Lost the Script

      Драко казалось, что это последний его вздох. Болезненные вспышки уже почти не вызывали дрожи в теле и горечи, томившейся на языке. Глаза закатывались, прикрываясь. И сколько бы раз он не утверждал, что в нём ещё осталась гордость, она утекала с каждым новым резким хрустом позвоночника, когда тот выворачивался наизнанку, чтобы утихомирить мерзкое ощущение, разливающееся по всему телу, и Драко снова оказывался лежать у Лорда в ногах, замечая болезненно бледные ступни рядом со своим лицом. А Лорд не жалел его, сильнее надавливая на древко и вкладывая всю свою ярость в заклинание.       Дышать было больше нечем. Парень крепко стиснул зубы, сжав кулаки, и простонал что-то на выдохе, стараясь не выглядеть жалким. Априори невыполнимо…       — Защ-щитник, — глумливо прошипел Лорд, снова накладывая заклинание, красным свечением рябившее в глазах Драко.       Ему и сейчас хотелось сказать, убедить себя в том, что оно того стоило. Что Грейнджер того стоила. Но в горле застревало лишь жалкое «пожалуйста», ищущее выход наружу. Рёбра его свернулись в клубок, смыкаясь крепкой хваткой на лёгких, и Драко снова судорожно выдохнул, пытаясь найти доступ к кислороду. Бессмысленное занятие. Бессмысленное всё вокруг. Он прикрыл глаза, считая пульс.       Сто двадцать, сто пятьдесят, двести, двести двадцать.       Драко прислушался к крику, разнёсшемуся эхом по залу, и только когда сорвал голос, понял, что тот исходил от него. Сорвался с губ. Совершенно случайно. Так случайно, как бывает, когда тебе ломают конечности. Кожа трещала, связки рвались, уступая места сухожилиям.       Слюна показалась раскалённой плазмой, когда он снова сглотнул. Пришлось выплюнуть её на пол, прямо рядом с собой, куда позже угодила его платиновая макушка, впечатываясь со всей силы в вязкую субстанцию, теперь смешавшуюся с его чистой, кристально чистой кровью. Настолько чистой, что теперь марала серый камень в недавно убранном зале.       Здесь пахло смертью. Смертью и страданиями.       А теперь и его кровью.       В глазах рябило, а зрачки, казалось, перекрыли всю радужку. А на следующей вспышке он прикусил язык так, что из него засочилась кровь. Снова. Повсюду. Везде.       Кровь затапливала белки его глаз, текла по впадинке над губой, отхаркивалась вместе со слюной и твёрдым комком, застрявшим в горле, выливалась с его рассечённой головы, пачкая белоснежные волосы.       — Мой Лорд, вы просили зайти? — послышался мягкий утомлённый голос со стороны дверей. Признаться, Драко его уже почти не слышал, прислоняясь виском к спасительной прохладе камня.       А затем судорожный выдох. Уже не его. Неужели не его?       — Мой Лорд? — голос как у перепуганного зайца, увидевшего ружьё.       Если бы Грейнджер спросили, как выглядит катастрофа, она показала бы им эту картинку. С его окровавленным телом, дрожащими руками и сорванными хриплыми криками, вырывавшимися из гортани. На выдохе. Казалось, он уже совсем не дышал.       Не осознавая, что делает, она переступила через тело, падая на колени рядом с ним и кладя его голову себе на колени. Глаза парня уже не открывались, лишь ресницы мелко подрагивали. Она приоткрыла его веки, пытаясь определить, в сознании ли он, но ужаснулась отсутствию зрачков и радужки. Лишь красное месиво внутри.       — Мой Лорд? — встала она на ноги, поворачиваясь к Реддлу и нахмурив брови. Тот, оторвавшись от интересного зрелища, провернул палочку между пальцев и приподнял бровь, словно спрашивая, в чём же Он ошибся.       Внутри поднималась настоящая буря. Ураган, сносивший всё на своём пути, не дающий удержаться на ногах, заставляющий искать убежище.       — Мисс-с Грейнджер, я позвал вас-с, чтобы начать тренировки, — как ни в чём не бывало поведал Лорд, присев на своё место. Руки его легли на костяные подлокотники, а сам Он откинулся на спинку трона.       — Отлично, — почти прошипела она, борясь сама с собой. Глаза застилала жгучая пелена злых слёз. Злых, как собаки, сорвавшиеся с цепи. Напряжение между ними можно было потрогать пальцами, ощутить, погладить, попытаться приручить, пока то не укусило бы. — Сперва мне нужно позаботиться о мистере Малфое.       Подбородок её задрался высоко вверх. Впервые с их встречи.       Она больше не боялась смотреть Ему в глаза, позволяя видеть только то, что сама хотела. Когтистые руки и красные глаза старались ухватить больше воспоминаний, пролезть за невидимую стену, украсть, уничтожить, но Гермиона отрубала их, выталкивала наружу.       В её импровизированном саду спокойствия царил хаос. Ветки деревьев обломались, закручиваясь потоками ветра, образуя воронку. Волосы метались из стороны в сторону. И пусть внешне она не подавала никаких признаков беспокойства, глаза её сверкали вполне читаемой угрозой.       Лорд махнул рукой, позволяя ей взвалить Драко на свою спину, закинув руку того на свои плечи. И пусть сама она едва стояла на ногах, походка выходила кривой и шатающейся, а организм ещё не был готов к нагрузкам, Гермиона лишь сильнее упиралась ногами в землю, готовая скрести её ногтями, если понадобится.       — Только знайте, что он зас-служил это, — Реддл поднялся со своего трона, делая шаг в их направлении. Гермиона остановилась, мгновенно принимая положение, в котором Драко оказался бы за её спиной, принимая весь удар на себя.       — Заслужил, — едко повторила она, не скрывая своего недовольства. После последствий церемонии скрывать свои эмоции выходило хуже. Настолько хуже, что яд сочился в каждой её фразе.       — Интерес-сно, мисс-с Грейнджер, что и вы реш-шили поиграть в защ-щитницу, — таким же тоном выплюнул Он, оказываясь прямо перед ней, пронесясь по залу тёмным смерчем. Его бледное уродливое лицо напротив её. Злоба в глазах обоих.       — Защитницу, — снова повторила она, словно специально провоцируя, настраивая против себя.       — Неужто вы с-сомневаетесь в моих методах и наказаниях, Гермиона? — смягчился Он, слегка склонив голову и поглядывая на кряхтящего Малфоя за её спиной.       — Ну что вы… — расплылась в жеманной улыбке девушка, кротко склоняя голову. — Нисколько, — почти искренне, если бы не финальное: — До этой поры.       — Вам бы занятьс-ся вашей техникой боя и обучением, а вы тратите бес-сценное время на с-сорванца Малфоев, который не добился ничего. Вы и с-сами знаете, что мальчишка не с-смог убить Дамблдора, — наверняка Реддл хотел выглядеть гуманным.       Грейнджер смешливо поджала губы, сдерживая желание расплыться в глупой улыбке.       — Так вы наказывали его за проваленное задание, мой Лорд? — громко. Настолько громко, что можно заслужить Аваду в грудь, но она лишь шире расправляла плечи, делая ту лёгкой мишенью. Убей, если осмелишься.       — Вовс-се нет, Гермиона, лишь за несубординацию и ос-спаривание моих решений. Малфой заявил, что вы ещё с-слабы, — сощурил глаза Лорд, заранее зная ответ.       — Что ж, может Драко и не прав, но и вы — тоже, — сузила глаза в ответ, проходясь колким взглядом по Его телу.       — А вы уже оправились, мисс-с Грейнджер? — хмуро спросил Реддл, уже вплотную подходя к ней и приставляя палочку к её горлу.       И лишь молчание в ответ, да две щёлки вместо глаз напротив. Лорд прошёлся оценивающим взглядом по её острым скулам и коротким спутанным волосам. По расширенным зрачкам и теням под глазами.       — Если вам так уж хочется казатьс-ся слабой, и дальше прячьтесь за спинами с-своих, — он замолчал, не в силах найти подходящее слово. — Мистер Малфой не тот человек, что вам нужен. Вы с-сильны, Гермиона, но сильны в одиночку. Вам не нужны лиш-шние люди под рукой, чуж-жие люди. Вы прекрас-сно справляетесь и сами, умеете слушать с-себя и понимать, — губы её сложились в тонкую ниточку, а сама она опустила глаза. — Разумеется, мне не переубедить вас-с по поводу мистера Малфоя, однако, — Лорд снова обратил внимание на ослабевшего парня и закатил глаза, — когда-нибудь вы придёте к нужным выводам. И чем скорее — тем лучш-ше. Мисс-с Грейнджер, детская привязанность — вот что вас-с тянет к нему. Ни больше, ни меньш-ше. Когда вы оба повзрослеете, у вас не останется общ-щих тем для разговора, вы ж-же знаете. Да и что грязнокровной девушке делать рядом с наследником древнейш-шего рода? Неуж-жели вы не понимаете, что никогда не сможете сос-ставить ему приличную партию? — Лорд приподнял когтистыми пальцами её подбородок, заглядывая в пустоту карих глаз. — Нарцисса и Люциус-с никогда не одобрят ваш брак.       Она резко вырвалась из его пальцев, делая шаг назад.       — Как бы я ни прислушивалась к вашим советам, мой Лорд, но, кажется, это уже слишком, — раздражённо выдохнула она, потирая горящую щёку. — И я никогда не буду слабой. Ни с ним, ни без него. Надеюсь, вы понимаете это так же хорошо, как я, — девушка старалась взять себя в руки. — Так что насчёт тренировок? Вы же за этим меня сюда позвали, — огонь в её глазах придавал ей особый шарм, пусть она и стояла перед ним в одной ночной сорочке, да с босыми ногами.       — Я жду вас-с на рассвете, — холодный тон Его голоса замораживал сознание, а ледяные нотки заставляли кровь застывать в жилах. Но на неё это больше не действовало. Она лишь повернула голову в сторону заснеженных холмов, видневшихся из окна.       — Приду, — коротко сообщила она, не спеша быть особо любезной, потащив Драко к выходу.

***

      Его тело было тяжёлым настолько, что она замедлялась с каждым шагом, еле переставляя ноги. Комната вдали светила мягким приглушённым светом, но казалась далёким маяком, до которого не добраться. Хоть плыть, хоть карабкаться, хоть ползти, а он всё на том же расстоянии.       Спасительный скрип двери и скорые шаги двух пар ног. И взволнованное «что случилось?», будто и без того неясно. А потом тяжесть тела перенеслась и на чужие плечи, когда Тео взвалил вторую руку Драко на себя.       Почему-то именно Нотт не задал ни одного вопроса, лишь с каждым шагом поднимался всё выше, вытягивая парочку помотанных подростков из засасывающей трясины. Хотелось спать и пить. Обжигающая засуха жгла горло. Тео смотрел на неё как-то странно, и это бесило. Бесило до дрожи.       — Ну что? — вдруг рявкнула она, разрезая воздух своим голосом. Сопротивление Лорду всё ещё гудело в венах, разливалось диким адреналином внутри.       Но Нотт ничего не ответил. Лишь свёл брови к переносице, делая следующий шаг. Пэнси под другим боком ахала, словно это её только что пытали. И это бесило ещё больше.       Потому что дикое волнение передавалось и ей, усиливая её собственное в разы. Настолько, что дышать уже становилось невыносимо.       Еле пересекли порог, чудом не распластавшись на полу, а затем усадили Драко на кресло. Ей было непривычно видеть его таким: сломленным и слабым. Непривычно. Потому что этот человек не мог сломаться. Не должен был казаться ей настолько хрупким. Но казался.       — Принеси воды, Пэнси, — обратилась к девушке Грейнджер, осматривая израненное тело. Одной водой здесь не поможешь. Если та, конечно, не святая.       Паркинсон лишь кивнула, подтаскивая ведро к ногам Гермионы и присаживаясь на кресло напротив. Глаза её лихорадочно горели, а щёки казались бледнее обычного. Все здесь казались стеклянными. Хрустальными. Одно неумелое прикосновение — разлетятся на осколки, пачкая своими ошмётками стены.       Мокрая тряпка на его коже и сбивчивые вздохи в комнате. Хотелось бы иначе, да только это не та сказка, которую она читала в детстве.       Пауза.       Вздох.       Занавес.       Дрожь в руках и торопливое осознание. Слишком много несовпадений. Слишком много нюансов, слишком много пробелов. Много всего. А ей не удаётся схватиться, понять, осмыслить, осознать.       — На каком факультете я училась? — спрашивает, тяжело дыша, надеясь услышать знакомое «Слизерин», потому что всё в её памяти напоминает об этом, потому что до дрожи хочется, чтобы все факты, что она знает о себе, оказались правдивыми. Её любимый цвет — зелёный, цвет её платьев — зелёный, герб факультета — зелёный с серебром. Она ненавидит змей. И этот факт режет без ножа. — На каком? — а голос дрожит, выражая всё непонимание, что зародилось в ней.       Но вместо «Слизерин» слышит лишь молчание. Напряжённое. Громкое. А когда оборачивается, видит потупившиеся в пол глаза. Видит и осознаёт, но принять не может. Потому что все её воспоминания — о Слизерине. Вся она — слизеринка до мозга костей.       — Ты же знаешь, что на Слизерине не бывает грязнокровок, верно? — так тихо шепчет Пэнси, что едва удаётся разобрать. Но Гермиона слышит её. А понимать не хочет. Принимать не хочет.       — На каком факультете я училась? — снова повторяет она уже более настойчиво. Всё её естество ненавидит другие цвета, все, кроме зелёного. А больше всего ненавидит красный. Потому что красный — цвет глупцов. Красный — цвет её врага.       — Гриффиндор, — слышит она болезненное шипение, что вырывается из его рта.       Как будто ему мало. Как будто ему нужно ещё порцию. Порцию Круциатуса и на тот свет. Лишь бы хоть где-то он был. Свет этот.       Гермиона хватает ртом воздух. Мир её разбивается на кусочки, и сама она рушится. Снова. Вся её память — фальшивка. Вся её сущность — тоже.       Но она смотрит ему в глаза и не видит там лжи. Вообще ничего не видит, потому что глаза застилают слёзы. На этот раз холодные, расчётливые, скупые.       — Гриффиндор, — эхом повторяет она, пока весь мир трясётся под её ногами, пока материки меняются местами, а вода поднимается вверх, к небу. Чёртово сумасшествие.       — Расскажи мне, — сухо просит она, поднимаясь на ноги.       Всё в ней «от» и «до» — фальшь. То, где она родилась, где училась, с кем жила и кого считала своими близкими. Её первые полёты на метле вместе с маленьким Драко, что казался ей самым прекрасным ребёнком на свете. Нарцисса, читающая им сказки по вечерам, то, как они засыпали в одной постели со включённым фонариком, что остался после прочтения книги заклинаний для взрослых. Её первый Патронус был весь о нём. В воспоминаниях о них.       Она знает, что Драко любит яблоки, принимает холодный душ и что в глубине его глаз загораются искорки, когда он смеётся. Она прекрасно помнит его запах, но отчего-то в её воспоминаниях он пахнет страхом. И не смеётся. Никогда. Лишь смотрит запуганно, задрав плечи к ушам и ссутулившись.       — Первая сказка, которую ты прочёл? — спрашивает она. И надеется, что он скажет «Колдун и прыгливый горшок», но вся надежда разбивается о его глухое:       — «Золушка», — нехотя признаётся он, перечёркивая целую ветку воспоминаний в её голове. Не было, не было, не было. — В детстве мне было настолько любопытно, о чём пишут маглы, что я купил эту книгу, пока папа не видел, а потом читал ночью, накрывшись одеялом с головой. Тогда я даже не знал, что и маги пишут детские книги. Мама никогда не читала мне их, — и снова часть воспоминаний летит в обрыв.       — Я жила в Мэноре? — тихо спрашивает она, чувствуя себя нелепо.       — Нет, Грейнджер, никогда, — качает головой Драко, наблюдая за её затравленным взглядом.       А потом он становится пустым. И холодным. Настолько, что костёр хочется разжечь.       И Грейнджер качает головой из стороны в сторону, крепко зажмуривая глаза. Ей не верится, что всё это ложь. Она никогда не обращала внимания, но все воспоминания в её голове настолько яркие и чёткие, что слепят глаза, а те знания, что сохранились, смотрятся на их фоне слишком тускло.       Она отталкивается от подлокотников кресла, вставая и вытирая мокрые руки о низ своей ночнушки. Смотрит на него, словно красное кровавое пятно на светлой ткани — худшее из того, что произошло сегодня. А потом еле слышно шепчет:       — Мне нужно переодеться.       А Драко смотрит на Блейза, чьи эмоции читаются как открытая книга, и понимает, что тот сожалеет. Сожалеет Грейнджер. И машет ему рукой, прося помочь подняться. Друг помогает ему дойти до комнаты Гермионы, а затем стучит. Три раза.       Слышатся торопливые шаги, а затем дверь открывается, являя виду хлюпающую носом Гермиону, натянувшую широкий вязаный свитер, прикрывающий её горло, достигающий середины бёдер и скрывающий длинные пальцы, кончики которых подрагивают, цепляясь за кромку рукава. Она трёт одну стопу о другую, а потом отходит в сторону, позволяя Блейзу завести друга в её комнату. И молчит. Молчит, когда кричать хочется.       Забини бесшумно удаляется, скинув свою «ношу» на кровать девушки и вежливо кивая обоим. Когда дверь за ним закрывается, девушка сползает на пол, чувствуя кожей мягкость ковра рядом с кроватью. Перепачканная кровью рука Драко зарывается в волосах девушки, перебирая пряди, а сам он склоняется вперёд, прислоняясь грудью к коленям, для того, чтобы посмотреть ей в лицо.       Она выглядит потерянной. Как ребёнок, забытый в Лютном переулке, случайно туда попавший. И она мечется, как и её взгляд по комнате, в попытках найти хоть что-то знакомое, но все её воспоминания — яркие и чёткие. Все фрагменты словно подменены.       — Расскажи мне, — снова просит она, подкладывая под себя ноги и зарываясь лицом в ладони.       — Я почти ничего не знаю о тебе, Грейнджер, — шепчет он, поглаживая её по голове. — Отличница, ярчайшая ведьма нашего поколения. Грязнокровка. Твои родители дантисты, кажется, а аммортенция для тебя пахнет пергаментом, книгами и зубной пастой, мятной. Ты никогда не пользовалась резкими духами, училась на Гриффиндоре и была лучшей на курсе. Много читала и занималась в библиотеке. Постоянно. Не умела летать на метле и не очень любила квиддич, однако приходила на каждую игру, чтобы поддержать друзей, — Драко замолкает, чтобы потом процедить: — Я называл тебя грязнокровкой, унижал, оскорблял и был твоим главным обидчиком, Грейнджер. И никогда в жизни не называл тебя по имени. Ты была мерзкой зазнайкой, а отец учил меня ненавидеть тех, у кого чистота крови отличается от моей, и часто ругал за то, что какая-то маглорождённая отнимает моё место лучшего. И я ненавидел тебя. Ненавидел так сильно, что ты себе даже представить не можешь. И ты меня тоже. Однажды ты даже ударила меня. Кулаком в нос, — он тихо хмыкает, пытаясь не давить на неё, но видит, как с каждым словом она всё сильнее жмурится, стараясь убежать от реальности. Потому что всё, что он рассказывает, для неё детский лепет. — Ты дружила с Уизли и Поттером, вечно тянула руку на занятиях, а потом влипала вместе с ними в неприятности. Вы были Золотым Трио, — шепчет он.       И её добивает всё это.       — Хватит. Перестань.       И он перестаёт, а она уже сыта по горло. Её мутит, а в глазах темнеет, потому что собрать все ниточки воедино не выходит, потому что всё, что она знает о себе — обман. Потому что нет ни одного правдивого факта.       — Как я попала сюда? — спустя минуту молчания спрашивает она. Голос её хриплый. — Захотела вступить в его ряды? Что мне сделал Поттер, что я его возненавидела?       — Ты спасла их, Грейнджер. Спасла, а сама бросилась на амбразуру, — она уже ненавидит эту горечь в его голосе, потому что слышит в нём вину. Чувствует кожей. — А я привёл тебя к нему. В плен. Потому что я Пожиратель, а ты — нет.       И видит жалость. Ей не хочется жалости. Она сжимает губы в тонкую линию, всё ещё не в силах принять то, что он сказал.       Драко выглядит помотанным и уставшим, в его глазах — Северный Ледовитый океан. Одинокий, освещённый лишь звёздами. А ей не нравится, когда он сломлен. Это делает его похожим на неё. А от самой себя Гермиону уже тошнит.       Встаёт на ноги и забирается к нему на колени, прижимаясь всем телом. Осматривает синяк на его скуле и рану на голове, призывает бадьян невербальным Акцио, залечивает раны. А ещё льнёт к нему, как кошка. И Драко это дико нравится. Так, что он цепляется за её свитер пальцами, притягивая к себе ещё ближе, пока она капает зелье на его заживающую кожу, срастающуюся на глазах.       — А я, я называла тебя по имени? — Драко не знает, почему это так много для неё значит. Имена эти дурацкие. Не потому ли, что это единственное, что от неё осталось? Имя.       Качает головой из стороны в сторону, замечая невесёлую усмешку на её губах.       — Ладно, Малфой, — издевательски тянет она, елозя на его коленях, чтобы дотянуться до макушки, а потом и повернуть голову так, как ей надо.       Свитер задирается, когда она поднимает руки, и в какое-то мгновение всё, что он видит, — открытую полоску её нежной кожи на бёдрах и краешек тёмного полупрозрачного белья. Драко шумно сглатывает, стараясь взять себя в руки.       — Ладно, Грейнджер, — парирует он, чуть шипя от боли, когда капля попадает прямо в рану. И она приближается губами к его голове и дует, так нежно и осторожно, что у Драко крышу сносит.       А когда заканчивает, протягивает ему Бодроперцовое, словно то хоть чем-то может помочь. Драко настаивает, чтобы и она выпила тоже. Хотя бы глоток. Чтобы легче стало. Но девушка лишь качает головой из стороны в сторону, вглядываясь в нахальную усмешку на его губах, когда он прислоняет к ним бутылёк, выливая в себя всё содержимое разом, а затем впивается в её губы, вталкивая половину жидкости и ей в рот.       Зелье частично проливается на чистый свитер, но всё же своей цели достигает. Гермиона сглатывает горячительную микстуру, недобро поглядывая на Драко, что уже откинулся назад, опираясь на предплечья, и смотрит на неё, вздёрнув белоснежную бровь вверх. Пусть и на фоне его бледной кожи та кажется почти тёмной.       Он хватается за нижний край своей футболки, поднося тот к губам, чтобы вытереть стекающие капли, пока Гермиона завороженно разглядывает кубики его пресса, следя за тонкой дорожкой светлых волос, скрывающихся под резинкой его брюк.       А потом ползёт вперёд, перенося вес тела, оказываясь сверху. Её короткие волосы щекотят его щёку, а сам он выглядит удовлетворённым, словно наевшийся сметаны кот. Облизывает нижнюю губу, кладя ладонь на щёку девушки, а затем притягивает к себе за шею, впиваясь в её губы и переворачивая их, подминая Грейнджер под себя.       Глаза её загораются, и эта искра — единственное, что он действительно хочет видеть всю свою оставшуюся жизнь. Лишь бы не дать ей потухнуть. Злыми словами или острым языком, горячим дыханием на её скуле или мажущим прикосновением губ к её губам — всё, чтобы не дать ей погаснуть.       Он целует её, уже совсем неосторожно, врываясь в рот, проводя языком по дёснам. А она, распалённая, выгибает спину, лишь бы быть ближе к нему, чувствовать биение его сердца.       Дыхание у обоих сбивается, а пульс набирает обороты, стремясь достичь планки, после которой либо в обрыв, либо в больничную койку. Все их поцелуи такие — пахнут печальным исходом и горчат, оставляя за собой лишь прах и разруху. Но почему-то отстраниться невозможно.       Потому что если их поцелуи — изощрённая казнь, то Гермиона готова положить голову на плаху, а дальше уже без разницы, лишь бы сейчас ощущать вкус его губ и зарываться пальцами в мягкие пряди волос, ощущая щетину на его подбородке, прижимаясь к ней щекой.       Они дышат загнанно, тяжело, так, что уже никакого воздуха в комнате не остаётся, а температура вокруг достигает шестидесяти градусов. Пекло. Но почему-то ни окно открыть, ни камин потушить не хочется, они лишь усугубляют, прижимаясь к друг другу ещё ближе.       Драко ведёт влажными поцелуями по её шее, а она лишь тихо стонет, поднимая подборок ещё выше, оставляя больше пространства для его поцелуев. И он покрывает ими каждый сантиметр, не жалея для неё ничего. Ни этих поцелуев, ни глупой храбрости, которая слизеринцам не присуща.       Однако жертвует. Делится. Забирает. До боли жадно срывает поцелуи с губ, давясь тихими всхлипами и своим именем на её губах, когда она снова забывает звать его по фамилии, как обещала уже тысячу раз.       Грейнджер пахнет сумасшествием. В ней смесь всего, что ему не нравится. Грязной крови, задранного подбородка и бешеной гордости, которая уступает лишь только храбрости. Даже здесь, сейчас, когда она не помнит своей сути. Зато Драко помнит. И Малфою эта суть вроде и не нравится, а притягивает, как магнитом.       Её бешеные амбиции и сощуренные глаза. Её неуёмная жажда знаний и воронье гнездо на голове.       Он целует, но не понимает кого. То ли прежнюю Грейнджер, которую ему хочется достать из этой новой обёртки и наконец встряхнуть как следует, приводя в себя, то ли новую, которая вот так выгибается под ним, вслепую шаря губами по его лицу. Щёки, нос, лоб, подбородок, пока снова не достигает губ. И тонет в нём, тонет, даже не пытаясь выплыть. Даже не барахтаясь.       Он не знает ни одну из её сторон, а всё равно липнет к ней, как мотылёк на свет летит.       — Не будет тебя — не будет и меня, знаешь? — вдруг выдаёт она, притягивая его к себе.       