Lost the Script

      По её носу стекла капелька чего-то тёплого. Гермиона брезгливо поморщилась и раскрыла глаза, обводя взглядом странное помещение, где было настолько темно, что Гермиона могла различить только свою светлую кожу. Невозможно было понять или вспомнить, где она находится, так что первым её намерением было ощупать всё вокруг. Это бы могло дать ответы на её многочисленные вопросы. Она провела пальцами по холодному каменному полу, на котором и уснула: местами чувствовалось та же тёплая влага, которая потихоньку начинала остывать, а местами — лишь ледяной шероховатый камень, который она раз за разом щупала руками. Гермиона сделала попытку встать, но в позвоночнике заныло. Она ахнула, испугавшись своего голоса, прозвучавшего в тишине, и поползла к ближайшей стене.       «Если она тут есть, — сделала она пометку для себя, а потом наткнулась на неё лбом, не успевши подставить руку. — Всё-таки есть».       Она беспокойно выдохнула и постаралась припомнить всё, что случилось с ней прежде, чем она сюда попала.       — Я была на Гриммо с Гарри и Роном, — вслух рассуждала она, потому что так было проще не сбиться с мысли, — потом мы аппарировали в рощу, там провели ночь, а потом, потом… — воспоминания обухом ударили по голове, она нервно, будто со стороны, наблюдала за своим тощим телом, болтающимся на плечах у Драко Малфоя, которого не опознала сразу, за испуганными лицами мальчишек, чьи шкуры она, слава богу, успела спасти, а потом её мысли снова переключились на ставшую слишком насущной проблему. Как ей не дать Лорду доступ ко всей информации, которую она имеет? Она же знает почти все их слабые места и убежища!       У Гермионы впервые не было плана, она и не думала, что такой ей когда-нибудь понадобится, ведь вся надежда была на ту чудесную ампулу, которая так некстати выпала из её нагрудного кармана. Чудесно! Просто восхитительно, Гермиона! Она схватилась руками за голову, сдавливая виски.       «Если нет способа стереть себе память, то нужно найти способ убить мозг, ну или себя! Сделай уже хоть что-то! — корила себя она, придумывая всё новые и новые способы умереть, пока не стало слишком поздно. Но тело её предательски дрогнуло, ведь Гермиона, по правде сказать, как бы ни была храбра и как бы ни была готова к тому, что ей придётся умереть в любом случае, как бы она ни убеждала себя, что устала от этой борьбы настолько, что ей хочется умереть, совсем не была готова прощаться со своей жизнью. — Но сейчас самое время! — подначивал её мозг. — Каменная стена решит все твои проблемы, один точный удар — и до твоего мозга не доберётся никто!».       Гермиона обхватила свои плечи, раскачиваясь взад-вперёд. Это ни капли не придавало ей храбрости. Проделанное в двери маленькое оконце позади неё открылось, и оттуда полился приглушённый свет. Гермиона вскочила на ноги, игнорируя усиливающуюся боль в голове и подбирающуюся к горлу тошноту. Она старалась придать себе как можно более воинственный вид: плечи её распрямились, подбородок гордо задрался к потолку, такому же каменному, отметила она, как и всё остальное в этом помещении.       Но её напускная храбрость едва ли пригодилась, потому что в маленькое отверстие протянулась тоненькая костлявая ручка эльфа, держащая железную тарелку с неаппетитной жижей внутри и прижимающая маленький ломтик чёрного хлеба к её краю. Тарелка была аккуратно поставлена на пол, а маленькая ручка исчезла, чтобы в следующий момент появиться обратно и поставить рядом кружку с какой-то жидкостью, которую Гермиона при таком скудном освещении идентифицировать не смогла.       Она почти окликнула эльфа, чтобы спросить, где именно они находятся и не поможет ли он ей по доброте душевной, но эльф растворился в воздухе раньше, чем она успела открыть рот. Она обречённо выдохнула, но подумала о том, что эльфу вряд ли было разрешено отвечать на вопросы пленников и контактировать с ними в целом, так что ничего не поменялось бы, даже если бы она успела наивно расспросить о том, что её интересовало.       