Отвезёшь меня за МКАД?

      — Тох, нарисуй меня.       Антону не послышалось? Что, блять? На секунду руки парня забыли, как двигаться, как рисовать, и вообще резко захотели отделиться от тела и отправиться в путешествие куда-нибудь в тайгу, например… Если касаться темы рисования, то парень делал невообразимые успехи в пейзажах и портретах. Двенадцатилетний Антон бы никогда не поверил, что его навыки вырастут настолько сильно, и это, бесспорно, радовало. Первой натурой в рисовании людей была, конечно же, Полина, у которой искорки из глаз летели во время процесса. Она всячески старалась мельком взглянуть, но, когда ничего не получалось, смиренно улыбалась и покорно ждала окончания работы. В конце концов, по словам девушки, рисунки вышли волшебными и аккуратными. Она даже пообещала поставить их на самое видное место в своей комнате, на что Антон заметно покраснел и засмущался. «Не стоит!» — неловко шептал Петров, закрывая лицо ладошками под звонкий смех Полины. Если говорить уж совсем откровенно, то парень бы хотел видеть Рому в качестве первой натуры, но тогда они ещё не были знакомы. Всё-таки у него уже заострились юношеские черты лица, выступили высокие скулы. Помнится, как после драки Саши и Ромы Полина рассказала Бяше о навыках Антона, так беззубый в тот же вечер прискакал к юному художнику домой с хулиганом и с неподдельным восторгом просил «начиркать по-бырому на бумажке чё-нить». Петров лишь смущённо улыбнулся, но пустил товарищей к себе. Пятифан сразу же отказался, называя это долгим и муторным делом, от которого тянет в сон, а сам заворожённо наблюдал, как руки Антона творят настоящие чудеса на бумаге. Как художники могут перенести настоящий мир, используя лишь карандаш и свои пальцы? Волшебство, да и только! Бяша из штанов выпрыгивал, совсем не как Полина. Весь вечер сопровождался его нетерпеливым: «Ну ты уже закончил, на?», на что Петров лишь ухмылялся и говорил: «Потерпи ещё немного, но только хватит, блин, двигаться». Пару раз Бяша даже получил оплеуху от Пятифана за смену поз… но да, за дело. Тогда хулиган был ещё совсем холодным и закрытым для Петрова: постоянно отводил взгляд, мог отпустить обидные шутки или нарочно задеть плечом в коридоре, но со временем многолетняя мерзлота постепенно таяла, и Антон надеялся, что эти укромные уголки души исследовал только он.       — К-конечно, — выдавил из себя Петров, поворачиваясь спиной к другу, чтобы взять секундную паузу, и дрожащими руками отыскать бумагу и карандаш. Откровенно говоря, в такой обстановке рисовать не хотелось. Присутствие Ромы навевало огромное смущение и скованность в движениях, а сейчас они сидели в маленькой комнате наедине… Во всяком случае, Антон не хотел исследовать возникшее в последнее время странное чувство к своему товарищу. Может, он и понимал, что к чему, но признавать не хотелось — как будто хочется, но колется.       Открыв ящик со школьным барахлом, взгляд сразу же упал на несколько листков с изображением Пятифана, которые Антон неосознанно рисовал на скучных уроках. Рука будто бы сама скользила по бумаге, выводя грубые, но от этого не менее привлекательные черты лица одноклассника. Петров вообще со временем начал делать много странных вещей. Уже неделю он засыпал с мыслью о предстоящих встречах с Ромой, просыпался с желанием пойти вместе в школу и весь остальной день проводил только с Пятифаном. Близость впервые не была страшной.       Рядом с другом было безопасно, весело и незабываемо хорошо. Вот только… ко всему остальному добавились непонятные парню совершенно новые и неизведанные ощущения. Например, непроизвольная улыбка от совместных воспоминаний, вдруг появляющийся аромат Ромы, когда его нет рядом, учащённое сердцебиение при любых встречах и пониженный аппетит после них. Верно, близость не была страшной; страшной была невзаимность. Обжечься, совершив ошибку, и, потеряв двоих друзей сразу, остаться одним, а может даже попасть под раздачу и быть избитым десятками гопников… Антону не было страшно любить, ему было страшно понять, что эта любовь никому не нужна. А зачем первому парню на деревне приезжий ботан, который носит округлые окуляры