Ты любим

Темные тучи заволокли когда-то ясно-голубое небо, маленькие капли дождя совсем недавно упали с неба. Такая погода быстро распространилась по всему Сеулу. Прохожие на улице старались как можно скорее скрыться под навесом или, наконец, попасть домой после долгого изнурительного дня. Люди носились за окном, словно маленькие муравьи в своих лабиринтах – так же запутанно, но уверенно. Суетятся. Работают. Живут.    Взгляд темно-карих, почти чёрных, глаз уставился в щелочку между шторами, за которой находилось панорамное окно, показывающее всё, что происходило на улице. Хенджин сжал в руках ткань одеяла и с силой зажмурил глаза.   Внутри всё сжалось в тугой ком, который, казалось, мог взорваться в любую секунду и смести всю веселённую от невероятной обиды и гнева. То, как скакало его настроение, не поддавалось объяснению. Он всю жизнь был эмоциональным парнем: простым, милым, приветливым и слегка наивным. Обычным. Горящим. Сверкающим.    

А что сейчас? 

  Только вчера Хван был в таком опустошении, что реагировать не было сил ни на что – даже на результаты гребаных анализов, жалостные разговоры родителей и пичканье препаратов через всевозможные и нет отверстия. Слез не было, словно все они закончились. Превратились в пустышку. Исчезли. Испарились, как вода в пустыне.     Но падающие капли в унисон с дождем на кровать доказывают обратное. Хенджин пытался подавить начинавшуюся истерию. Правда пытается.     Прошло пять дней с того происшествия. Хван называл ту ситуацию “адом”. Он не помнит, как отключился и в итоге проснулся в больнице инвалидом, однако чувство удушения, когда парень задыхался в собственное крови отчетливо ощущался даже спустя столько дней. Порой Хенджин начинает дрожать, становится холодно. Очень. Ему приходится нырять под одеяло, чтобы хоть как-то согреться, но ничего не помогает. Абсолютно ничего.     Иногда он горит. От ненависти к миру, дождю, Богу, людям и себе. Ему принесли зеркало единожды – вчера. Последствия этого можно увидеть на забинтованных руках, под которыми скрываются порезы от разбившегося стекла. Его красота и энергичность покинули его. Каким уродливым он выглядел! Бледный, словно смерть, растрепанный с неухоженной головой, ранами и бинтами на теле. Худой настолько, что видны впалые щеки и ребра под кожей. От мыслей, что он потерял всё заработанное тяжком трудом и потом исчезло всего за какую-то неделю, рассудок сходил с ума.   Почему он? За что?    И в чем смысл жизни? Какого его родителям? А друзьям, которые приходя выглядели ещё хуже, чем сам Хван. Почему плачут они? Зачем? От этого разве становится лучше? Пускай радуются, что живы и здоровы, могут ходить и дальше заниматься своими обыденными делами. Чего теперь он не способен делать. Инвалид. Тот самый отвергнутый жизнью.   Когда привезли инвалидную коляску Хенджину пришлось вколоть двойную дозу снотворного. Он был не в силах смириться со всем этим. За ним пристально наблюдали, беспокоясь, что он не то, чтобы повредит других, а ранит себя. С каждым днем состояние становилось всё нестабильнее. Психотерапевты уже принялись за работу. От них Хвану становилось хуже.   Смешно. Как будто всем правда есть какое-то дело до него!     — Ха-ха-ха, — охрипший смех сорвался с его губ и разнесся по всей палате. Следом за ним прозвучали хрипы. Затем скулеж.     Дайте ему просто умереть.   