Она подползла к металлической тарелке и ощупала её, стараясь не упустить ничего, что помогло бы ей или бежать отсюда, или лишить себя жизни. Но дно тарелки было равнодушно к её просьбам, так и оставшись плоским. В тарелке лежала ложка, которой Гермиона в своих планах не нашла никакого дельного применения. Она обмакнула ложку в подозрительной жидкости, но есть её не спешила, отставив тарелку подальше от себя. Затем потянулась к кружке, та тоже оказалась металлической, как бы ей ни хотелось, чтобы та была из стекла — тогда бы Гермиона легко разбила её и перерезала себе вены или сразу горло. Гермиона снова принялась ощупывать инородный предмет, медленно проводя пальцами по гладким краям. То с одного боку, то с другого.       На нос ей снова упала капля. Гермиона задрала голову к потолку, пытаясь вглядеться в тёплую жидкость. Вода? Она стёрла каплю с носа, размазав её между большим и указательным пальцем, а потом поднесла к носу, пытаясь опознать запах. И, на удивление, ей это удалось. Она в ужасе отшатнулась от своих же пальцев, вглядываясь в жидкость, которую она толком даже не видела, но теперь чувствовала её каждой клеточкой своего тела — металлический запах уже проник в пазухи её носа, оставшись там. Кровь. Капало с потолка. Кровь, чёрт возьми.       Гермиона взяла кружку в руки, стараясь понять, чем та пахнет, но запах крови уже въелся в стенки её носа, так что она снова почувствовала только прежний металлический запах и, перепуганная, выпустила кружку из рук. Та упала с противным лязгом, разливая содержимое на брюки Грейнджер. Девушка впилась ногтями во внутреннюю часть ладони, стараясь взять себя в руки, и отползла подальше от жидкости, прижимаясь спиной к промёрзлой стене.       Гермиона не хотела, чтоб её спасали и лезли на рожон, но предательские эгоистичные мысли только и делали, что закрадывались в голову.       «Они найдут меня и спасут, уж они-то меня отсюда вытащат, — крутилось в её голове. — Они уже в пути, подожди ещё немного».       Но никто так и не пришёл. И мысли о том, чтобы разбить себе голову о стену, показались ей донельзя заманчивыми. Она старалась отвлечься и не думать о том, что её ждёт, но ничего другого в голове не было. А потом она стала вслушиваться в звуки, но казалось, что стены не пропускают ни единого шороха, не то что слова. Было слышно только эти назойливые капли, ударяющиеся о пол.       Было бы неплохо поесть: её живот урчал от голода, но Гермиона лишь сердито смотрела в темноту, где, как она предполагала, стояла миска. Нет, она не станет есть здесь ничего. Не сумеет убить себя — так хотя бы умрёт от голода. Но у неё, по ощущениям, не было времени умирать от голода или жажды, ведь Тёмный Лорд мог вспомнить о ней с минуты на минуту и приказать привести её для просмотра воспоминаний.       Только вот почему он не сделал этого раньше? Ей казалось, она была достаточно ценным информатором, чтобы отправиться на ковёр к Лорду незамедлительно. Тогда почему она всё ещё здесь?       Мысли вихрем крутились у неё в голове, стараясь не отставать друг от друга, но вывод напрашивался сам собой: Лорда не было в стране на данный момент, он отсутствовал! И плечи её снова расправились. Она, помогая себе руками подняться, встала, пошатываясь, и направилась ближе к двери. Она может разнести её в щепки, если действительно захочет.       Гермиона нацелила весь свой гнев на несчастную дверь, но… ничего не произошло. Она уставилась на неё в непонимании. Она точно чувствовала, как магия плещется внутри неё, почему не подействовало на дверь? Гермиона сложила несколько фактов и повернулась к месту, где должны были стоять тарелка с кружкой. Попробовала призвать их к себе невербальным, представляя, как рука с волшебной палочкой вырисовывает руну, произнося про себя заклинание. Тарелка послушно прилетела ей в руки, выплеснув на ткань её и без того запачканной кофты своё содержимое. Гермиона встряхнула рукой, почувствовав, как остатки жидкости стекают по её руке, капая на пол, и брезгливо скривила губы.       «Зато заклинание вышло! Моя магия всё ещё со мной», — радовалась она.       Она поставила тарелку на пол и отошла от неё настолько, насколько позволяла её новая «комната». Сосредоточилась на предмете, снова вывела нужную руну — тарелка отскочила в противоположную стену, как только её края коснулась волна взрыва.       Гермиона растянула губы в улыбке — вышло весьма самодовольно. К еде и питью она так и не притронулась, но теперь могла упражняться в невербальной магии. Тарелка летала по её камере в разные стороны, дымилась, превращалась в стакан и обратно, исчезала и появлялась вновь, парила в воздухе. Так Гермиона развлекала себя, уже отвлекшись от противного звука стекающей с потолка крови.