и засиживается с книжками до ночи? Наверное, он бы выбрал Катю, девушку с пышными формами, острым языком и дерзким характером. Да, муж и жена — одна сатана…       Антон резким движением закрыл рисунки другой грудой книг, будто бы возводя стену между собой и нарисованным Ромой. Взгляд вдруг опустел, все движения производились будто бы на автомате, без особой заинтересованности и энтузиазма, как это было с рисованием Полины. Неожиданно даже для лесных духов со спины почувствовалось невесомое касание, и Антон на секунду подумал, что ему это показалось. Он медленно развернул голову и наткнулся взглядом на близко стоящего Рому. Лицо возвышалось в полумраке, его выражение нельзя было разглядеть. Парень едва ли смог увидеть сверкнувшие в темноте глаза, полные усталости и… сожаления? Понять действия Ромы в большинстве случаев было невозможно — уж больно непредсказуемый у него характер. Помнится, как в ноябре, на какой-то обыденной прогулке, проходя мимо гаражей, Пятифан ни с того ни с сего забрался прямо на крышу без всяких точек опоры! Иногда Антону казалось, что перед ним настоящий человек-паук — настолько легко Роме удавалось преодолевать, казалось бы, сложные препятствия. Всего лишь секунда — и Пятифан, лишь подтянувшись руками, уже возвышался на верху здания. Удивляться и, может даже, приходить в восторг от него было не стыдно. Петров позволял себе аплодировать и лучезарно улыбаться всем странным выходкам друга. Из-за этих реакций Рома стал чаще понтоваться? Вполне себе.       — Мне с тобой тепло, — едва слышно прошептал Рома.       Антон пребывал в непонимании: почему Рома ни с того ни с сего так аккуратно касаться его, шептать что-то совершенно немыслимое — слова будто бы растворялись в сознании, теряли свой вес, ведь за ними стоял объект воздыхания, и каждое движение могло обойтись ой как дорого. Рома боялся спугнуть Антона, а Петров, в свою очередь, боялся случайно оттолкнуть Пятифана. Разве можно так сильно заботиться друг о друге, что контролировать каждый свой вздох и движение? Как будто две пылинки, опасающиеся столкновения.       — Ром? — непроизвольно вырвалось из уст Антона. Он хотел повернуться лицом к лицу, но сразу же был остановлен рукой, которая упёрлась в спину.       Такое обыденное, но стальное «Ром» резануло слух. А чего он хотел? Страшно подумать.       — Не «Ром»… — прошипел парень, опуская руки от беспомощности и от того, что он не может даже попросить о, казалось бы, не сокровенных вещах. Глаза блаженно прикрылись.       — А как? — с непониманием протянул Антон, раскрывая и без того округлые глаза.       Думать, что случилось с другом, откуда прилив нежности и что будет, если в комнату войдут домашние, совершенно не хотелось. В голове витало желание раствориться в этом интимном мгновении, что заставляло забыть обо всём другом, а Антон так часто беспокоился о будущем… Что будет, если Рома с Бяшей посчитают его скучным? А если случится масштабная ссора с Пятифаном, после которой они прекратят общение? А если он переедет обратно в город? Единственный вопрос, который Антон хотел спросить у Ромы: «Ты всегда будешь рядом?» — но в очередной раз затыкал себе рот. Он ведь не тряпка какая-то… Вдруг Пятифан неправильно поймёт, рассмеётся или вообще сморщит лицо, обзовёт обидным прозвищем и уйдёт. Но Рома не ушёл бы. Нет, он не то чтобы не мог — он не хотел уходить. Даже вечерами, когда мысли не давали спать, в голове пробегало такое разочаровывающее, с одной стороны, предположение, но с другой — волшебное, будто бы нагое: «Приезжий парень стал роднее отца за какие-то округлённые полгода». Глупо? Может быть.       Рома нехотя распахнул глаза и посмотрел на открытую тумбу в столе, где от его взгляда, где-то под учебниками, пыталась спрятаться стопка разрисованных бумаг с его изображением. Были видны только кончики, но Пятифан точно-точно приметил знакомую олимпийку «Адидас». Одним шагом он приблизился к парню, рукой скользнул по телу Антона и через него же потянулся за бумагами, вынимая их из-под учебников.       — Эй! — обеспокоенно закричал Антон, стараясь вырвать рисунки из рук, но разница в росте брала своё. Он был ниже всего на голову и несколько слабее из-за отсутствия физических нагрузок, так что ему пришлось смиренно наблюдать, как на лице Пятифана растягивается улыбка, но в ней не было издёвки — парню нравилось всё происходящее.       — Втихаря меня на физре черкал, — монотонно шептал Рома, всё ещё прижимаясь телом к Антону, оставляя одну руку на его талии, а второй держа в руках листочек с большим количеством зарисовок. В центре были два одинаковых по размеру рисунка: справа парень был изображён во время игры в баскетбол, прямо когда забросил финальный мяч в кольцо, а на втором был, наверное, какой-то ужасно скучный урок, на котором Рома решил задремать. Конечно, грех не нарисовать спящую красавицу. — Мне нравится, я хочу забрать их себе. — Сдержал улыбку Пятифан, заглядывая в лицо Антону, который закрылся ладошками и хотел свалиться на пол от смущения, но Рома быстро отложил листок и ловко поднял парня на ручки, охая от того, насколько он лёгкий.       — Блять! — случайно вырвалось у парня. Он испуганно обернулся на закрытую дверь, опасаясь, что это услышит отец или, хуже того, мама, но такие выражения были полностью оправданы. — Поставь меня, прошу! — зашептал Петров, стальной хваткой цепляясь за шею хулигана, которого всё это явно веселило. Страх Антона сразу ушёл, когда Рома звонко рассмеялся во весь голос. Как же долго парень не видел его таким счастливым.       Рома аккуратно положил Антона на кровать и, перед тем как уйти за оставленными на столе карандашом и листком, нагнулся, чтобы их лица были на одном уровне, и заглянул прямо в глаза. Петров на секунду почувствовал себя абсолютно обнажённым под уверенным, дерзким и даже нахальным взглядом друга. Друга? Точно, парень настолько забылся в моменты объятий и близости с Пятифаном, что мысли об обычной дружбе куда-то запропастились. Ну и хер с ними. Если вместе им хорошо, то никакие ярлыки не должны мешать.       Рома подошёл к столу, захватил заветные рисунки и новые листики с разными художественными принадлежностями, а затем бухнулся на кровать и всучил всё это Антону — мол, на, вперёд и с песней, рисуй. Петров ничего на это не сказал, лишь с нежностью осмотрел лицо Пятифана и принялся делать первые штрихи, вкладывая весь свой потенциал и любовь в эти линии. Рисовать Рому было приятно: смотреть на его лицо, не пряча взгляд, переносить грубые, изменившиеся черты лица на бумагу, изредка просить повернуть голову, а затем закрашивать какие-то детали в полной, но при этом комфортной тишине. На удивление, за все два часа к ним в комнату никто не зашёл. Даже всегда любопытная Оля просто ушла смотреть мультики, вероятно, потеряв интерес к Пятифану. Или, игнорируя, она хотела привлечь внимание парня? Впрочем, хулигану было совсем не до Оли — он больше был заинтересован в её брате.       Рисунок получился волшебным. Антон будто бы вложил в него всю душу и любовь, а портреты Полины и Бяши даже рядом не стояли! Рома, как только увидел своё изображение, как-то странно улыбнулся деталям, которые изобразил Петров. Например, едва заметная родинка на мочке уха, которую так просто в полумраке комнаты не разглядишь. «Изучаешь меня на уроках?» — промурлыкал он, будто бы случайно касаясь мизинцем пальцев Антона, когда рассматривал рисунок из рук. На провоцирующие слова Петров всегда жутко смущался. Он зарылся лицом в сгиб локтя, а рисунком случайно ткнул Роме прямо в лоб.       — Да увидел я, ёбаный рот, оценил, — пробурчал Рома, забирая из рук такой хрупкий, но дорогой для него рисунок, и отложил его на тумбочку, а сам глупо уставился на Антона, который сел, сложив руки на бёдрах. Ни один из них не знал, что говорить. — Ну, мне пора, наверное…       Время доходило до половины девятого — всем в доме Петровых пора было ложиться спать, но Антону не хотелось отпускать Рому, его слова разочаровали. «Может, предложить ночёвку? Или после объятий будет слишком странно? А о чём нам говорить? — задумался Антон. — Ладно, позову на следующих выходных».       За дверью послышались шаги Карины, которая одним движением открыла дверь и удивилась их положению:       — Рома, уже поздно. Родители не будут беспокоиться? — безэмоционально поинтересовалась она.       