Lost the Script

      Голова раскалывалась так, что хотелось обхватить её двумя руками, а потом размозжить об стенку. Гермиона повернулась на другой бок, сильнее укутавшись в одеяло. Тело знобило, но поднимать выше импровизированный купол в своей голове не хотелось. Грейнджер знала, что это чревато последствиями. Потому что закрываться от физической боли — не выход. Единственный выход — умереть. А умирать Гермиона пока не планировала.       Послышалось тихое шебуршение, а потом громкий стук в окно, сопровождаемый хлопаньем крыльев. Гермиона ругнулась, зажмурив глаза, когда резкий звук резанул по ушам, и дала себе секунду на то, чтобы прийти в себя. Она медленно свесила ноги с кровати, подползая ближе к краю, а затем и вовсе встала на ноги, слегка пошатываясь на месте.       Мелкими шагами добралась до окна, тут же резко хватаясь за проскрипевшую от навалившегося на неё веса створку, и, еле удерживая равновесие, распахнула ту пошире, дав сове влететь внутрь. В этот раз девушка даже не пыталась погладить недружелюбное, как и её хозяин, создание, а лишь дождалась, пока сова сама скинет записку на стол.       Маленькая оборванная бумажка сильно выделялась на фоне тёмной глади стола. Гермиона пробежалась по ней глазами и тихо ахнула, прикрыв рот ладошкой. Если раньше ей хотелось, чтобы её достижения оценили по заслугам, то теперь казалось, что нужно спрятать их куда подальше, скрыть от чужих глаз и никогда больше не показывать, на что она способна.       Она схватила с кресла, стоявшего рядом с письменным столом, вязаный кардиган и накинула его на себя, плотно связав два конца пояса между собой. Выглянула из комнаты, крутя головой из стороны в сторону, и сделала шаг из комнаты, выходя из спасительной тишины, что могла подарить ей те крохи спокойствия, каких ей не хватало.

***

      Тусклого света его комнаты еле хватает, чтобы увидеть лица друг друга, но отчего-то это не напрягает, а наоборот — кажется прекрасной возможностью. Драко хмуро поглядывает на собеседника, вырвавшего его из недр кровати, а потом вновь зарывается носом в тёплую ткань свитера, что начинает остывать из-за прохлады, доносящейся из приоткрытого окна.       Снейп меряет комнату шагами, за два достигая противоположной стены, затем снова разворачивается, ещё два шага, поворот, ещё два. И Малфой устаёт от этих передвижений. И заводится тоже. Потому что настроение у него поганое, а на ком его ещё выместить, как не на крёстном, водящим их всех за нос?       Драко громко кашляет, стараясь привлечь внимание профессора, но тот витает в своих мыслях, даже не повернувшись к нему лицом. И тогда Малфой сдаётся, тут же повышая голос на пару октав.       — Ну и зачем вы меня позвали? — снова ноль реакции. — Профессор? — выгибает бровь Драко.       Но Снейп лишь ещё больше хмурится и поднимает указательный палец в воздух, прося его подождать. А Драко ждать не намерен. Ему бы вернуться в свою постель и ничего больше, а он сидит здесь и считает шаги Снейпа. Для чего — неясно, однако считает.       Шёл сотый шаг и пятидесятый поворот, и это начинало раздражать.       — Да скажете вы мне или нет? — резко встаёт с кресла он, то с громким скрипом откатывается назад, чуть ли не падая. И лишь тогда Северус оборачивается, но смотрит на него как-то непонятно.       В его взгляде гремучая смесь абсолютно всего, и кажется, это впервые, когда Снейп настолько открыт. Малфой даже сказал бы, что сейчас даже он смог бы залезть в его голову. И пробует, аккуратно протягивая тонкие серебряные невидимые ниточки в сторону его головы. Потому что ждать уже надоело, а ответов хочется.       Но его выталкивают настолько грубо, что Драко от неожиданности падает обратно на стул и отупело смотрит на профессора не моргая. Ну вот, теперь тот выглядит суровым. Хоть что-то привычное.       — Кто дал вам разрешение лезть в мою голову? — грубо осведомляется он, и Драко молчит, не зная, чем оправдать своё поведение.       Но затем злость зельевара потухает, а в глазах уже привычная неразбериха, которую Малфой пытается по частям рассмотреть, осмыслить.       Потерянность видно сразу. Удаётся ухватиться за отчаяние и шок. Остальное составляет такой ядовитый коктейль, что Драко готов подавиться им. Удавиться. Отравиться. Умереть.       — Так что стряслось? — уже спокойнее спрашивает он. Ещё одна попытка удержать баланс над пропастью, когда идёшь по прохудившемуся канату.       — Стряслось… — бубнит себе под нос Снейп, и это выводит лишь сильнее. Распаляет, ударяет по жизненно важным органам. Настолько сильно, что хочется ударить в ответ. Но, разумеется, только когда придёшь в себя.       Но ответного удара не происходит, только добивающий.       Снейп кладёт стопку тетрадей на стол. А Драко это стопка хорошо известна. Все пятна на обложках, расплывшиеся кляксы от потёкших перьев, испарения зелий, оставивших свои отпечатки на когда-то чистых листах. И почерк, её почерк. Её мелкий почерк и гениальные мысли.       Драко смотрит на них и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза.       — Нашли, значит, — спокойно произносит он. Словно это ничего не значит. Словно тетрадь — лишь записки влюбленной ведьмы. Впрочем, почти так оно и есть. Записки наглой, гениальной, великолепной и фанатичной ведьмы.       — Нашёл, значит, — шипит Снейп в унисон, резко опускаясь в своё кресло.       Драко лишь пожимает плечами, наблюдая, как профессор нагибается, отодвигая нижний ящик, а затем достаёт оттуда ещё неоткрытую бутылку огневиски. Быстро скручивает крышку и наполняет свой стакан, наливая себе на три пальца. Затем исподлобья смотрит в сторону своего бывшего ученика, словно решает сложную теорему, и достаёт второй стакан, наливая и Малфою порцию губительной жидкости.       — Смею предположить, мистер Малфой, — наконец начинает Северус, делая глоток из своего стакана. Крутит его в руках, размешивая жидкость, а потом заливает в себя остатки разом, наливая новую порцию. Очередную. И уж точно не последнюю. Меняется в лице и поправляет сам себя: — Драко, я пришёл к выводу, — снова замолкает, не зная, как выразить это в двух словах. А потом взгляд его затухает, а сам он становится мрачнее тучи. — Мисс Грейнджер, Гермиона, она… — мямлит, стирая скатывающуюся каплю с подбородка, делает ещё глоток. — Кажется, она даже больше сам Лорд, чем нам казалось.       Драко настроен скептически, а потому делает глоток только после того, как звучит последняя фраза.       — Зельеварению обучаются не год и не два, и уж точно не те несколько месяцев, что Гермиона здесь находится. Не припомню, чтобы раньше за ней наблюдались такие… — продолжать не стоит, это Драко знает наверняка. — И сколько бы я ни отрицал, мисс Грейнджер — действительно талантливая волшебница. Но не зельевар. Ни разу не зельевар, — Северус трясёт головой, упираясь лбом в горячие ладони. — И уж не знаю, намеренно это или нет, но Гермиона — продолжение Тома Реддла, поскольку единственный волшебник в моём окружении, превосходящий меня по уровню знаний в зельеварении, — Том Реддл. Лишь только потому, что был юн и порывист, он не стал уходить в эту стезю, а мог бы… Если бы развил достаточную усидчивость, — снова собирает мысли в кучу, стараясь не звучать как полоумный. — А вот у мисс Грейнджер усидчивости навалом, как и умения систематизировать знания. Гермиона — некий резервуар, что хранит знания обоих людей, что делает её, — и замолкает. Молчит пять минут, десять. Словно и вовсе не собирается продолжать.       Драко раздражают эти паузы. Раздражает всё на свете. Уголки губ с каждым словом опускаются всё ниже, а сам он всё больше сникает, сгорбившись в кресле и совсем забыв о манерах, прививаемых аристократам с детства.       — Практически непобедимой, — шепчет Снейп, покачивая стакан в руке, и снова выпивает тот залпом. — Совмещая в себе знания и Лорда, и Грейнджер, таланты обоих и их магию, в каком-то смысле, она может победить его, Драко, — Снейп становится похож на Беллатрису, когда говорит такие вещи. Таким тоном. Восторженного маленького ребёнка, получившего желанный подарок.       — Лорд знает об этом? — сглатывает Малфой, стараясь успокоить дрожь в ноге. Закидывает ногу на ногу и кладёт руку поверх колена.       И Северус качает головой.       