***

      Гермиона не помнила, как уснула, но на утро или то, что она считала таковым, позвоночник её снова отозвался щемящей болью. Ног она почти не чувствовала, но снова сосредоточилась на своей магии, стараясь в этот раз наложить на себя простенькое согревающее заклятье. Через минуту тело её обдало волной тёплого воздуха, а потом кто-то словно направил в её сторону солнце — потеплело. Ноги Гермионы начали согреваться, неприятно покалывая.       Она встала, разминая затёкшие от долгого лежания на полу мышцы, и шагнула к двери, снова пытаясь её взорвать. Успехов по-прежнему не наблюдалось. Зато когда она призвала к себе привычным невербальным Акцио тарелку, та была снова полной: видимо, в этот раз девушка не успела застать эльфа, доставляющего ей пищу.       Она снова посмотрела на противную жижу и перевернула тарелку вверх дном, стараясь не попасть в этот раз себе на одежду. Когда тарелка была пуста, Гермиона снова принялась практиковать заклинания.       Сегодня она была настроена заняться Трансфигурацией. Тарелка долго не хотела принимать нужную форму, не повинуясь Грейнджер: то она превращалась в плоский треугольник, то в круглый шар, то в обычный блин, но в конце концов, после всех её стараний, тарелка задрожала и медленно переплавилась в небольшой металлический ножик. Гермиона было обрадовалась своей победе, но, когда попыталась вырезать надпись на стене, чтобы проверить остроту ножа, тот лениво согнулся, дав ей понять, что он на такое не способен. Слишком гибкий.       Гермиона раздражённо выдохнула, моля Мерлина о том, чтобы он дал ей ещё немного терпения. Она разогнула нож обратно, стараясь сделать это с помощью магии, но тот, хоть и поддался, всё равно оставался кривым, как турецкая сабля. Гермиона бросила свои попытки сделать это при помощи магии и выровняла его с помощью каменной стены.       «Теперь хоть для того, чтоб вены перерезать, сгодится», — подумала она и бросила его в дальний угол. Пока что он точно не был ей нужен. Она подумает ещё.

