он. — Он поехал в соседний город, чтобы помочь с распространяющейся болезнью, но это случилось раньше, чем он смог принести пользу. Его тело пропало до того, как они смогли доставить его на кладбище. Чанбин позволяет себе переварить это. — Неделю? — спрашивает он. — Неделю. Сайлас был здесь буквально на днях. Стоял по другую сторону барьера, язвительно плюясь о лесной ведьме и о том, как он мог бы соблазнить Чанбина присоединиться к нему. «Тогда ты будешь потерян для нас», — сказал он. То, что не было пастором Сайласом. Чанбину плохо. — Неделю, — снова говорит он хриплым голосом. — Он… так это… неделю… — Чанбин, — тихо зовёт Минхо, протягивая руку, чтобы коснуться его руки. Прикосновение успокаивает и в то же время волнует, Чанбину хочется отстраниться и одновременно наклониться ближе- «Есть много способов соблазнить мужчину», — говорило оно. Будто оно знало сердце Чанбина. То желание, которое он так старательно не признавал. Он отстраняется, чуть не опрокидывая стул, когда встаёт на ноги. — Мне нужен воздух, — говорит он громче, чем необходимо в таком маленьком пространстве. — Мне нужно… Я буду снаружи. Медленно Минхо убирает руку и отпускает его. Чанбин чувствует его взгляд даже сквозь стены, яркий, дикий и печальный, когда, спотыкаясь, выходит в сад. Он пытается избавиться от этого чувства. В конце концов, пастор Сайлас умер неделю назад. То, как Минхо смотрит на него, — мелочь по сравнению с этим. По сравнению с тем фактом, что существо, с которым Чанбин разговаривал через барьер, было либо монстром, либо трупом. Он не уверен, что из этого хуже. В итоге он проводит большую часть ночи на улице. Воздух тёплый и влажный, и барьер окружает его со всех сторон, но всё равно кажется, что у него больше возможности дышать, чем в маленьком домике Минхо. Минхо не пытается заставить его зайти внутрь, но Чанбин не раз ощущает на себе его пристальный взгляд, и в какой-то момент слышит скрип двери и поворачивается, чтобы увидеть сложенное на ступеньке одеяло. Он его не принимает. Он просто сидит, слушая крики ночных обитателей. Живой, говорят они друг другу. Я здесь, и я живой. Тишина не поглотила меня этой ночью. Чанбин прислушивается и делает всё возможное, чтобы найти утешение в их голосах.
