Отвезёшь меня за МКАД?

      Рома до чёртиков не любил одиночество, которое съедало его, как только парень переступал порог своего захолустья. Звучит, вероятно, просто удивительно, но Пятифан не чувствовал себя дома даже в своей комнате. Может, все эти ощущения были из-за атмосферы: потёртые обои, старая мебель, которая, казалось, была сделана ещё несколько веков назад, постоянное отсутствие света из-за неуплаты долгов и вечный холод. Отец сливал все свои пособия на алкоголь, еду и оплату электричества, поэтому горячей воды и отопления у них часто не было. Рома даже воровал лампочки с прилавков, чтобы оплаченная электроэнергия не уходила впустую. Частенько парню приходилось бегать домой к Бяше, чтобы помыться у них в бане и посидеть в хорошо освещённых комнатах. Вероятно, из-за этого мальчик невзлюбил темноту. Конечно, он никогда не винил отца в этой зависимости, но их отношения были сплошным напряжением: они не здоровались при встрече, старший не ходил на родительские собрания и даже не интересовался жизнью сына. Одно «как дела?» звучало в их доме от силы два раза в месяц, отчего Пятифан приходил в непонятную ярость. Он хотел сломать отцу челюсть и окунуть его постоянно опухшее от алкоголя лицо в ледяную воду или в те опасные кислоты, про которые с умным видом Антон рассказывал на одной из их встреч. Мальчишка старался понять старшего — он ведь служил в Афгане… но детская обида накатывала, не спрашивая разрешения. Он даже мог пустить эту хрупкую, полную горечи слезу, которая предательски катилась по щеке. Плакать было стыдно. Нет, не совсем плакать, а скорее обижаться, подобно ребёнку, на то, что кто-то тебя не любит. Наверное, именно когда Рома пришёл к такому выводу, он принял решение никогда не показывать свою любовь, ведь это означало слабость. Любить — для слабаков.       Время тянулось неумолимо медленно после получения серьёзной травмы. Отец продолжал пить, даже не зная, что его сын отлёживается с тяжёлым увечьем головы, но эта вредная привычка медленно шла на спад. Одним вечером, задолго до знакомства с Антоном, они сели вместе за стол, минут пятнадцать находились в гробовой тишине, пока её не прервал громкий чайник с носиком, который при закипании свистел. Тогда отец впервые за несколько месяцев начал целесообразный разговор вне опьянения. Он поведал, как сильно хочет вернуться к нормальной жизни, найти работу и стать примером для Ромы… но сын не поверил. Сколько пустых надежд и обещаний этот мерзкий старикан дал ему? Сколько мечт грубо разбил об асфальт? Спустя столько времени ни одно его слово не вселяло надежду. В тот вечер Пятифан разбил стекло в своей комнате, разодрав костяшки рук в кровь, которая устрашающе стекала по рукам. Ярость накипала с каждой секундой, всё вокруг давило на сознание. Мальчику хотелось рвать с себя кожу, сдирать лицо, лишь бы выбраться из этого кошмара. Рома будто замерзал изнутри, словно его сердце и разум медленно покрывались инеем, как окна во времена сильных морозов. К слову, он часто нараспашку открывал их и сам садился на подоконник, когда температура опускалась до минус пятнадцати. Нет, конечно, он не хотел заболеть, но где-то в просвете души мальчик надеялся, что тепло придёт хотя бы оттуда… минус на минус же даёт плюс, верно? Впрочем, холод внутри никуда не уходил, зато тело от декабрьской погоды начинало бить крупной дрожью. Тогда он закрывал окно и уходил на кухню в поисках чего-то съестного. В последнее время в его голове часто всплывал вопрос: «А куда меня отправят, если алкашка сведёт отца в могилу?» Детский дом? Дальние родственники из глухой Сибири? Или хуже — бытие в пустом доме, в постоянной тишине наедине со своими мыслями? Ни один из вариантов не радовал.       