И Драко кричать хочется от неправильности этих слов. Потому что всё это — не для него. Грейнджер не для него, поцелуи не для него, нежность её не для него и слова — тоже. Но как бы хотелось, чтобы были…       Он смотрит на неё, видит искренность в её глазах и останавливается. Адски хочется просто взять и поверить ей. Той, что не может поверить даже своим воспоминаниям. Той, что сама себе не верит. Не может верить.       — Сомневаюсь, — тихо шепчет он, смахивая чёлку, падающую на глаза.       И всё останавливается. Замирает вокруг. Он, Грейнджер, тиканье часов.       Глаза её снова грустнеют, а пламя свечи на дне её карих радужек потухает так, словно Драко только что задул его. Совершенно случайно.       Руки бы ей целовать за всю эту нежность, да он только пальцы ломать умеет. Как сейчас, например.       — И ты сомневаешься, — склоняет голову, смотря, как она облокачивается на предплечья, всё ещё находясь близко к его лицу. Дыхание Драко щекочет ей висок, когда она отворачивается, смаргивая непрошеные слёзы. Ломает дико. И тут уже даже Круцио послабее будет.       — Сомневаюсь, — подтверждает она. — Но мне без разницы. Может, мне стоит перестать жить, раз уж я ничего не помню? Я всего лишь наслаждаюсь моментом, Малфой, — хмурится она, прикрывая глаза. — И ты должен. В эти времена только это и помогает, — шепчет тихо, касаясь рукой его лица, но он качает головой, скидывая с себя её ладошку.       — Ты не понимаешь. Внутри тебя всё ещё есть прежняя Грейнджер, — тыкает Малфой ей в грудь, — которая кривит губы и блюет от отвращения.       — Что ж, раз уж мы об этом заговорили, — тихо цедит она, принимая сидячее положение и кладя ладонь ему на грудь, отстраняя от себя. — То я — не она! Пусть кривит, сколько хочет и когда захочет. Боже, какой бред, — замолкает она, понимая, как абсурдно то, что они обсуждают. — Она может, — останавливается, исправляется, — я могу никогда не стать прежней. Никогда.       — Нет, станешь, — чуть ли не рычит Драко, разбиваясь о берега её холодного спокойствия.       — Допустим, — эхом отзывается она. — Но сейчас здесь не она.       — Ты пожалеешь об этом, — качает головой Драко, почти спускаясь с кровати.       — Может быть, — пожимает плечами она. — Может и пожалею. Но это вовсе не значит, что это не будет того стоить, — закипает Грейнджер, слезая с постели. — Оставайся. Я уйду. Мне всё равно пора.       Драко следит, как быстро она справляется со шнуровкой на кожаном корсете, натягивает тренировочные штаны с закреплёнными на них ножнами, а потом накидывает укороченную бледно-серую мантию, завязывая волосы в высокий хвост. Нижние пряди тут же выпадают оттуда, оставаясь висеть, смешно топорщась сзади.       А затем вылетает из комнаты, оставляя Драко поправляться на остывающих простынях её кровати.

***

      Крючковатые пальцы сгибают уголки потёртых листов, судорожно переворачивая их и пробегаясь глазами по строчкам. Снейпу кажется, что всё это — чья-то злая шутка, но мелкого почерка Грейнджер с каждой страницей становится всё больше. И больше. И больше.       И он сгребает в охапку разные баночки, ставя их рядом с собой и смешивая в указанных пропорциях. Зелья пузырятся, пенятся, шипят и… выходят безупречными. Настолько, что Северуса тошнит.       Потому что Грейнджер никогда не была сильна в зельеварении, хоть и действительно была самой упорной ученицей. А ещё он прекрасно знает, что этому сложно научиться, да и нужно будет потратить достаточно времени, чтобы действительно преуспеть хотя бы на долю. Снейп потратил на совершенствование своих навыков целую жизнь. Каждую минуту и секунду.       А ещё прекрасно знал, что требуется недюжинно развитое чувство пропорции, интуиция в зельеварении, которую развить невозможно. Это дар. Дар, с которым рождаются. И Снейп знал наверняка, что мисс Грейнджер таковым не обладала.       А оттого от каждого успешно сваренного по её доработкам зелья волосы на голове профессора вставали дыбом. И с каждым новым он понимал только одно: Том Реддл вложил в голову гриффиндорки и свои знания, и таланты, делая её настолько редким экземпляром, что становилось страшно, а не выставит ли он ту завтра же на аукцион.       Не выставит.       Потому что Лорд никогда бы не позволил кому-то заполучить Грейнджер. Потому что Грейнджер была его разработкой. И он бы быстрее убил её, чем позволил кому-то коснуться её знаний.       Седые волосы появлялись один за другим, пока он смешивал ингредиенты, уставая читать мелкий шрифт её примечаний. Пахло мхом и и чем-то кислым, подкрепляющим уже давно появившееся чувство ужаса.       Но Снейп не успокоился бы, пока не смешал все.       Тетрадь подходила к концу, а руки готовы были отвалиться. Он сидел в лаборатории уже неделю, не смея оторвать взгляда от записей Грейнджер. Верилось с трудом, но Грейнджер действительно была похожа на крестраж, пусть им и не была. Если Поттер мог говорить на парселтанге, то Грейнджер — варить зелья. И пусть этот дар был прекрасным, как то прекрасное, что могло достаться кому-то от Тёмного Лорда, оттого и не внушало доверия. И было попросту глупо считать иначе. Потому что дар был отравленным. Как всё хорошее, что было когда-то в маленьком мальчике, названного Томом Реддлом.       Теперь план действий и вовсе не клеился с тем, что ему уже предстояло придумать. Решить. Записать. Зачеркнуть. Снова решить. Снова зачеркнуть. И так по замкнутому кругу. Мисс Грейнджер была своеобразной головоломкой для каждого, кто уже видел рассвет её сил.       Её магия была удивительно мощной, а в голове сочетались знания великого, пусть и тёмного волшебника, с её знаниями, что она нагребла в потёмках библиотеки, вытаскивая толстенные фолианты с пыльных книжных полок. Сомневаться не приходилось. Грейнджер была сильной. Действительно сильной.       А дальше лишь задать направление…       А вот направление-то задавать и не хотелось. Снейп долго думал, прежде чем решить для себя одну важную вещь: ему действительно стоит проводить больше времени с мисс Грейнджер.       Он оторвал клочок бумаги, вырвав его из тетради, пропахшей всевозможными зельями, и черканул пару слов, передав маленькую записку неприветливой сове, что ждала своей порции еды.       — Найди мисс Грейнджер и передай это ей, — чётко проговорил он, накладывая на бумажку заклинание.       Сова взмахнула крыльями, вылетая из душной комнаты подальше от взбалмошного хозяина, что готов был плеваться желчью.

