Отвезёшь меня за МКАД?

      Вечер закончился на удивление спокойно. Антон слепо полагал, что отец устроит громкий скандал — мол, полы не помыты, дом не украшен, ужин не готов. Неужели подействовало то самое новогоднее чудо, и всё утихомирится хотя бы на один божий день? Мужчина, по словам Оли, вечером устало завалился домой, опустил тяжёлые сумки с недорогими сладостями и парой-тройкой игрушек, а затем самозабвенно повалился на кресло в родительской спальне, прикрывая ноющие от перенапряжения глаза, под которыми залегли тёмные мешки. Конечно, это плохо, если отец устаёт, но, с другой стороны, тишина всяко лучше.       Антон зашёл в квартиру с тихим: «Я дома, мам» и получил одобрительный кивок в ответ. Больше никаких вопросов, лишь довольный взгляд на покупки. Что ж, если семья не сможет поднять новогоднее настроение, то парень сделает всё сам с Олей! Они заперлись у Антона в комнате и принялись вырезать те самые снежинки из бумаги, которые клеили на окна.       — Тоша, помоги, — хныкала Оля, когда неправильно вырезала какой-то элемент. — Почему у тебя всегда так ровно получается!       — У меня просто опыта больше, Оль, не плачь, — успокаивающим тоном сказал Тоша, аккуратно забирая поделку из рук сестры и ловко вырезая под сложным углом. — Скоро и ты научишься!       Они просидели в комнате до самой ночи. Карина разрешила им даже задержаться до позднего времени — всё равно в школу больше не надо вставать, а значит, ложиться можно немного позже! Вот потеха, получается, теперь есть возможность подольше болтать по домашнему телефону? Петров иногда звонил Роме по вечерам, обычно из-за предложения погулять, всего на глупые пять минут, но иногда живёшь целый день ради каких-то быстрых мгновений! В этом и заключается суть влюблённости, верно?       — Ой, Тоша, смотри-ка на часы! А время, время-то бежит, — обеспокоенным тоном прошептала Оля, явно не любившая ложиться спать поздно, особенно если в комнате темно. — Полежишь рядом, пока я не усну, Тош? — попросила она, вновь поднимая свой щенячий взгляд на брата. Ну вот как ей отказать?       — Конечно, пойдём, — смиренно выдохнул Антон, убирая все готовые снежинки на стол, чтобы завтра наклеить их на окна. — Могу и сказку почитать, если хочешь, — невзначай предложил Петров, выводя из комнаты и держа сестру за руку.       — Не хочу, — совсем детским тоном отказалась Оля, запрыгивая на кровать, забираясь под одеяло и обнимая свою плюшевую игрушку.       Антон невольно вспомнил то утро, когда проснулся на руке Ромы… То ли муторная работа унесла его мысли куда-то, то ли дурман от постоянного вдыхания сигаретного дыма, который Рома любил пускать ему в лицо, и эта прогулка не стала исключением, но неожиданно захотелось напиться до усрачки и прямо в новогоднюю ночь завалиться к нему домой с опухшим ебалом и словами: «Ром, ты у меня такой прекрасный… А ты меня вообще уважаешь?» Интересно, какая бы была реакция у Пятифана? Смех, смущение, шутки над этой ситуацией на протяжении оставшейся жизни? Или он бы разозлился, вдарил посильнее и окунул головой в ледяную речную воду? Всё-таки, пьяные люди у хулигана не вызывали огромной симпатии.       — Тош, а почему Рома не заходит к нам в гости? — обиженным тоном спросила Оля, сжимая игрушку от смущения. — Осенью он навещал меня, а сейчас вообще забыл!       — Оль, — тяжело начал Антон, стараясь собрать блуждающие мысли в голове в одну кучу, — он не забыл, точно нет. Просто декабрь у школьников сам по себе трудный, там же конец четверти, контрольные за полугодие, — соврал Антон. Конечно, Пятифану было плевать на все проверочные, а не приходил к Оле из-за постоянного запаха табака. — На каникулах обязательно позову его, чаю выпьем с новогодними сладостями!       — А Дед Мороз принесёт шоколадного зайца? — с надеждой в глазах спросила Оля, уже явно захотевшая спать. — Или «Мишку на севере»?       — Конечно, — прошептал Тоша, поглаживая её по плечу, будто бы убаюкивая. Вскоре девочка заснула, а парень вышел из комнаты, обрадовавшись наступившей тишине. В груди горело и клокотало, на лице невольно расползлась улыбка — преддверие Нового года щекотало душу парня!       Заснуть было трудно, как и перед другими значимыми праздниками. Антон думал, какие подарки и конфеты подарит им «Дед Мороз» в образе отца, какие салаты будут на столе и сможет ли радио поймать сигнал новогодних песен. Сердце иногда ускоряло свой ритм от волнения, так что уснуть удалось только под утро. Впрочем, Петров бы даже спать не ложился — всё равно энергия пёрла через край. В доме ещё стояла тишина — все хотели выспаться перед активной ночкой и продуктивным днём, полным уборкой и готовкой. Антон старался как можно тише проходить по половицам, чтобы назойливые скрипы не разбудили Олю и родителей. Словно ниндзя, парень перескакивал с одного места на другое, пока спускался на кухню. В холодильнике уже ждала скромная баночка красной икры. Конечно, куда без неё-то?       Сделав себе простецкий бутерброд, предварительно положив маленькую ложку икры, чтобы не особо видно было ночную кражу, Антон сел прямо на холодный подоконник и уставился на ночной лес. «За этот год столько всего произошло… Новый дом, новые друзья, новая школа. Когда жизнь идёт своим чередом, а день сменяется другим, то даже не замечаешь, насколько она скоротечна. Блин, в этом вихре я даже не успеваю подумать о себе. Может, найти новое хобби? Вот, например, заняться гербарием или астрологией, которую так любит Полина», — последовательно думал Антон, а мысли всё шли и шли…       Наступило заветное утро тридцать первого. Ждать не было сил. Петров, несмотря на то, что поздно лёг, чувствовал себя свежим огурцом и уже активно старался разбудить Олю, которая всегда спала чуть ли не до обеда — явная сова.       — Оля, нам надо прибрать комнату и доделать украшения, — настойчиво будил Антон сестру, умываясь в ванной, но Оля всё равно всё хорошо слышала. Их дом вообще устроен так, что из любого угла будет всё всем слышно. — Мама уже жарит нам хлеб! Я съем всё без тебя.       Оля тут же подняла голову с подушки и нахмурилась.       — Попрошу без лишних движений, — совсем по-взрослому сказала девочка фразу, услышанную в каком-то фильме, который смотрел отец. Антон глупо рассмеялся и побежал вниз по лестнице, а девочка сразу за ним, ухватываясь за конец майки.       Детский смех залил весь дом — что происходило, к сожалению, достаточно редко. Родители сидели за столом и что-то мирно обсуждали — это не могло не радовать глаз. В мыслях Петрова пробежала предательская мысль: «А вдруг их отношения можно спасти?» Антон не любил думать об этом, предпочитал не строить планов на их союз, ведь чем больше ты надеешься на лучшее, тем больнее падать. «Верно, лучше не рисковать», — кивнул своим мыслям парень, открывая холодильник. Оставалось всего четырнадцать часов до нового года!       В течение всего времени семья возилась с неизвестного происхождения пылью под диваном, попрыгунчиками в чулане и выслушивала оглушающее звучание фена из ванной комнаты. Антон вспоминал, как радовалась мама при вручении этого подарка от отца, как загорелись её глаза, как она повисла на его шее и начала осыпать лицо поцелуями. Вспоминать, как она вообще проявляла тактильность к мужчине, было странно, чересчур давно… Неприятно.       