***

      Третий день принёс ей невероятную боль в левом запястье, которое она, судя по всему, подкладывала под голову ночью. Точнее то, что она считала за ночь. Она потёрла бедное запястье, но тут же сморщилась, поняв, что это она сделала зря. Невербальные заклинания, которые могли поспособствовать хотя бы уменьшению боли, она, к большому её сожалению, не знала.       Грейнджер встала с каменного пола, тут же разогревая конечности, успевшие в который раз замёрзнуть за ночь. Тело её уже начало уставать и выдыхаться, и, несмотря на то, что она поспала и дала себе отдых, тело считало, что для того, чтобы начать функционировать как обычно, желательно было бы ещё и перекусить. Но Гермиона снова отказалась от пищи, и живот опять заскулил, обиженно устраивая ей некую забастовку: чары её мгновенно спали, и, не найдя источник энергии, тело погрузилось в неприятный холод, а ноги подкосились, и она упала обратно на пол, больно ударившись коленями о твёрдый камень.       — Да чтоб тебя! — завыла она от досады.       Губы её пересохли, и она взяла в руки кружку, которая раньше вовсе не казалась настолько тяжёлой, но теперь весила словно целую тонну. Она поставила её на колени, понюхала содержимое и вылила его на пол. Оно больше не отдавало металлическим запахом. Оно вообще ничем не пахло. Но Гермиона решила, что пить то, что ей дают, — себе дороже. Она истратила последние силы на то, чтобы использовать невербальное Агуаменти, повращала кружку, споласкивая её, и снова вылила всё на пол.       Последнее Агуаменти было чем-то вроде прощального вздоха. Она почувствовала, как вся магия утекает с этим простеньким заклинанием, но зато теперь у неё была вода.       Она жадно прислонилась губами к кружке, хлебнув оттуда один глоток, затем ещё один и ещё, и так до тех пор, пока вода в кружке не закончилась, а потом голова её вяло опустилась на холодный пол, глаза закрылись, и она позволила себе провалиться в сладкую негу ещё на какое-то время. Пока снова не появятся силы. Хотя она прекрасно знала, что они не появятся просто из-за того, что она поспит подольше, если она так и будет продолжать отказываться от еды.       Тело занемело. Ей снился прекрасный сон.       Вот она стоит на поле рядом с Гарри и Роном. Гарри счастлив и улыбается во все тридцать два зуба, а от Рона, пусть он и немного уставший, исходит настолько тёплая аура, что Гермиона кидается к нему в объятия, а он крепко-крепко сжимает её в ответ и шепчет ей на ухо: «Мы победили».       Гермиона восторженно улыбается ему и растворяется в объятиях, навёрстывая то, чего ей так отчаянно не хватало во время войны.       Серебристый олень бежит по полю и растворяется, как только достигает его края, спеша передать всему Ордену радостные вести.       И вот со всех углов начинают появляться члены Ордена: счастливая, но вымотанная Молли, держащая Фреда и Джорджа под локти, следом за ними быстрым шагом идёт Джинни, её рыжая копна волос развевается на ветру, и как только она видит Гарри, сразу же срывается с места, огибает свою маму и братьев и бежит к нему в объятия, ведь она так давно его не видела.       С другой стороны поля появляется Артур Уизли, голова у него замотана, но он настолько счастливо улыбается, будто только что успешно отыграл сцену в каком-то ужасно драматичном фильме. За Артуром, уже подходящим к семье, появляется Аластор Грюм, грозно стучащий своей палкой по земле, глаз его вращается туда-сюда. Он не улыбается, Гермиона считает, что Грюм и вовсе не умеет улыбаться, но всё же спешит поскорее к своим друзьям.       Члены Ордена всё продолжают и продолжают появляться. Тонкс держит под руку Люпина. Кингсли, высоко задрав голову, издалека машет Гарри, направляясь в его сторону.       