***

      Рон бродил по комнате, то поднимая голову вверх, вглядываясь в верхнее окошко, то снова садился на кровать и пялился в пол. Ему было невдомёк, почему Снейп всё ещё не написал хотя бы слово. Хотя бы горькое «нет». Хоть что-нибудь, что могло бы дать ему знать о намерениях Малфоя.       Гарри старался не появляться в комнате, когда Рон приходил поспать, а после их разговора и вовсе старался не попадаться на глаза, общаясь с его старшими братьями.       Джинни увивалась вокруг него, словно Гарри был новогодней ёлкой, которую срочно надо украсить. Она глупо шутила, улыбалась и делала всё, лишь бы поднять Национальному Герою настроение. Рон, проходя мимо них, ворчал, угрожающе поглядывая на Поттера и косясь в сторону сестры, а потом и вовсе перестал видеть их вместе, словно они нашли другие места для посиделок.       Поттер больше, к счастью его шаткой в последнее время нервной системы, тему тетради Грейнджер не поднимал. А Рон и не спешил про неё вспоминать, занимаясь своими делами.       Уперев локти в колени, он опустил голову на ладони, прикрывая глаза. Спать не хотелось. Насколько бы красными ни были его глаза, насколько уставшим бы ни было тело, Рон не мог уснуть. Даже выпивая несколько фляжек снотворного, даже после выматывающих тренировок — ничего не помогало.       Он всё ещё помнил красочные сны с её участием, помнил отрезанные пальцы рук и ног, выбритую наголо голову, кровь из её глаз и ушей, подрагивающее тело. И ему снова становилось жутко.       Стоило закрыть глаза, как всё начиналось заново. Пальцы, голова, кровь, тело. Гермиона. Его Гермиона, смотрящая на него как на врага. Его Гермиона, направляющая палочку в его сторону. Гермиона, ставшая убийцей, а затем и вовсе её мёртвое тело.       И он снова открывал глаза. Зелья для сна без сновидений не помогали, а оттого становилось ещё хуже. Хотя казалось, что хуже было некуда.       Рон говорил Гарри, что приходит спать, а сам отворачивался и пялился в деревянную стену, разглядывая щели в ней и считая пятна на обоях.       Рон недоедал.       Отламывал себе куски мяса, так редко появлявшегося на столах, засовывал себе в рот, жевал, перебарывая тошноту, глотал, а потом прощался со всеми с перекошенным лицом и бежал блевать в туалет, пока никто не видит. Потому что всё здесь пахло кровью, и на вкус — она же.       Сильно похудел, но скрывал это за мешками одежды, висевшей на нём, как на чучеле.       Ничего не помогало. Рон медленно уничтожал сам себя.       Казалось, единственное лекарство — Гермиона. Его Гермиона, теперь смотревшая на него волком и жившая в поместье Лестрейнджей.       Каждую секунду он молился, лишь бы с ней всё было хорошо, лишь бы та осталась жива, и страшился той минуты, когда кто-нибудь принесёт неутешительную весть.       Умерла. Не стало. Погибла в бою.       Снейп не отвечал, а от этого становилось ещё хуже, настолько хуже, что Рон несколько раз выходил наружу, натягивая капюшон на голову и аппарируя на окраины территории Хогвартса, надеясь прорваться наружу. Но потом так же быстро успевал опомниться, аппарируя обратно. И снова. И снова.       Замкнутый порочный круг безумия.       Но когда-то он должен был закончиться.       Ужин. Холодное свечение качающихся ламп освещало маленькую кухню, на которой члены Ордена жались как могли. Рон занял своё место у Гарри под боком, попутно закатив глаза. Поттер с тихим скрипом отодвинул свой стул, давая Уизли больше места.       Последнее время все больше предпочитали тишину. Больше не было разговоров ни о чём и весёлых сплетен, больше не было тех, кто пытался храбриться. Все поникли, безмолвно пережёвывая пищу.       В этот раз еда пахла более приятно, и Рон даже удивился, проглотив несколько кусочков без чувства отвращения. И сразу же отложил вилку, не дав этому чувству притупиться, смакуя приятный вкус толчённой картошки.       — Рональд, в чём дело? Невкусно? — поинтересовалась Молли, наклонившись поближе к сыну. Джинни скосила глаза в сторону, но тоже начала прислушиваться к тому, что он скажет. Судя по всему, за еду сегодня отвечала именно она.       — Нет, мам, всё отлично, — соврал Рон, снова хватаясь за вилку.       — Рон, ты же знаешь, что мясо у нас бывает лишь раз в несколько месяцев, — горько напомнила миссис Уизли, поглаживая сына по рыжим волосам. — Так что ешь, солнышко, пока возможность есть, скоро и её может не остаться.       И Рон ел. Запихивал в себя жёсткие куски мяса, нервно улыбаясь переживающей за состояние еды сестре.       — Очень здорово вышло, — прокомментировал Рон, махая вилкой в сторону своего куска и снова улыбаясь сестре, жуя настолько энергично, что челюсти уже отваливались.       Но Джинни поверила, смущённо улыбнувшись и отрезав кусок от своего, продолжая трапезу.       Когда ужин был закончен, Рон привычно вытер рот салфеткой, не сводя взгляда с Джинни и Гарри, сверкающих голливудскими улыбками, а потом встал из-за стола, едва сдерживая подкатывающую к горлу тошноту.       Вот куда уходило редкое мясо. В унитаз.       Но расстраивать мать не хотелось. Поэтому Рон, ещё раз пожелав всем приятного аппетита, удалился. Чем дальше он уходил от столовой, тем быстрее становился его шаг. Так что, достигая своей комнаты, он уже почти перешёл на бег, врываясь в ту смерчем.       А дальше на автомате: оторвать немного туалетной бумаги, склониться над унитазом, опустошить желудок, несколько раз опустошить, так, чтобы и вся желчь уже вылилась. Совсем вся. Чтобы и пищевод жгло, и гортань, и желудок.       Забыл закрыть дверь, потянулся к ней рукой, сталкиваясь взглядом с Джинни, щёки которой совсем побледнели, а губы подрагивали. Девушка готова была расплакаться, но вместо этого подошла ближе к брату, собирая отросшие рыжие волосы, чтобы те не мешали ему.       — Совсем плохо вышло? — как-то печально спрашивает она.       А Рон качает головой, снова извергая содержимое желудка, пусть и опустошать уже нечего.       — Нет, очень вкусно, просто не могу, — сознался он, цепляясь пальцами за ободок.       Джинни лишь покачала головой, смотря на него с укором, совсем как мама. Понимая, что он лжёт. А Рон не лжёт. Рон просто и не знает, какова еда на вкус. Уже несколько месяцев не знает. Не чувствует.       — Ай, не нужно. Я и сама знаю, что не очень вышло, — бормочет Джинни. — Я же и сама пробовала. Но Гарри говорит, что вышло очень даже ничего, — и замолкает сразу же, понимая, что ступила на опасную дорожку. — Рон, скажи, а почему вы с Гарри…?       А Рон молчит, сплёвывая горькую вязкую слюну, а потом поднимает на сестру взгляд. И в нём столько презрения, что удавиться можно.       — Потому что Поттер забил на всех, кроме себя, — отвечает Рон, сбрасывая с себя её руку и вытирая рот.       — Ладно, — тихо шепчет Джинни, пытаясь успокоить брата. Но у Рона пылкий нрав, а срываться последнее время было не на кого.       — Ладно? — язвительно переспрашивает он, хоть и сам знает, что не стоит орать на семью, не стоит срываться на близких, а всё равно срывается. Потому что опухоль, засевшая в нём, больше него самого, больше всех в этом помещении, и она голодна. Умирает от голода. — Джинни, ты возишься с ним, словно с маленьким мальчиком, бегаешь за ним, веселишь, еду готовишь, напитки носишь. Скоро памперсы менять начнёшь! А этот Герой, каким его все считают, забил на всё и всех. На Гермиону в первую очередь. Говорит: «Она сказала бы нам двигаться дальше», представляешь? Я вот не представляю. И сколько бы раз он ни просил у меня прощения после этого, я никогда не забуду того, как он бросил друга в беде. Может, этот эгоизм сидит в нём потому, что он всегда был один? — рявкает Рон, сам своих слов пугаясь. — Потому что рос без родителей?       Джинни ошарашенно моргает, не смея поверить в то, что Рон несёт, а потом останавливает его лишь взмахом ладони, мол, достаточно, с меня хватит. А потом тяжело сглатывает, открывая рот и хватая им воздух, не замечая Гарри, что стоит за её спиной и смотрит на Рона не моргая.       — Ты идиот, Рональд, — шипит вдруг Джинни, поднимая на него заплаканные глаза. — Я вожусь с ним, потому что без меня он совсем сдастся! Неужели ты не видишь, что у него уже руки опускаются?! — она толкает Рона в грудь, заставляя пятиться назад. — Если придётся ради этого менять ему памперсы, я буду это делать! Если придётся кормить с ложечки или стать шутом, всё к его услугам, потому что все от него отказались, включая тебя, Рон, его лучшего друга, — тыкает его пальцем прямо в солнечное сплетение, не понижая голос, продолжая срываться, срываться в ответ. — Бросил друга в беде? А ты не бросил, Рон? Ты не бросил? — шипит она. — Ему ни шагу не дают сделать, ни пальцем пошевелить, он чувствует себя абсолютно бесполезным, а ты и видеть не хочешь, что происходит у тебя под носом!       Гарри неловко кашляет, и Джинни оборачивается к нему с красным от рыданий лицом, поспешно стирая влажные дорожки с щёк, и расплывается в улыбке.       — Гарри, — выдыхает она, не зная, сколько он успел услышать.       А Поттер слышал каждое слово. Внимал, запоминал. Но отчего-то не хочет соглашаться с её словами. Хочет защитить Рона. Хочет встать на его сторону.       — Джинни, — выдавливает из себя он. — Выйди, пожалуйста.       И девушка моргает два раза, вылетая из комнаты, горя от стыда, а Поттер делает шаг в сторону Рона.       — Будешь говорить, что она права и это я действительно херовый друг? — ещё не отойдя от услышанного тихо шепчет Уизли.       — Не буду, — так же тихо отвечает ему Гарри, склоняя голову в сторону, а потом вопросительно вскидывает подбородок. — Каков план?

***

      Больше медлить нельзя. Гермиона вдыхает ещё раз, наполняя воздухом лёгкие, и делает шаг, переступая порог. Сосредоточиться, выставить щиты и ни о чём больше не думать. А не думать-то и не получается.       В каждой её мысли сомнение, в каждом слове сомнение, в каждом шаге, в каждом движении и эмоции. Всё сводится к одному — она больше никому не доверяет. И себе в том числе. Аппарирует сразу на нужную лужайку на холме, находя взглядом высокое вытянутое тело Лорда. Бледно-голубоватая фигура выделяется на фоне белого снега, а Его босые ступни утопают в нём, словно Он уже совсем забыл, как ощущать хоть что-то, будь то холод или боль. Лорд знает лишь одну эмоцию — злость.       Злость в каждом его взмахе палочкой, в каждом взгляде, в каждом отточенном движении. Она управляет им, а он управляет ей.       — Гермиона, — оборачивается Том, слыша её тяжёлые шаги. — Тебе стоит научиться ходить тише, — кажется, словно Он в хорошем расположении духа, а глаза недобро сверкают. Двоякое впечатление. — Я услышал тебя, как только ты вышла из поместья.       И Гермиона склоняет голову. Так, как должно. Так, как полагается. И снова закрывает своё сознание, концентрируясь так сильно, как может.       — Думаю, у вас просто хороший слух, — пытается пошутить она, но, кажется, сегодня не до шуток, а потому в неё летит первая вспышка, которую она без труда отбивает.       Лорд не слишком напрягается, лишь выворачивает древко в разные стороны, не двигаясь с места и выводя руны в воздухе. А Гермиона уже загнанно дышит, устав от бесконечных метаний в разные стороны. Рука дрожит, и палочка вместе с ней.       Реддл неприятно морщится, делая шаг в её сторону.       — Нападать собираешься? — приподнимает бровь Он и аппарирует за её спину.       Но Грейнджер не собирается, давая ему выдохнуться. Лишь ставит щиты, да лихо отскакивает в сторону, заставляя Лорда чуть ли не шипеть от злости.       Вспышки сверкают, озаряя темноту леса вокруг, освещая верхушки редких елей, укрытых белой пеленой снега. Ей кажется в какой-то мере скучным то, чем они занимаются.       Прыжок, подсечка, кувырок, щит, прыжок, отойти в сторону, аппарировать, щит.       И так раз за разом, пока ноги не начинают ныть, прося пощады. Но Лорд не из тех, у кого стоит её просить. Ощущение такое, словно Он лишь проверяет её границы, прощупывает почву, намеренно пуская слишком простые заклинания.       Час абсолютно безрезультативной тренировки выматывает её, и вот тогда начинается самое интересное. Она понимает это сразу же, как Лорд закатывает рукава своей тёмной робы, покрепче стискивая палочку в руке и выворачивая ту под нужным углом.       Первые два заклинания несложные, Гермиона отбивает их левой рукой, смахивая в сторону, третье приходится перепрыгнуть, словно через скакалку, элементарно.       