Глупая ошибка.       — Мама... — разочарованно протянул Антон, призывая её скорее перестать говорить на эту тему. Боже, как же он оплошал. Карина, вспомнив недавний разговор с сыном, зажала рот рукой и покосилась на Рому, который несколько изменился в лице.       — Извини, Ром, — на удивление искренне прошептала мама. Вот ведь приспичило ей напомнить? — Я больше не буду вас беспокоить. Если захочешь, оставайся сегодня у нас на ночь, — предложила Петрова и окончательно ушла, тихо закрыв за собой дверь.       Антон понимал, что мама надавила на больное, напомнив, что скоро придётся возвращаться в холодный тёмный дом к пьяному папаше, который всё-таки не сдержал обещание и вновь находился в запое. Пятифан ещё несколько мгновений смотрел на закрывшуюся дверь и что-то обдумывал.       — Ром… — протянул Антон, аккуратно пододвигаясь к парню, который никак не отреагировал. Медленным движением он дотронулся подушечками пальцев до сгорбленной спины, привлекая к себе внимание. — Извини, она забыла.       — Всё в порядке, вообще не трагедия, — на выдохе пробормотал Рома, разгибаясь сразу же, как почувствовал прикосновение. Неужели лечит? Посидев ещё несколько мгновений, как будто на дорожку, он поднялся и предложил руку Антону. — Проводишь до калитки?       — Не останешься? — спросил Антон, радуясь, что неосторожные слова не сильно повлияли на него, а затем принял руку и сразу же был поднят на ноги, случайно сталкиваясь с телом Ромы. — Ой…       — Звиняй, да Винчи. Давай в следующий раз? — предложил Рома с хитрой улыбкой на лице.       — Разумеется, — согласился Петров и, улыбнувшись в ответ, обнял на прощание крепко-крепко, отчего Пятифан опешил, но усмехнулся и одну руку положил на талию, слегка сжимая, а второй потрепал по голове, как Олю в их первую прогулку. Приятная дружеская атмосфера вновь наполнила комнату, развевая неприятные напоминания.       Комната опустела без друзей. Разговоры и ругань во всём доме поутихли, все разошлись по комнатам и легли спать со своими мыслями. Каждый из них думал о чём-то своём, каждый был по-своему одинок. Антон на секунду понял, насколько поменял образ жизни, и от этого обрёл счастье. В мыслях всё меньше появлялось бренных размышлений, а улыбка в течение дня не покидала его лицо. Неужели это и есть чудесные моменты молодости? В июне Петрову исполняется уже семнадцать, а он впервые почувствовал себя счастливым… Лучше позже, чем никогда.       Время подходило к двенадцати ночи, но спать совершенно не хотелось. Антон ворочался в кровати, но даже глаза закрыть не мог — что-то терзало его душу. Внутри становилось неспокойно, но это было не из-за странных мелодий за окном, как осенью. В этот раз в душе зарождалось что-то страшное. Хотелось бежать, остановить надвигающийся кошмар, но куда?       Парень устало спустился на кухню, чтобы заварить чёрный крепкий чай, но увидел, что никто не занавесил окно, выходящее на лес. Ночной пейзаж открылся глазам Антона, мысли унеслись в мечты, куда-то в будущее. Он представлял город Ейск, в который с детства мечтал попасть, слушая рассказы отца; представлял небольшой дом с таким же маленьким садом для огорода; и представлял Рому в виде соседа — высокого статного мужчину в костюме с машиной ГАЗ-13 «Чайка», о которой тот вскользь упомянул в разговорах про желания. Почему-то Антон тогда хихикнул, будто бы заранее зная, что Рома мечтает о какой-нибудь дорогостоящей машине. От мыслей о будущем стало тепло. Парню нравилось думать, что Пятифан останется с ним до такого возраста. Закипел чайник, как вдруг в окно резко врезались две красные широкие ладони, а затем так же резко пропали. Человек унёсся куда-то вправо, обогнув дом. Чай сразу перестал интересовать. Петров впал в ступор: сердце оглушительно забилось, отдаваясь в ушах, руки стали дрожать. Он совершенно не успел разглядеть лица бегущего в темноте ночи… Что делать? Куда бежать? Стоит ли будить отца или отправиться в подвал за ружьём, которое хранилось там «на всякий случай». Блять, а сейчас случай какой?       «Я в безопасности в доме… — успокаивал себя Антон, обнимая свои плечи двумя руками и оседая на пол. Его взгляд упал на всё ещё незавешенное окно. — Он видел меня? Свет в доме?" — спросил сам себя парень, поднимаясь на дрожащих ногах, чтобы одёрнуть занавеску и скрыть себя от всех лесных монстров… и всяких бегущих по лесу людей в двенадцатом часу. Отлично, теперь с улицы не видно, жилой ли это дом вообще. Петров на всякий случай выключил свет и осел на пол, прислушиваясь ко всем шорохам. Хорошо, что через стены нельзя было слышать звуки улицы, но, блять, с другой стороны плохо.       Слева послышались шаги прямо на пороге. Антон зажал себе рот рукой, чувствуя, как капля холодного пота потекла по виску. Лучше бы он спустился за ебаным ружьём. Невесомый стук в дверь. «Так, если бы это был маньяк, то вряд ли бы постучался, верно? — рассуждал Антон, на коленях подползая к двери, стараясь максимально огибать места, где пол скрипит, а затем поднялся и, заглянув в глазок, который, по закону подлости, запотел и не давал нормально увидеть картину. — Остаётся только спросить…»       — Кто там? — прошептал Антон, опасаясь то ли ответа, то ли возможности разбудить уже уснувших родителей и сестру.       — Открывай, говорю, — прошипел знакомый голос с лёгким надрывом. Даже через дверь Антон понял, что брови пришедшего сведены к переносице, корпус ссутулен, а взгляд застрял на какой-то одной точке. — Плохое случилось.       На плечи Антона будто бы свалился тяжёлый груз с металлом. Руки, сжимавшие дверь, заметно напряглись, а дыхание спёрло. Рома за всю их дружбу никогда не произносил такие слова. Дрожащими руками Петров открыл щеколду и впустил замёрзшего друга к себе. Тот стоял в лёгкой майке, без своей кожанки, в домашних штанах и уличных ботинках. Изо рта шёл пар, по коже выступили мурашки, а ноги подкашивались от долгого пребывания на холоде. Антон подавил вскрик. В каких-то участках кожа покраснела, кончики пальцев побелели, а губы посинели. «Я должен был открыть раньше!» — оглушающей мыслью пронеслось у Антона в голове. Он одним движением закрыл дверь за другом, припечатывая того спиной к стене, выставляя руки к ней, и обдавая лицо своим тёплым дыханием. Петров всё ещё был ниже, поэтому со стороны это могло выглядеть комично.       — Ром, тебе нужно быстрее согреться! — прошептал Антон, но голос его срывался на каждом слове. Он знал, что нужно скорее бежать, набирать горячую воду, одевать Пятифана как можно теплее, укутывать в сто одеял, но парень приклеился к нему, как банный лист, и не желал отпускать.       Рома, в свою очередь, улыбнулся грустным взглядом и лицом уткнулся в макушку породнившегося человека. Руки, всё ещё дрожащие от переохлаждения, легли на спину Антона, у которого тепло исходило то ли из души, то ли от тела, но всё произошедшее сразу забывалось рядом с ним. Пятифан закусил губу и принял рисковое для себя решение — во всяком случае, у него есть причина так делать! Он аккуратно опустил руки ниже, сначала перебирая в руках сборенную ткань майки, а затем залез под неё, впервые трогая Антона за его оголённую кожу… Такая гладкая и нежная, совсем как у младенца, не то, что у Ромы: сухая, покрасневшая в некоторых местах, огрубевшая на косточках. От такой близости закружилась голова. Стоило ему провести по бокам тела, как краем уха услышал ответную реакцию. Пятифан остолбенел. Тихий, совсем неслышный полувздох-полустон вырвался изо рта Антона, заставивший каждую мышцу хулигана напрячься. На лице появилась несмелая улыбка. Можно ли это считать согласием? Нет, это точно надо заканчивать, иначе может кончиться плохо.       — Мне холодно, — прошептал Рома, обдавая горячим дыханием ухо Антона, который заметно напрягся и слегка отстранился, будто бы приходя в сознание после сильного удара.       — Т-точно, извини… — заикался он, высвобождаясь. — Но мне от твоих ледяных рук тоже не тепло. Пойдём наверх, я дам тебе свою одежду и плед, только тише, все спят.       