Часы пробили девять вечера. Девушки уже собрались, надев чудесные платья, а мужчины выбрали два строгих, но элегантных чёрных костюма с бабочкой. Повсюду витал запах ёлки, которую они успели нарядить в обед различными стеклянными игрушками, которые время от времени колыхались от сквозняка; Оля включила радио на полную и слушала новогодние песни, а отец, раздражённый нехваткой времени, хватался то за перемешивание оливье, то за запечённый в духовке картофель, то ругань с мамой.       Дом разделился будто бы на два мирка: уютный и реалистичный. В первом комнаты были красиво украшены огоньками, вырезанными из бумаги снежинками, стол был уже чересчур заставлен различными салатами и закусками, а во втором в эту атмосферу нагло вторглись родители, которые даже новый год без скандала прожить не могут… Они уже не беседовали мирно за столом, в доме воцарилась враждебность, будто бы всё резко сменилось за пару мгновений. Все успели между собой переругаться из-за каких-то глупых мелочей, с опаской глядя на часы, словно боялись не успеть. Радио выкрикивало свои песни всё громче и громче, морозный ветер завывал за окном, духовка оглушающе пищала, а мама бурчала на втором этаже на несобранность всех домашних. Отец не на шутку вышел из себя: хлопал дверьми, громко выдыхал, говорил, процеживая через зубы. Оле стало страшно, она убежала на второй этаж к маме, якобы с целью помочь, а Антон остался один на один с мужчиной, который грозно на него поглядывал. Даже дышать стало неуютно, праздничная атмосфера быстро улетучилась, хотелось побыстрее закончить с этим… Лишь бы не получить за что-то.       — Антон, — прозвучало стальным голосом. — А где горошек и сдача с продуктов?       Парня как будто бы опустили в ледяную воду. Этот чёртов горошек находился в пакете, который нёс Бяша… А потом?       — Я…       Голос отца срывался на крик, он отчаянно бранил и даже отчитывал сына за безответственность, неумение обращаться с деньгами и ещё за несколько десятков ужасных качеств. На глазах Петрова выступили первые постыдные слёзы, когда он услышал такое грубое: «Ты испортил всем праздник!» Правда? Неужели горошек может испортить всем Новый год?       — Папа, но я же приносил!       Громкий шлепок заставил замолчать даже духовку с запечённым картофелем.       Антон выбежал из дома, будто бы ошпаренный кипятком, обожжённый ударом своего родного отца. В его голове была сплошная каша, чувства и эмоции требовали выхода, но внутри всё смешивалось в одну сплошную и огромную обиду, которую Антон не знал, как выразить. В мыслях маячило одно желание — бежать; бежать куда-то быстро и далеко, но лишь бы не возвращаться в уже не родной дом, не вспоминать оглушающе звонкий шлепок ладонью о щеку. То ли отчаяние, то ли горечь переполняли сердце мальчика, хотелось безостановочно рыдать, чуть ли не задыхаться прямо на этом ужасном морозе, на ледяном снегу, надрывая и без того больное горло, которое раздирало от образовавшегося комка. Но горечь эта была не от жгучей боли, которая сохранялась на щеке весь побег, а от завядшей, потерявшей свой истинный смысл любви, которой Антон хотел делиться и получать хоть каплю отдачи, но единственное, что он получал — холодный, почти ненавидящий, полный пренебрежения, пробирающий до мороза маленькую душу ребёнка взгляд. И это было нельзя спутать с чем-то другим: в нём читались беспричинное разочарование ребёнком, ярость и гнев, появление которых нельзя было объяснить. Замечая такой взгляд на себе, его горло сковывало спазмом, Антон не мог даже проглотить слюну от скопившегося напряжения. Впрочем, каждый раз, когда он разочаровывался, он понимал, что проблемы в семье никуда не уйдут, мама больше не засветится от счастья, они никогда не сядут за семейный ужин и никогда не поговорят без скандалов.       