Гермиона теряет нить, когда те начинают ускоряться, проскальзывая мимо неё как капли дождя с неба, только перенесенные в другую плоскость. Она изгибается, ставит щиты, аппарирует в другую зону, но всё тщетно, потому что следующее находит свою цель, достигая груди.       Круцио выходит щадящим, насколько это возможно. Гермиона чувствует потоки ветра, обдувающие её разгорячённое тело, пока Лорд вьёт из неё веревки, стараясь заглянуть в голову.       — Знаешь, как избавиться от Круциатуса, когда он уже на тебя наложен? — спрашивает вдруг Лорд, перебиваемый лишь громким завыванием ветра, да гулким эхом своего же голоса. — Растворись в воздухе так, словно тебя и не было.       И Гермиона отпускает себя, разлетаясь на миллионы мелких частичек, перемещаясь за Его спину. Пытается воспользоваться эффектом неожиданности, но провально, её Петрификус обрубается на корню, а руки уже сковывают нити заклинаний.       Гермиона хмурится, но разрезает их, снова расправляя плечи и двигаясь в сторону Лорда, но в последний момент снова аппарирует, минуя вспышку заклинания, летящую в сторону её плеча.       — Есть такие места, где аппарация запрещена, — спокойно произносит Он, возводя над ними мощный электрический купол, больше похожий на мыльный пузырь. Снова чувствует Его присутствие в своей голове и отталкивает подальше, не пуская внутрь.       Чувствует вспышку спиной, когда Лорд аппарирует, растворяясь в воздухе, и стремится отбить её, но лишь падает на землю, встречая невербальное Круцио как старого друга.       Пытается аппарировать, но безрезультатно. Лежит на снегу, корчится. А думает совсем о другом. Думает о том, как бы защитить от Него голову.       — Знаешь, до какого состояния приходится измельчиться, чтобы проникнуть сквозь купол или аппарировать в его пределах? — Гермиона качает головой, чувствуя, как хрустит её шея, а позвонки отделяются друг от друга. — До атомов. Всю свою сущность нужно измельчить на атомы, понятно?       И Гермиона пытается. Но под Круцио пытаться сложно. Грейнджер даже сказала бы невозможно, да вот только Лорд, по всей видимости, другого мнения, раз считает его отличной мотивацией.       А потом распадается так, словно её тут и не было, на миллиарды частиц, взмывая в воздух и пробивая хрустальную гладь, вылетая за её пределы.       Лорд громко хлопает в ладоши, а она не спешит возвращаться на землю, наслаждаясь видом зимнего леса с высоты, рассекая пышные облака и оглядывая заснеженный холм, на котором больше не видно знакомой фигуры. И это волнует её.       Может, ушёл? Занятие закончено?       Притягивает к себе частицы, формируя из них расплывчатое очертание своего тела, висящего прямо в воздухе, вертится кругом, но нигде не видит ничего похожего, пока тень не появляется за её спиной. Такая же нематериальная, как и она сама. Лорд ухмыляется, а потом врезается в неё, разбивая на мелкие крошки.       И это больно. Чертовски больно, потому что кажется, что пронзают насквозь. А Реддл лишь смеётся, снова врезаясь в её частицы, а затем и вовсе закручивая Грейнджер в вихре.       Улыбка становится ещё шире, когда Он прислоняет палочку к её горлу. Не ощущается. Совсем. Но отчего-то нервирует не меньше.       И Гермиона продолжает смотреть ему в глаза, вглядываясь в красные змеиные радужки и сильно прикусывая язык. Ну давай же, Том.       Ей кажется, что они танцуют смертельное танго на костях всех, кого она знает. Над могилами, над пропастью, над всем миром.       Хочется плакать, но она сдерживается, упрямо вглядываясь в его глаза, стараясь защитить разум, пока он бьёт по её невидимым стенам, которые никак не найти. Но всё обрывается, когда стена всё-таки рушится.       И Гермиона падает морально и физически. Морально — разбиваясь о землю, физически — превращаясь в новую тень, что летит подальше от Реддла.       Но Лорд настигает её и там. Даёт ей понять, что где бы она ни была, Он рядом. Куда бы ни убежала, Он рядом. И это выбивает из колеи, потому что прятаться больше негде. Он появляется рядом с ней молнией, бьёт электрической волной, отбрасывая на землю, и Гермиона кубарем катится по ней, хватая снег ртом.       Поднимается на ноги. Еле-еле. Желая упасть обратно. И падает, когда новая вспышка Круцио растворяет её органы не хуже кислоты.       Кричит. Надрывно, тяжело. Задыхается от этой боли, сжигающей внутренности.       А Том стоит над ней, приставляя палочку к виску, чтобы лучше чувствовалось, и смеётся. От души смеётся. Так смеётся, что и ей самой хочется. И Гермиона начинает хохотать вслед за ним, давясь от желчи, подступающей к горлу, но не останавливается ни на секунду, потому что это то, что им остаётся, — смеяться. Вот так вот, под прицелом, на грани смерти, на грани всего.       Гермионе давно кажется, что она сошла с ума, потому что в какой-то момент начинает получать мазохистское удовольствие от режущей боли. Прикрывает глаза, наслаждается, когда что-то давит внутри грудной клетки и лопаются капилляры.       А потом снова растворяется в воздухе, лопаясь, как воздушный шарик, пропадая, возникая за его спиной. Только вот сил уже нет больше. А он всё никак не успокоится.       Ножи, летящие в её сторону, рассекают кожу, пронзают внутренности, а он лишь залечивает её раны неумелыми стежками, да продолжает экзекуцию.       Суть этих тренировок — вовсе не научить её чему-то. Суть тренировок — либо убить её, либо сделать злой, как Он сам, как все вокруг, как та, какой хочет её видеть.       Гортанный смех в который раз вылетает из её глотки, когда Круцио достигает своей цели. Оно кажется ей щекоткой. Просто щекоткой, переворачивающей органы.       И смеётся, смеётся так, что слышно издалека, так, что эхо летит между деревьев, будя спящих зверей. Гермионе кажется, что всё, что Он делает — бессмысленно, а оттого хохочет ещё сильнее.       В её голове что-то щёлкает так, что в какой-то момент ей и правда больше не больно, лишь органы слегка крутит, а ненависть слепит глаза. И она поднимается с колен, поворачивая голову в его сторону.       И видит, как Он улыбается.       Потому что первый урок усвоен.