Рома сверкнул взглядом, осматривая раскрасневшееся лицо Антона в темноте, но освещение мешало разглядеть его выражение, запомнить каждый миг, записать всё в коробочку памяти. Разрывать тактильный контакт не хотелось, так он решил пойти на маленькую хитрость, воспользовавшись моментом:       — У меня все ресницы заморозились, я в темноте ниче не вижу, — начал он, тем самым останавливая Антона. — Доведёшь меня? — возник вопрос и сразу же растворился в пустоте, когда до ледяной руки Ромы несмелым движением коснулись пальцы Антона, заключая их в замок. Петров не проронил ни слова, ведя за собой Пятифана, который готов был по полу валяться от любого физического контакта. За ценные секунды он мог бы перетерпеть все муки этого мира.       Расспросить хотелось о многом, но Антон смиренно молчал, восстанавливая своё частое, рваное дыхание и учащённое оглушающее сердцебиение, отдающее в висках, которое мешало думать и говорить. Каждый атом его тела будто бы распадался, в голове не было ни одной собранной мысли. Петров думал только о той близости, которая точно снесла ему крышу. Он только несколько недель назад осознал свою симпатию — парень точно не готов принять факт… факт чего? Взаимности? А кто это подтвердил-то? По сути, никакого признания не было, ни один из них не говорил на эту тему, вопрос оставался открытым. Произошедшие касания Ромы были опасными. Петров был готов растечься прямо на пороге дома, его ноги всё ещё немного подкашивались от приятных воспоминаний. Смотреть в глаза Пятифану не хотелось… или просто было стыдно. А если он всё понял по такой эмоциональной реакции?       Антон несмело отворил дверь в свою комнату, впуская Рому и запирая дверь на щеколду. Поможет ли она скрыть какие-то шорохи и разговоры из комнаты? Нет, но с ней было будто бы безопаснее. Пятифан по-хозяйски бухнулся на кровать, под голову складывая руки.       — Что стряслось? — удивлённо поинтересовался Петров.       — Очередной срач с батей… — начал тяжёлый рассказ Рома. — Сначала спрашивал с меня, мол, хули я так поздно домой явился, запустил пустую бутылку в меня, — на выдохе рассказывал парень, но, увидев ошеломлённый взгляд Антона и наполнившиеся слезами глаза, сразу же вскочил с кровати и подошёл к парню, аккуратно смахивая мокрую дорожку на щеке, затем оставляя нежное, невесомое касание подушечками пальцев на этом месте. — Всё хорошо, Тош, он не попал. Бухой же вусмерть, в другую сторону вообще запульнул!       Горло свело спазмами, а слёзы никак не могли остановиться и морем лились по раскрасневшимся щекам.       — Ты чего ревёшь-то? — обеспокоенно поинтересовался Пятифан, усаживая парня на кровать, а сам встал перед ним на колени, складывая руки у него на коленях.       — Я х-хочу помочь т-тебе, но ничего не м-могу сделать! — слова прерывались рваным дыханием Антона, он выплёскивал все переживания о Роме, которые копил долгое время. — Почему ты просто не можешь быть в постоянной безопасности и заботе?!       — Мир сам по себе несправедлив, — с какой-то насмешкой над своей ситуацией закончил Пятифан, поглаживая мизинец Петрова, тем самым успокаивая его. — Ладно, бутылка… он в моих руках рисунок твой увидел, начал орать, что я как педик, и кулаками махать. Так я понял, что тикать надо, так вот, убежал в одной майке.       Антон не сказал ни слова. Он положил ладонь на голову Ромы, нежно погладил по волосам, а затем сам поднялся, подавая руку своему гостю, приглашая к шкафу. Даже слепому несложно прикинуть, что повседневная одежда Антона будет мала на подтянутом теле спортсмена.       Даже самая большая одежда была мала Пятифану, но тот лишь зачарованным взглядом осмотрел предложенное одеяние на себе, выпрашивая отдать ему хотя бы маечку. Губы Петрова тронула умиляющаяся улыбка. Он кивнул на такую маленькую просьбу и тихо рассмеялся, когда увидел широко раскрытый, удивлённый взгляд Ромы. Время шло. Они заварили чай на кухне и заполнили помещение едва ли слышными разговорами. Пятифан поведал о своих желаниях… уехать куда-нибудь в Москву, купить маленький домик там, а ещё, может быть, даже завести добермана, угостить Полину трюфелями «Осенний вальс» и вообще собрать всех приятелей в своём доме.       — А ещё… я бы хотел видеть тебя в своём будущем, — несмело прошептал Пятифан, крепко держа кружку с чёрным чаем и бросая быстрый взгляд на Антона, который тут же расцвёл в чудесной улыбке.       — Я тоже, Ром.