war in my mind

Сережа с тоской смотрит на распахнутый чемодан с кучей свитеров и тёплых штанов, постепенно осознавая, что ему вряд ли стоило тащить их сюда. В шкафу он обнаружил заблаговременно оставленные вещи, которые ему отнюдь надевать не хотелось. Он любил, конечно, что-нибудь вызывающее, даже с намёком, но от одежды в гардеробе так и веяло развратом. Двадцать пять градусов по Цельсию вынуждают Разумовского найти наименее вызывающие шорты и майку, чтобы выбраться куда-то. Безрезультатные попытки заправить одно в другое приводят к смирению с тем, что тонкая полоска Сережиного живота всё же будет видна миру. Пока что Разумовский от Америки никакого удовольствия не получил, реальность совсем не дотягивала до мечт. Всё не задалось с того момента, как Сережу оставили одного в отеле, приставив какую-то "подружку". "Если что, сразу к ней обращайся, она найдёт, чем развлечь", - с этими словами Бехтиев подтолкнул к Разумовскому девчонку с до ужаса выверенной улыбкой. Сам же он намекнул, что отлучится разобраться с документами, а вечером обязательно вернётся. Сережа верил, не обижался даже, но вот перспектива торчать весь день с этой сомнительного поведения девушкой его не привлекала. Она постоянно старалась как-то к Сереже прикоснуться - погладить, провести по коленке, помассажировать плечи. Очевидно, чтобы расслабить, но Разумовский зажимался от этого всё больше. Хотелось помыться. Всё казалось жутко неуместными до того момента, когда у Сережи не уточнили, а зачем же его Бехтиев собственно пригласил. Ответ Разумовского о том, что просто развеяться и показать Америку, прозвучал слишком неубедительно даже для самого Сережи, а улыбчивое лицо девушки сразу же будто треснуло и осыпалось кусочками. - Твою мать... - она закусила от досады губу, а в голове Разумовского тут же начали роиться сомнения. Возможно, если бы девочка через несколько секунд судорожных раздумий не вернула бы самообладание, Сережа заподозрил бы нечто большее. Обхаживания не прекратились, но стали более аккуратными и мягкими. - Не хочешь выпить? - Сережа мечтает куда-нибудь смыться, но уходить из отеля в совершенно незнакомый мир - такая себе затея. - Только если чай... - еле выдавливает он из себя. Душно и неуютно, чай в такую жару пить неохота, но это первый безопасный вариант, пришедший в голову. К счастью, на него с радостью соглашаются... После чая ужасно сводит живот, в голове помутнение. Сережа только какими-то отрывками осознаёт, что происходит. И момент осознания того, что он лежит абсолютно голый и чисто вымытый в комнате с приглушенным светом, а "подружка" куда-то подевалась, даётся очень нелегко. Сережа пытается куда-то встать, отползти или хотя бы завернуться в покрывало, но все движения получаются очень вялыми, едва ли оказывающими какой-то эффект. Проще, наверное, смириться и попробовать поспать, но Разумовский подозревает, что в покое его оставили ненадолго. Хлопнувшая дверь, и ощутимый вес на кровати. Сережа лежит на боку, поджимая под себя ноги, пока их не начинают поглаживать, возвращая в распрямленное положение. - ...Ну, сам подумай, теперь у тебя чего только не будет, - отрывок длинной речи Бехтиева о счастливой жизни, который отпечатался в голове, - и ты захочешь после этого возвращаться? Я тебя умоляю... Пламенная речь сопровождается раздеванием. Пятерня лезет в Сережины волосы, крепко ухватывая на затылке, чтобы притянуть поближе. - Ты же без документов сейчас, котёнок. И тебе их просто так не отдам. А без них - в местный обезьянник и на трассу. Хочешь? Нет? Тогда ноги раздвинь, будь добр. Я больно не сделаю. "Врёшь!" - хочется изо всех сил крикнуть, но Сережины ноги как по команде становятся идеальными линиями, отведенными к краям кровати. На первый раз Разумовскому разрешают закрыть глаза, Сережа точно знает, что только на первый. Наверное, он забавно морщится, потому что чувствует руку Альберта Адамовича, прошедшуюся по его лбу, легонько пощекотав. Прелюдия очень долгая со всякими обещаниями и попытками впихнуть в Сережу невпихуемое, отчего ноги непроизвольно дергаются. Разумовский пытается как-то морально подготовиться к тому, что сейчас с ним будут делать. К первому сексу, надо называть своими именами. Его же явно не просто поласкать решили. Бехтиев долго уговаривает Сережу открыть глаза, пусть хоть в потолок смотрит, но ему будто жизненно необходимо смотреть в голубые глаза с проливающимися из них отчаянием и пустотой. Член Бехтиева с трудом проскальзывает вовнутрь, Разумовский разбирает какие-то слова о том, что следующий раз будет при свечах, и вообще... Дальше в голове звучит крик, который не может вырваться наружу из-за плотно зажатого рта. Сережу называют самым-самым лучшим, тонким и чувственным, просто чересчур уж громким. Но "для первого раза сойдёт". Разумовский по инерции продолжает зажимать рот своей рукой, не в силах выдавить из себя хоть одно слово или пошевелиться. Ноги остаются почти такими же идеальными линиями, когда Бехтиев приподнимается и нависает над Сережей. Акт вандализма. Разумовский чувствует какое-то очень сильное в себе изменение, далеко не связанное с физическим насилием. - Ну чего глаза такие страшные делаешь? Сережу насильно усаживают на пятую точку, отчего слёзы ручьями катятся по щекам. На шее повисает что-то тяжелое, и Разумовский сначала пугается, что его задушат, но это всего лишь ожерелье. Как символ принадлежности. Сережа не осмелится его снять даже ночью и так не уснет до утра, пытаясь найти позу, в которой не так больно. Телу? Или душе? **? Когда тебя ломает, то всегда думаешь - по-другому жить и думать уже не получится. А у Сережи как-то срослось. Не сразу, конечно. Но постепенно подаренные ожерелья уже не душили, а улыбка на лице становилась защитной реакцией. Промытый сотнями угроз мозг не соображал так ясно, а просто принимал правила игры. И как только Сережа начал свыкаться с тем, что назад его не повезут уж точно, то - о ужас! - у жизни начали появляться плюсы. Оргазм во время секса или от позирования и самоудовлетворения перед Альбертом или на камеру, золотые руки массажиста, разминавшие не только привычно затекающие у людей части тела - как только Сережа позабросил свои мечты, то полученная, богемная реальность начала его вдохновлять. Ноги раздвигались шире, губы выпячивались дальше, а блеска становилось всё больше. Так, что макияж смазывался ещё до активных действий Сережиного лица. Иногда Разумовский позволял себе шалость - заигрывать с каким-нибудь парнем чуть ли не напротив Бехтиева. Ему просто интересно, насколько заинтересованы им мужчины и куда могут поставить самый низкий поцелуй. Такие ветреные похождения не воспринимались всерьёз, а ночью Сереже перепадало вдвое больше. "У тебя я таких стараний не видел, а ну", - за макушку Разумовского подталкивают к ширинке, заставляя языком выписывать окружности и прочую геометрию. - Я же всегда знал, как сделать тебя счастливым, - Бехтиев прижимает Сережу после секса, чуть ли не до синяков сжимая тощие ягодицы - Конечно. И, чёрт. Совсем неубедительно