И все настолько счастливы, что Гермионе хочется кричать от восторга и тепла, наконец-то наполняющих её лёгкие и отощавшее за время войны тело. Тёплая рука Рона покоится на её талии, где ей самое место, слегка касаясь кожи, не прикрытой тканью, и вся она покрывается мурашками. Её родной милый Рон, как же не хотелось быть такой строгой к нему во время войны, но теперь-то она всё наверстает.       Гермиона едва заметно морщится во сне, когда поле начинает окутывать туман. На небе собираются тучи, и всю их компанию покрывает едким чёрным дымом, закрадывающимся в лёгкие.       Кто-то справа от неё начинает визжать до того истошно, что Гермионе невыносимо хочется закрыть уши руками, чтобы только не слышать этого пронзительного крика.       Она вздрагивает и просыпается. Кто-то тряс её за плечи всё это время. Она вскакивает на ноги и вглядывается в бледное лицо напротив.       — Малфой, — мямлит она, голос её осипший — настолько она продрогла, лёжа на каменном полу. Дверь за ним открыта, так что теперь она видит, насколько грязно стало в её камере, может разглядеть его острые черты лица и внимательный взгляд серых ледяных глаз.       — Грейнджер, — его взгляд презрительно скользит по её грязной одежде и запачканным рукам, он морщится, но потом, словно пересиливая себя, снова заговаривает с ней. — Идём, Тёмный Лорд хочет тебя видеть, — на слове «видеть» он снова опускает взгляд на её одежду, на все пятна, намекая на то, в каком она состоянии находится, и делая акцент на том, как ужасно она выглядит.       — А ты теперь моя нянька, Малфой? — недовольно шипит она, заводя руку за спину и вытягивая из заднего кармана брюк тот самый нож, что ей удалось сделать из тарелки, по-прежнему держа его за спиной. В ответ он закатывает глаза и делает шаг навстречу, намереваясь схватить её за запястье и увести насильно, но Гермиона делает шаг назад и вытаскивает нож из-за спины, рассекая им воздух, предупреждая, что ему лучше не приближаться. — Не подходи, Малфой! — голос такой, будто она курит уже шестьдесят лет из её полных семидесяти.       — Грейнджер, ты серьёзно? — ей так и хочется стереть эту усмешку. Будто он разговаривает не со взрослой ведьмой, а с упрямым двухлетним ребёнком. Она бы всадила в него нож, но вместо причинения боли ему, она опускает тот и незаметно для его глаз подносит к своему запястью. — Режь вдоль, — раздаётся его голос — видимо, это было не так уж и незаметно.       — Порежу, — предупреждает она, а он взглядом только подначивает её, мол, «ну давай уже, зачем тянуть».       Она громко выдыхает, и, когда лезвие начинает вжиматься в её вену, она перестаёт что-либо чувствовать.       «Ну нет, так быстро это не происходит», — думает она и открывает глаза, осознавая, что всё это время стояла с зажмуренными. Ножик послушно лежит в его руке, в другой — его палочка. Драко лишь мельком замечает её замешательство, а потом хватает за запястье так, что у неё перехватывает дыхание, в глазах темнеет, и она чувствует, что вот-вот рухнет на пол. Малфой видит этот упадок сил, но не ослабляет хватку, наоборот, начиная тянуть её за собой.       Оказывается, всё это время снаружи были факелы. Вот откуда был свет, когда то маленькое оконце было открыто. Драко шествует впереди так, будто возглавляет похоронную процессию, при том делает это отчего-то с надменностью и без капли горечи. Гермиона старается поспевать за ним, еле перебирая ногами, спотыкаясь о каждую неровность на пути. Драко останавливается около лестницы и оборачивается в её сторону.       «Давай, Гермиона, сейчас», — шепчет она про себя и выводит в голове руну Остолбеней, представляя ловкий взмах палочкой, но в итоге в глазах её темнеет, и она валится на холодный каменный пол, не найдя в себе нужной энергии, чтобы убрать Малфоя с дороги. Малфой же выпускает её запястье из своих цепких пальцев и в недоумении смотрит на это нелепое, просто бесполезное тело. На этот мешок костей, на котором даже одежда уже почти не держится, свисая лохмотьями. Он лишь недовольно шипит что-то сквозь зубы и взмахивает палочкой, позволяя телу Грейнджер парить в воздухе следом.