Сколько бы он ни надрывался в плаче, сколько бы всхлипов ни издала эта содрогающаяся грудь, сколько бы слёз ни вылилось из покрасневших глаз,       Антон только сейчас заметил, что находится совершенно один в глухом, тёмном и страшном лесу, где, по сплетням в посёлке, бродит серийный маньяк. Отсюда найти выход едва ли получалось здоровому, бодрому и смышлёному человеку, но Антону в таком состоянии было больно даже просто дышать. Думать совершенно не хотелось, будто чащоба его укачивала, пела колыбельные, успокаивая и убаюкивая. Откуда-то донёсся сладкий аромат яблочной пастилы и духов, который приятно щекотал нос и заставлял стеснительно улыбнуться и закрыть глаза. Антон упал спиной в сугроб, открывая себе картину ночного неба и снежинок, которые мягко садились на ушиб и остужали его. Вся природа будто бы старалась успокоить мальчика, словно родная матушка.       — Тошенька! Какой приятный сюрприз ты сделал мне в эту новогоднюю ночь своим присутствием! — пролепетал женский задорный, появившийся из ниоткуда голос, раздаваясь эхом в ушах мальчика, будто бы звуча одновременно везде и нигде.       — Алиса? — неразборчиво и сонно протянул Антон, явно не желавший шевелить ни одной мышцей в теле, чтобы подняться с сугроба и рассмотреть, точно ли это Алиса. Снег охлаждал тело, уже проникая через одежду обычной водой, лёгкая водолазка Антона была полностью мокрой, но мальчик не замечал это через призму душевной боли разбитых детских надежд. Прошло несколько минут, как он продолжил: — Что ты здесь делаешь? Почему ты не в кругу своей семьи?       — Ах, Тоша, Тоша… Я бы тоже жутко хотела задать тебе тот же вопрос, но у нас совсем нет времени. Совсем не я нужна тебе сейчас, но надеюсь, ваши разбитые сердца найдут успокоение и тепло друг в друге среди бесконечного мороза. — Хитро улыбнулась девушка и потерялась в гуще тёмных деревьев, закручиваясь не хуже падающих снежинок. Антон вновь остался один, прислушиваясь к быстрым убегающим шагам подруги.       Мальчик не знал, сколько времени уже прошло, и как долго он будет лежать на этом сугробе. Ему даже начинало казаться, что снег становился горячим и согревал его холодную кожу, но это лишь иллюзия и игра больного разума. Тело медленно покрывалось мурашками, кончики пальцев побелели, щёки стали ледяными, но у Антона не было ни моральных, ни физических сил, чтобы подняться или хотя бы сдвинуть тело на сантиметр, его внимание полностью захватило зимнее ночное небо, которое, казалось бы, сейчас было ярче, чем днём. Мальчик заметил, что каждая звезда имела свой размер и даже форму! Небо весело закружилось перед глазами Антона, показывая ему разные силуэты, фигуры, созвездия, укутывая его падающим снегом, который незаметно усилился. Казалось, пролежи бы он ещё так полчаса, и его фигуру будет не видно под снежным одеялом. Щека совсем не болела, почти не напоминала о себе; болела только душа, которая изнывала от усталости и одиночества.       Глаза Антона закрылись почти невесомо, словно под маленьким грузом, которому он не смог противостоять, а ресницы стали белыми от заледеневших на них слёз. Голова мальчика стала ватной, мысли, наполненные криками боли и эмоциями, постепенно успокаивались. Разочарование сменилось обидой, обида сменилась злостью, а злость сменилась на тихое непонимание. Шквал эмоций вначале не давал вернуться к стабильности и хладнокровию, отвращение к своей жизни постепенно накатывало к горлу, но не успел мальчик вновь заплакать, как услышал дрожащий, но до боли знакомый голос, который трепетно, с некоторым беспокойством позвал его:       — Антон?       