* * * 

  Феликс, сидящий на стуле за дверью в знакомую палату, мог слышать тихие движения и действия пациента. Хотелось закрыть уши и зажмурить глаза, пытаясь скрыться от всех глаз и людей, остаться один на один с самим собой. Обдумать, придумать и воплотить в жизнь решения, но мозг назло не позволял отвлечься. Ли сам себя отдёргивал раз за разом. Как он может позволить себе отвлечься и подумать о чем-то другом, пока Хенджин пытается сдерживать слезы горечи в своей “новой” комнате на ближайшее время.    Это было сложно. Очень больно видеть его в таком виде. Разрушенном. Сгоревшем до тла. Завядшим и умершим. Внутренний мир Феликса разрушался с каждым днем всё сильнее и сильнее. Потерянный взгляд любимых глаз, когда они увидели то, на чем ему остается передвигаться возможно всю оставшуюся жизнь; а как же рыдания, которые он слышит каждую ночь? Пустота во взгляде, когда врачи дотрагиваются до его ног. Всё это жалит в самое сердце и весь яд Ёнбок проглатывает сполна. Ждет пока тот распространится по всему телу и впитается в него, как часть единого целого. Отдает всего себя на растерзание этих чувств. Убивает себя изнутри, видя, как убивает себя Хенджин.     Феромоны Хвана изменились. Первый раз, когда он их почуял, заставил его живот скрутиться и сделать кульбит, однако сейчас ничего не изменилось – только вместо восторженности – тревога и страх. Ли никогда не думал, что сможет переживать за кого-то настолько сильно. Возможно, осознание того, что этот человек не просто однокурсник, а истинный, подаренный самой судьбой (которая, как забавно, портит всё гораздо быстрее, чем дает благо), позволяло ему проникнуть и дотронуться до тех грешных и заветных мечтаний Хенджина, от которых все кости замерзали от холода.     Альфа внутри бушевал не хуже своего хозяина. Скулил. Феликс из последних сил сдерживался, чтобы не уткнуться в шею омеги и не распространить свой аромат, пытаясь убаюкать и успокоить. Это всегда помогает. Им говорили это на уроках. Только не теперь. Ли, как типичный альфа, вряд ли состоится и от этого так тошно.     — Привет, — Феликс открыл дверь, наконец собравшись с мыслями. В коридоре на него уже странно косились.    В ответ тишина, но это не удивило и не обидело ни капли. В Ли с новой силой проснулась щемящая нежность и совсем светло-чистая щенячья любовь.  — Я принес твой любимый сок, — он помахал пачкой перед собой, однако к нему никто голову не повернул.    Проигнорировав незаинтересованность Хенджина, парень подошел ближе и положил её на край кровати, а сам сел на стоящий рядом стул. Хван не поменял своего положения и никак не отреагировал на него. Ликс оглядел блондина с головы до ног и после этого улыбнулся, не показывая внутренней борьбы с самим собой, чтобы не разрыдаться перед омегой. Он должен быть сильным альфой. Обязан.    — Представляешь, я еле нашёл апельсиновый! Словно в стране дефицит, серьезно... — Ёнбок старательно фильтровал свои слова.    “Бегал”, “ходил”, “люди”, “запарился” и почти всё, что связано с повседневной жизнью было под запретом. Он видел, как впадает в себя Хенджин после разговоров с Джисоном и Чонином о университете или о них самих. Феликс не мог их винить – они пытаются поддержать огонек в друге, показать, что самое лучшее ещё впереди. Однако после этого Хван не хочет их видеть, выпроваживая сразу же за дверь.     Стеклянные глаза повернулись и уставились на маленькие руки, сложенные на краю кровати. Феликс по-доброму и ласково улыбнулся, не делая лишних движений.    — В следующий раз мне пообещали занести шерстяной шарф. Возьмешь себе? В больнице очень холодно! Мне повезло, что всю жизнь был очень устойчив к такой холодрыге, — Ли не был уверен слушал ли его в принципе Хван или пропускал мимо ушей каждое слово.     Феликсу было всё равно. Он хотел подарить этому человеку не шарф, а целый мир. Положить все цветы мира к его ногам, все написанные песни и стихи посветить его звонкому голосу, глазам полумесяцам, самой красивой улыбке во вселенной, длинным мягким волосам, стройному телу и эстетичным рукам. Отдать в руки сердце. Даже если захотят раскрошить – не важно.     — Я рядом, – альфа невесомо дотрагивается до чужих длинных пальцев, медленно поглаживая.      Раздумья не прошли зря. Ликс глубоко вздохнул и улыбнулся так ярко, насколько мог. Он готов нести всю ответственность на себе, если рано или поздно Хван снова улыбнется своей ангельской улыбкой этому миру.