***

      Первое, что Гермиона в безмолвном оцепенении видит, распахивая глаза, — бледно-голубые грязные ступни ног с длинными кривыми изломанными ногтями. Гермиона даже сказала бы когтями, и была бы чертовски права. Босые ноги подошли ближе к её лицу, тёмно-серая мантия скользнула по полу — человек присел рядом с ней. «Не человек, — поправила себя Гермиона, — монстр».       Как бы ни было ей сейчас страшно, но последнее, что стоило делать, — так это поддаваться панике, поэтому Гермиона глубоко выдохнула и выставила хрупкие щиты в тщетных попытках огородить своё сознание. Костлявые пальцы жёстко впились в её подбородок, сдавливая нежную кожу щёк. Его длинный ноготь неприятно давил, впиваясь в девичью кожу. Она попыталась вырваться из крепкой хватки, но неудачно — Тёмный Лорд лишь сильнее сомкнул пальцы, а ноготь продавил ей кожу. Алая кровь закапала на пол.       — Мисс… — он ненамеренно оступился, оглядывая приспешников, чтобы они оказали ему помощь в этой непосильной задаче.       — Грейнджер, — прошипела она сдавленным голосом, стараясь плюнуть ему в лицо, но промазала. Слюна лениво стекла по его одежде, а он лишь взмахнул палочкой, убирая её оттуда.       — Точно, мисс-с Грейнджер, — оскалился он, и, как бы девчонка ни сопротивлялась его попыткам повернуть голову на себя, у неё не вышло ничего лучше, чем заработать лишнюю боль в шейном отделе, когда та с хрустом повернулась. — Пос-с-смотри на меня, — по-змеиному выговорил он, рассматривая кудрявые пряди, упавшие на её запачканное лицо. Девушка лишь с неповиновением уставилась в пол, изучая узор каменной кладки. — Я с-сказал, — он прошептал тихое Империо и повторил снова, — пос-смотри на меня.       Её ресницы затрепетали, а карие глаза, подёрнутые послушной дымкой, посмотрели на монстра, держащего её подбородок. Она почувствовала, как в сознание её вонзилось сотни шипов разных размеров. Одни давили на кожу головы снаружи, другие — изнутри, грозя разорвать её череп на кусочки. Девушка истошно закричала и забилась в его руках, как птичка, желавшая выпорхнуть в окно, перед которой его так непредусмотрительно закрыли.       Она чувствовала, как Лорд просматривает отрывок о её зачислении в Хогвартс: вот она, радостная 11-летняя девочка, бежит к маме с письмом, хвастаясь тем, что теперь в их семье появилась волшебница, которая непременно будет лучше всех учиться в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс».       Воспоминание тут же уплывает, Гермиона старается зацепиться за него, пытаясь вспомнить мамины эмоции в этот момент или же то, что было написано в сокровенном письме, но ни того, ни другого не может вспомнить.       Лорд же словно раскапывает чью-то могилу, даже не стараясь не потревожить мёртвого. Лопата набирает горсть. В этой горсти она у Хагрида, плачется ему, что Драко Малфой назвал её грязнокровкой, Рон в это время выплёвывает слизней в огромное ведро, а Хагрид успокаивающе гладит её крохотную ручку. Она всеми фибрами души чувствует одобрение Лорда, чувствует, как он гордится Малфоем.       Лопата набирает ещё одну горсть: на этот раз в ней застёгивающийся на их шеях маховик времени. Вот она неодобрительно бьёт Гарри по руке, когда тот старается помочь ей, и сама проворачивает нужное количество оборотов. Эта горсть вслед за предыдущей отправляется в пропасть забвения, Гермиона почти чувствует, что от неё скоро ничего не останется.       Она чувствует его заинтересованность, когда он, словно на киноленте, два раза пересматривает момент, где отец Седрика Диггори срывается с трибуны и так душераздирающе кричит, что у Гермионы снова спирает дыхание от боли. Лорд же лениво усмехается увиденному, так и не вылезая из её головы.       Она знает, что то, что он ищет, находится гораздо дальше, но почему-то его забавляет просмотреть всю её жизнь от корки до корки, чтоб выбросить ту в мусорный бак. Он внимательно рассматривает членов Ордена, стараясь запомнить лица каждого, но одно ему почему-то не удаётся распознать, оно словно размазано. Гермиона и сама не понимает, почему они оба видят этого человека таким.       Тот-кого-нельзя-называть с почти детским восторгом смотрит, как Снейп убивает Дамблдора, чуть ли не хлопая в ладоши. Палочку покойника он уже держит в своей кривой уродливой руке.       