Точка зрения

Рената вернулась домой в двенадцатом часу ночи и, покорно выслушав нагоняй от матери, села писать. Она уже пробовала сочинять небольшие рассказы и пьески. Сейчас ей хотелось вылить на бумагу свои чувства, которые скреблись внутри, как кошки. В двенадцатом часу, сидя за столом в полутьме, она готова была написать целый роман. О счастье, о смерти, о любви. Сердце болело от переживаний. «Сегодня среда. Я поцеловала Земфиру. Описать это невозможно», - это всё, что она смогла поведать тетради. Тетрадь тактично промолчала. «Боже», - подумали обе. Рената потянулась к юным испуганным глазам, успела оробеть, но, заметив их темный, вечно упрямый взгляд, оставила сомнения позади. В глазах Земфиры отразились пугающе похожие, ее собственные глаза: только они не бросали вызов, они просили понимания и, наверное, счастья. Рената прикоснулась губами к горячим, отдающим ромашковым чаем и сладким печеньем губам, прижалась с силой, сталкиваясь с чужой притворной мягкостью. Земфира не отстранялась, пытаясь приноровиться к губам, которые с такой наглостью ее целовали. Она интуитивно ощутила вкус помады – странный, сладковатый, перемешанный с запахами хозяйки. Рот ее испачкался в этой помаде, и Земфира облизывала губы, желая подольше насладиться этим вкусом. Она стремилась ярче почувствовать эту внезапную сладость, присвоить ее себе. Если бы их поцелуй был сценой из фильма, искушенные зрители брезгливо заметили бы, что «эта, русая, вообще не умеет целоваться». Это и вправду было «слишком» - слишком вызывающе, слишком сладко, слишком страстно - обе старались ощутить всю теплоту друг друга, запомнить вкус, будто это был последний поцелуй в их жизни. Рената взяла верх, напирая, засасывая то одну, то другую губу. Она мучала их, все сильнее углубляя поцелуй, который можно было назвать почти французским. Одну руку она положила на линию шеи, а вторую уверенно запустила в светлые волосы, контролируя движения Земфиры. Та не хотела сразу сдаваться: она любила кусаться, во всех смыслах. Сначала легкие, а потом ощутимые предупреждающие укусы за нижнюю губу на время выбили из Ренаты прыть, заставив тихо простонать в губы. Обе уже тяжело дышали от нахлынувшего тепла и приторно-сладкой страсти, которая текла по их губам, соединяя в одно тело, в одно целое. Земфира также устроила свои руки на чужой шее, впиваясь в нее коготками при особенно властных поцелуях, притягивала ближе, так, что их носы потирались друг об друга. «Как вкусно, – думала Рената, - никакое вино так не пьянит. Я хочу еще острее, еще слаще». Это был уже не робкий, неожиданный поцелуй - это была схватка двух, которая превратилась в любовный танец. - Ты вся в помаде, - с трудом проговорила Рената. - Может, мне нравится быть в помаде, - отрезала Земфира, снова притягивая девушку к себе, - я еще с тобой не закончила. Они, не замечая ничего, неловко поднялись, сталкиваясь телами, прижимаясь и ощущая исходящий жар, который чувствовался даже через одежду. Руки Ренаты поползли вниз, по плечам, рукам, огибая талию, и замкнулись в тисках. Она еще не решалась всерьез щупать это тельце, но уже изучала его, нависая и удерживая в плотном кольце объятий. Земфира попыталась было рвануться, но ее сжали сильнее, целовали глубже, покусывая, проталкивая язык и что-то мурча. «Я задыхаюсь, от нежности», - подумала девушка. И больше не вырывалась - волна обаяния все же настигла ее – терпкая, сахарная, она смыла все, кроме липкой похоти, такой еще незнакомой юному организму. Земфира даже не думала о сексе, это было бы странно: она просто хотела, чтобы это теплое близкое целующее тело никогда ее не отпускало, придавило каменной плитой, сделало бы хоть что-то, чтобы избавить от тянущего чувства ниже живота. Возбуждение лилось через край, квартира утонула в нем, все отзывалось характерными влажными звуками и мимолетными удовлетворенными стонами. - Диванчик подойдет, – пробормотала Рената. - Для чего? – без задней мысли спросила Земфира. - Ты ляжешь на него, потом я велю тебе снять… - с энтузиазмом начала девушка. - Земфира! Ты чего, не слышишь? – упорный стук в дверь. «Мать», - не сразу сообразила Земфира, мозг ее был поражен выбросом эндорфина. «Ну вот и все, опять смотреть на синиц», – отозвалась в Ренате злоба на пришедшего. Она, словно обознавшийся прохожий, отпрянула от Земфиры. - Кто это? - Мама, с дежурства. Черт! Я забыла. Что у меня с лицом? – она уже знала ответ, с ужасом глядя на лицо Ренаты. Рот был перепачкан в розовой помаде, краснеющие припухшие губы выдавали хозяйку с потрохами. Влажные и теплые, они снова поманили Земфиру, она потянулась, забыв о матери. - Попали. – Рената лихорадочно стерла попавшимся полотенцем помаду с ее губ. – Открывай скорее, по ходу разберемся. - Иди в ванную, умойся. Дверь распахнулась. - Привет, мам, прости, пожалуйста, у меня в гостях подруга. С историей помочь, ну ты сама понимаешь, у меня же трудно. Я ей на гитаре играла, громко, пели, не услышали, - она выпалила на одном дыхании. - Ясно, доченька. Не достучишься до вас. А мать голодная, между прочим. Ну, история, а песни поешь. А что с лицом? - Здравствуйте! – вышла в прихожую Рената. Ее лицо было чисто вымыто, хотя губы все еще подозрительно алели. – Я Рената, подруга. Очень приятно. - Взаимно, Рената. Флорида Хакимовна, мама, - улыбнулась женщина. – Историей, значит, занимались? - понимающий и спокойный взгляд скользнул по девушкам. – А что вы обе как опухшие, дорогие мои? - Ели горячее! - Пели долго! - одновременно отозвались девушки. Последовала секундная пауза, и все трое засмеялись - неловко, но облегченно. Мать решила больше не продолжать бессмысленный допрос, понимая, что иногда лучше знать только то, что позволили узнать. Рената вернулась домой в двенадцатом часу и, после неудавшейся попытки зафиксировать свои ощущения, уснула, абсолютно вымотанная. Земфира не спала полночи, прокручивая в памяти весь поцелуй, снова и снова, по кусочкам, по секундам, и впервые не злилась, что проиграла бой. «Я бы предпочла проиграть еще раз», - подумала она, окончательно проваливаясь в темноту.