Рома отсутствовал в школе уже четвёртую неделю ноября, хотя первую безвылазно провёл на больничной койке, куда каждый день к нему приходил Антон, изредка стараясь осмотреть и проанализировать состояние Пятифана. Впрочем, у него это получалось не очень хорошо, так что они оставили это дело на старенькую и добрую медсестру, которая окружала больного заботой всё это время, и лучезарно улыбалась. Роме понравилось находиться под её надзором — он сразу вспоминал свою бабушку, которая была чем-то похожа на эту старушку. Глаза у неё были такие… ласковые? Любовь Ивановна — так звали эту работницу — гладила хулигана по голове и заверяла, что ему крупно повезло, что травма оказалась не такой серьёзной, какой могла бы быть. Сердце Антона в эти моменты замирало, он часто винил себя в произошедшем: «— Ром, я же мог остановить тебя… Прости меня, Ром! — просил Петров, хватаясь за рукав Пятифана, который, мягко говоря, пребывал в диком шоке от такой картины. — Тох, ты тоже сотрясение мозга получил? Я сам туда попёрся, ты-то тут каким боком влез? Кончай хуйню нести и успокойся, ё-моё… — объяснял Пятифан, стараясь аккуратно подобрать слова, чтобы ситуация не стала хуже.»       По прибытии домой стало как-то пусто на душе… Антон уже не приходил каждый вечер после уроков, Любовь Ивановна не лепетала старые песенки себе под нос, а в коридоре не носились дети — и откуда в них столько энергии даже с переломанными руками и носами? Рома вновь окунулся в атмосферу одиночества и холода, как только отдалялся от общества, а в частности — от Антона. Думать о друге хотелось как можно меньше, потому что количество мыслей, в которых обязательно присутствовал Петров, всё увеличивалось. На протяжении всего дня он периодически врывался в голову и уютно там устраивался. Пятифан прекрасно понимал, что это из-за внимания, которое ему оказывал друг... Конечно, он же волновался и всё-такое, но это не мешало сердцу ластиться в приятной мысли, что парень кому-то станет нужен. Очередной поток рассуждений прервал тихий стук в дверь, вытаскивая его из накатившей дрёмы. Рома едва протёр глаза после сна, как уже кинулся открывать дверь, за которой нарисовались двое запыхавшихся и разрумянившихся парней.       — Опаньки, кого это сюда занесло, — лукаво стрельнул глазами Ромка, будто начиная стебать без слов, обязательно оскалившись, оголяя острые клыки. Апатия сразу же сменилась веселящим азартом — он был готов хоть весь лес перевернуть со своими братками. — Чё-й то вы сюда припёрлись?       — А чё вам телеф вырубили, на? — хохотнул Бяша, здороваясь с Ромой фирменным приветствием руками. К слову, когда беззубый узнал об этой драке и травме Пятифана, сразу же прискакал в больницу и выпытывал все мелочи, страдая от того, что не пошёл с ними. — А то чё-то никто тебе дозвониться не может.       «— Ромыч, да мы бы с тобой на нём живого места не оставили, на, — воодушевлённо говорил Бяша в больнице, радостно прискакивая по палате. — Да ты как Марвин Хаглер, один в один, бро! — кричал Бяша на всю палату так громко, что даже дежурный врач зашла и грозно на него посмотрела, пригрозив пальцем. Конечно, когда она вышла, Бяша показал ей средний палец».       Воспоминания захлестнули Рому так, что он прослушал поставленный вопрос. Телефон? Точно! Он же отключил его с концами, чтобы назойливая Лилия Павловна прекратила трезвонить ему каждый день, выпытывая информацию о самочувствии и дне его выписки. Рома каждый день говорил ей одно и то же, но она не унималась. Парню на секунду показалось, что Катька шепнула ей какой-нибудь бред на ушко, а она наивно поверила, и в школе его ждёт трындец. Рома даже подумал, что сама Лилия Павловна явилась по его душу, а не ребята.       — А ты чё, никак не оклемаешься, на? — надменно поинтересовался Бяша, складывая руки на груди, включая «обиженного». Конечно, беззубый ни капельки не обижался, но ему жутко хотелось вызвать в Роме чувство вины. Но, как только Пятифан это раскусил, Бяша натянул на лицо широченную улыбку во все тридцать зубов и неожиданно вставил: — Щас я приволоку подарочек.       Рома вошёл во вкус. Его подбадривали встречи с друзьями — в крови начинал кипеть адреналин, он готов был свернуть горы, сразу хотелось подебоширить где-то и побесить без того раздражённых школьников. Признаться, товарищи даже воскресили его желание функционировать полноценно. Только сейчас парень понял, что прогуливание — чистой воды побег от проблем. Чего уж таить, у каждого бывает какой-то временный заскок! Вон, Бяша недавно симпатичной целочке признался, которая сразу же сделала отворот-поворот, так он после этого всего лишь дня три грустный ходил, а вчера уже новую на прицел взял. Вот это правильный подход к своим заботам — не зацикливаться!       Повеселевший взгляд Ромы проводил Бяшу и упал на озабоченного чем-то Антона, который уж точно не собирался разводить здесь спектакль и включать обиженного. Он смотрел совсем по-новому — то ли огорчённо, то ли обеспокоенно, так, как на Рому ещё никогда никто прежде не смотрел… с заботой. В этих глазах плескался лишь один вопрос — «Почему ты не отвечал всю неделю?», но терялся в эмоциях и проваливался в сознании парня. От этого взгляда и накативших ощущений захотелось провалиться сквозь пол. На плечи Пятифана свалился небольшой груз вины, но она была не такой… как будто приятной. Да, он наконец-то почувствовал это ощущение своей значимости в чужой жизни. За эти многочисленные прогулы захотелось оправдаться, схватить Петрова за плечи, потрясти сильно-сильно, будто стараясь разбудить, но пообещать, что такого больше не повторится! «Пожалуйста, только смотри на меня так почаще…» — пронеслось в мыслях Ромы, и на секунду он осознал, что не нужны были ему другие обеспокоенные взгляды, полные заботы, Любовь Ивановна со своими песнями, шавки из дворов, старающиеся подлизать при удобном случае. Рома увидел, насколько Антон был искренен с ним, как аккуратно общался, постоянно навещал, ругал за отсутствие шарфа и поддерживал в минуты ужасной ярости. От этих мыслей Пятифан медленно умирал внутри, стараясь сдержать поток эмоций от переизбытка чувств, но каждый раз, как его взгляд начинал бегать по лицу Антона, в сердце будто прилетали невидимые пули.       — Тох, ну ты че… — начал хулиган, стараясь сгладить ситуацию, как всегда превратив всё в шутку, но Антон резко поднялся на цыпочки, чтобы дотянуться до шеи Пятифана, — дылда ростом в 180 с лишним — и повис на шее, обнимая её двумя руками, замирая так на несколько мгновений. Сказать, что это было неожиданно — не сказать ничего. От касаний сразу становилось тепло, где-то внутри расплетался небольшой комок апатии, объятия будто медленно распутывали его нить за нитью, излечивали. Рома понял, что напрасно так долго искал постоянно убегающее тепло, ведь оно всё время было рядом.       Опешивший Пятифан не знал, как реагировать и куда деть болтающиеся руки. С одной стороны, в любой момент мог прийти Бяша, или того хуже — проснуться отец с несильного похмелья, да и головой он понимал, что обжиматься с парнем чересчур по-пидорски. Хотя любому, кто хоть раз называл Рому педиком, уходили минимум с фингалом под глазом, но спасибо, что хоть под одним. С другой стороны, он сам про себя понимал, хоть и не хотел признавать, но ему частенько не хватало простого, человеческого внимания и малейших прикосновений, об этом тоже просить как-то не по-мужски… Простояв в ступоре несколько секунд, он аккуратно и почти невесомо коснулся талии Антона, скрепляя руки за спиной. Это же просто братское объятие? Близость с Петровым ощущалась как спасательный круг в ужасную бурю — хотелось простоять так несколько минут, прикрыв глаза, словно делая перерыв в жизни. Вероятно, именно в этот момент Пятифан понял, что чувствовать себя дома можно даже на улице, главное — с правильным человеком.       — Извини уж… — вырвалось с губ Ромы, который явно не подумал, прежде чем сказать. Помнится, последний раз он извинялся перед плачущей Полиной в классе пятом-шестом, когда на уроке физкультуры случайно зарядил ей со всей силы мячом по лицу, которое потом покраснело, как помидор. И то, это было только ради приличия, а тут всё как-то по-другому, искренне и открыто.       — Мне было одиноко, я хотел пойти к тебе домой, но родители не пускали, — изнеможённо протянул Антон, который был явно озадачен чем-то и нуждался в хорошем сне и отдыхе. Впрочем, его слова растворились в воздухе, точно так же исчезая, как апатия Ромы.       Петров неуверенно отстранился, оставляя руки на плечах Ромы всего на несколько мгновений, будто желая оставить там невидимый отпечаток своей незначительной, но приятной поддержки. Чувство тепла сохранилось на пару секунд, а затем безвозвратно исчезло, но это объятие надолго засело в памяти парня. «Жаль, что на такие вещи не работает накопительная хуйня…» — задумался Рома, но его размышления прервал пыхтящий Бяша, который пёрся с какой-то тёмной бутылкой.       — Пацаны, смарите, чё у бабки стащил, — с огромной улыбкой громко объявил Бяша, не застав друзей обнимающимися. Интересно, он бы полез к ним тоже или сморщил лицо в противной роже и убежал куда подальше? — Щас навернём, на!       — Ёбнулся? Ты чё притащил-то? Это пиво, что ль? — недоумённо повернул голову Рома, почёсывая затылок. — Я ток глаза продрал, погодите чутка, я хоть накину чё-нить, — бросил Пятифан и скрылся где-то в потёмках своего дома, сворачивая в комнату.       Ещё в детстве Рома для себя отметил, что должен собираться быстро и чётко, как в армии, а не прихорашиваться по несколько часов, как девчонки. Один раз они договорились с Катькой прошвырнуться по посёлку, так она опоздала на целых двадцать минут! Пятифан за такое бы дал Бяше смачный подзатыльник, чтоб неповадно было, а вот девочкам как-то неправильно что ли… и Антону. Да, точно, Петров входил в какую-то отдельную группу людей, которых точно нельзя бить, обзывать и стебаться, уж больно он обижался на такие мелочи. Но в остальном друг из него ахуенный — Рома бы всю оставшуюся жизнь продолжал дружить, как с Бяшей!       Ребята выдвинулись прямо в лес, пока Бяша жаловался на ебанутую бабку, которая с утра заставляет его есть огромную тарелищу противной холодной манки с комочками, а в обед старается уложить на дневной сон, но Бяша же «вольный волк», ему никакие сибирские бабки нипочём — он сразу же сбежал из кровати и целую бутыль кваса притащил!       — А чё от кваса пьянеют? — уставился Бяша на лица ребят, никак не понимая, шутят они или нет. — Это ж не пиво, по сути, нахуй.       — А ты рискни, — ответил Рома, оскалившись под хихиканье Антона. — Если чё, тут ёлкой закусишь, а мы её подпалим.       Три часа гулянок пролетели незаметно. Бяша всё время боялся опьянеть, но выдул половину банки, а потом начал притворяться, будто его вштырило, как после мощной водки, на что Антон звонко смеялся, протирая постоянно потеющие очки от пробирающего таёжного мороза, который неожиданно спустился на их посёлок.       — У меня аж башка закружилась, по чесноку говорю, на! — старался заверить Бяша, высматривая ёлки в бору, чтобы закусить горечь.       «Как же мне спокойно вместе с ними…» — пролетело в мыслях у Ромы всего лишь на мгновенье, а затем парня вновь затянули дружеские разговоры.