Она слышит его смрадное дыхание, обжигающее ей висок. Он держит её за волосы, оттягивая то одну прядь, то другую, причиняя Грейнджер боль. И Гермиона чувствует, что время пришло, уж теперь-то он дошёл до того, что действительно хотел знать.       Он просматривает информацию о крестражах, их догадках и найденных драгоценностях, затем просматривает места, где они укрывались, тщательно сканируя местоположение каждого, внимательно рассматривает последний план, предложенный Поттером, стратегии, выдвинутые Роном, ещё раз возвращается к воспоминанию о членах Ордена, заглядывая в лицо каждому, тревожа их своим дыханием, но на загадочного члена Ордена взглянуть так и не удаётся.       «С-с-снейп, — раздаётся громким эхом в её сознании». И она честно старается не думать о том, про что он говорит, но воспоминания сами находят того, стоящего посреди штаб-квартиры, где все остальные смотрят на него с явным неодобрением, а он выдаёт им информацию о Тёмном Лорде. Но отчего-то Лорд только одобрительно хмыкает и выползает из её головы, шелестя своей чешуёй и напоследок помешивая костлявым пальцем мысли в её голове, словно кашу.       Гермиона хочет зацепиться хотя бы за один кусочек воспоминаний, но мысли её скачут с одного оборванного фрагмента на другой. В одном Хагрид кидает ей Аваду в спину, в другой Рон зажимает в углу подземелий противную Паркинсон, лицо которой почему-то кажется ей в этом воспоминании очень похожим на лицо Макгонагалл.       «Чушь, — шепчет она сама себе, стараясь привести мысли в порядок, — или так и было?». Мысли начинают сводить её с ума, а ступня Тёмного Лорда тем временем придавливает её голову к холодному каменному полу.       — Вес-с-сьма занятная голова, — сиплым голосом начинает он, растягивая «с» на все лады. — Но, думаю, ценной информац-ц-ции, которую я бы не видел, там больше нет. Тогда для каких целей ты нам ещё можешь понадобиться? — он отталкивает её голову так, что та бьётся о каменный пол ещё сильнее, едва успевши подняться. Из виска её начинает стекать тонкая струйка крови. — Круцио!       Её голос разрезает безмолвную тишину, где ни один из приспешников не готов вставить своё слово. Он давит на барабанные перепонки, заставляя их желать закрыть уши. Она царапает ногтями, под которые, как ей кажется, вгоняют раскалённые иголки, кожу вокруг своих глаз, чудом не задевая их. Глаза её давно уже раскраснелись, капилляры полопались, словно она не смыкала их несколько ночей подряд, предпочитая корпеть над книгами в библиотеке. Тело её, не хуже Нагайны, извивается на полу, ступни стучат по камню в тщетных попытках ослабить ощущение, будто с неё снимают кожу. Из ушей, кажется, скоро пойдёт кровь — настолько увеличивается давление в голове.       А потом всё прекращается, но она всё ещё чувствует, как её колотит и как иголки, загнанные под её ногти, остывают, но по-прежнему слишком медленно.       — Дра-ако, — обращается Тёмный Лорд к юноше с бледной кожей и платиновыми волосами. — Не… же… ла… ешь, — все слова звучат так, словно на неё наложили вакуум. Она почти не слышит, что ещё Тёмный Лорд говорит ему, но вылавливает слово «твоя» и что-то отдалённое похожее на «подарок». Она не слышит, что он ему отвечает, но, судя по тому, как он почтенно склоняет свою белобрысую голову в поклоне и направляется к ней, она понимает, что тот принимает подарок от Того-Чьё-Имя-Нельзя-Называть.       Следующий рывок начинает растекаться дикой болью посреди живота, давя на грудную клетку и ломая хрупкие кости её рёбер. Гермиона чувствует, что готова выплюнуть свои органы прямо под ноги Тёмному Лорду. Она чувствует, как аккуратно надавливает на её сердце Драко, сжимая его то с одного бока, то с другого, но затем бросает этот бесформенный мячик так, что он бьётся о другие внутренности, а потом переходит выше, сжимая её трахею.       Гермиона в ужасе хватается за шею, начиная ногтями скрестись о тонкую кожу, оставляя там кровавые полосы, разрывая её. Ей хочется перерезать себе глотку, только бы иметь возможность вдохнуть хоть каплю воздуха. Глаза её выпучиваются и закатываются, она начинает хрипеть, медленно переставая чувствовать конечности. Но трахею отпускают, а вся сила его Круцио приходится на пальцы ног, ломая один за другим.       «Может и вовсе ничего не сломалось, — уверяет себя она. — Это просто внушение». Но боль от этого не становится меньше, а кости не перестают болеть так, словно раскалываются на мелкие кусочки. Она не помнит, в какой момент сознание покидает её, но больше глаза её не открываются.