Мальчик устало поднял веки и увидел мыльный силуэт Пятифана и сначала не поверил своим же глазам. Возможно, он тронулся умом от обморожения, а может, начал видеть галлюцинации от пережитого горя. Тоша не мог даже представить, что Рома поздней новогодней и несчастной ночью забыл в самой гуще тёмного леса, где бродил маньяк. Петров просто расслабленно улыбнулся, чувствуя разливающееся в груди приятное чувство, будто кошки на сердце замурлыкали и приласкались. Казалось, только одно его присутствие, его энергетика и аура дарила невидимое тепло, которое лечило больные от холода руки, щеку и вечно изнывающую душу Антона. И, если для Алисы не было сил подняться, то для Ромы он восстанет хоть из мёртвых.       — Ромочка? — дрожащим, осипшим и почти не слышным, с хрипотцой голосом, который больно порезал горло после долгого молчания, Антон окликнул Рому, стараясь понять, реален ли он или это просто плод больного воображения мальчика.       Рома застыл, с ног до головы осматривая едва ли живое тело Антона: его кончики пальцев побелели, губы стали синими, ноги подрагивали из-за долгого пребывания на морозе, а по щекам ледяной дорожкой застыли пути слёз. Страх за друга смешался с яростью и бесконечным беспокойством. Пятифан не мог понять, за какое дело браться первым — то ли успокаивать, то ли быстрее нести в тёплое помещение. От парализующего страха он замер, аккуратно спрашивая:       — Тош, что случилось?       Взгляд Ромы стал чётче от прилившего в кровь адреналина и страха, он сразу же подбежал к другу и сел на одно колено, наплевав на тонкую ткань своих же штанов, ведь единственное, что его сейчас волновало — состояние Петрова. Пятифан дотронулся до его мокрой насквозь куртки, провёл горячими руками по холодным ладоням, стараясь согреть хотя бы немного, поднялся к лицу, отодвигая оледеневшие волосы и замечая чей-то отпечаток ладони. Ярость закипала внизу живота, желание отомстить обидчику росло с каждой секундой и становилось будто бы стальным. Рома хотел избить всех, кто только прикоснётся к Антону, хотелось стать его несокрушимой опорой и защищать до последнего вздоха, чтобы единственный лучик света в этом жалком посёлке никогда не угасал.       — Он меня ударил отец, и я убежал из дома… — виновато протянул Антон, стараясь спрятать свои заплаканные глаза, ведь слёзы не хотелось показывать такому сильному и волевому Роме, который может засмеять. Хотелось встать и убежать даже от близкого друга, чтобы он не видел боль в его душе.       В глазах Пятифана что-то загорелось и сразу же погасло. Он понял, что чувствует Антон, понял, как тяжело принять предательство и насилие со стороны, как казалось бы, самой важной персоны в жизни любого мужчины, как с каждой секундой доверие Тоши лопается, уходит в никуда, ведь Рома знает, каково это. Знает, что такое избиения, слёзы, крики, ремень, тяжёлая рука, но он никогда не хотел, чтобы Антон тоже это испытал.       — Тох, ты в безопасности, ты же понимаешь? Никто тебя, блять, даже пальцем больше не тронет, пока я с тобой, — заверил его Рома, проводя горячей ладонью по щеке. На удивление, температура тела Пятифана всегда была повышенной, он никогда не мёрз зимой и не носил подштанники, за что Антон его часто ругал, но в ответ получал: «У меня яйца стальные, не замерзнут».       Ладонь Ромы продолжала покоиться на ледяной щеке, будто пытаясь забрать всю боль себе и излечить ушиб, на что Антон мысленно молился, чтобы эти заветные мгновения касаний от Ромы не прекращались. Громко дышать становилось страшно, чтобы не спугнуть такого родного и близкого Пятифана. По щеке Антона вновь побежала скупая слеза, которую он старался скрыть от глаз друга, но у него это получалось блядски плохо. «Назовёт меня ещё какой-нибудь девчонкой и уйдёт подальше…» — пронеслось в мыслях у Антона, но на самом деле он не знал, как сильно Рома о нём беспокоился. Хулиган в последний раз заглянул в красные от слёз глаза Антона, перехватил руку друга и прижался своими губами к чужим.