Не знает. Чёрт подери, Лорд не знает…       Вот она, та прореха, которую они искали. Только почему тогда так больно? И сердце колит…       — Ей нужно больше упражняться в окклюменции. Ей нужно стать сильнее. Ей нужно стать сильнее Лорда. А для этого, Драко, ей нужно проводить с ним много времени и учиться защищать разум. Её защита хороша, но недостаточно… — Снейп бормочет себе под нос, словно составляя список дел. На дни, на месяцы, на годы вперёд. Только год — это слишком долго. Слишком долго для Драко. — А потом… Потом переманить её на нужную сторону. Настроить против Лорда. Сделать так, чтобы она объявила ему войну.       Это уже слишком. Настолько слишком, что кричать хочется.       Драко страшно. И холодно, и зябко. И трясёт, и морозит. Но не за себя страшно. За Грейнджер страшно. За ту грязнокровную девчонку, что ходила за Поттером и тащилась по Уизли.       А в глубине души Драко знает: вот оно. Это то, что им нужно. И это то, что нужно всем. Грейнджер, Поттеру, Уизли, Ордену, Снейпу и ему. Ему, Драко, тоже это нужно.       И в глубине души он понимает, что Грейнджер сделала бы это не задумываясь. Потому что если перед ней стоит выбор: себя спасти или мир, она кладёт голову на плаху. Постоянно.       И эта назойливая смелость у него уже в печёнках сидит. Эта самоотверженность и преданность. Запереть её хочется, увезти куда-нибудь и привести в себя. Чтобы не творила хуйни, чтобы не жертвовала собой.       Драко снова вспоминает тот день.       Три испуганных лица смотрят на мелькающие вспышки, запущенные со стороны Малфоя. Маска сидит плотно, отчего всё лицо чешется. Он поправляет её, запуская воздух внутрь, а затем пускает ещё одну вспышку, что прилетает Грейнджер в спину. Он чувствует, как замедляется её сердцебиение, как она, пошатываясь, падает в сторону земли. Но чего он не видит, так это блестящего ключа, так вовремя попавшего её друзьям в руки. Поттер с Уизли исчезают, бросая на подругу озабоченные взгляды.       И его удивляет эта непоколебимость, с какой она прикрывает спины своих друзей и с какой отдаёт себя на растерзание. Пусть и видит это уже не впервые. Он до сих пор помнит их первый бой, где они столкнулись лицом к лицу на противоположных сторонах. Не хочется признаваться, но это он оставил ей жуткую рану на правом бедре, какую намеревался оставить Поттеру, которому та бессознательно, Мерлин, прикрыла спину собой.       Не сказать, что он был опечален тем, что задел именно её. Вовсе нет. Эта грязнокровка бесила его начиная с первого курса. Этот вечно вздёрнутый нос и острые скулы, надменный вид, словно она была лучше всех. А что бесило ещё больше, так это то, что она действительно была. Первая на факультете, на курсе, а после и во всей школе. Лучшая ученица Хогвартса, ярчайшая волшебница своего поколения. И эти формулировки в газетах, резавшие глаза, знатно доставали.       А ещё доставало то, что когда в неё летело заклинание, предназначенное Поттеру, она даже не моргнула. Лишь смотрела на него решительно, закинув голову и прикрыв глаза.       Грейнджер была для него красной тряпкой.       И если взгляд её был опиумом, то он давно уже пристрастился.       Кровь на её бедре, крепко стиснутые зубы и этот блядский взгляд. Ни на секунду не оторвавшийся от его глаз. Серых, холодных, ледяных.       Как если бы две фразы каким-то образом объединили в одну. «Я убью тебя» и «я помогу тебе» — вот, чем горел её взгляд. И Драко готов был поклясться, что мог бы пустить Аваду ей в грудь, потому что это чертовски невыносимо. Ни в какие рамки и ворота.       Ему не нужна была помощь, но отчего-то перед каждой новой жертвой, каждым новым телом, каждой раной и смертельным проклятьем стоял её взгляд. Этот блядский взгляд, обещающий убить и помочь одновременно. А оттого он распалялся ещё сильнее, вымещая весь гнев на жертвах, уродуя их тела. Чтобы о нём писали в газетах. Чтобы последствия его пыток видели члены Ордена. Чтобы она видела. Видела и не смотрела не него так больше. Никогда не смотрела.       И ему до сих пор непонятно, зачем и почему. Он ненавидит это в ней. Ненавидит и восторгается одновременно.       Драко сглатывает, стараясь не поднимать глаза на крестного, боясь, что тот поймёт всё только по его взгляду.       — Она знает, что её память — фальшивка, — вдруг говорит он, решив упомянуть это. Решив, что это важно.       И Снейп меняется в лице, отрываясь от спинки кресла и снова прикладываясь к стакану.       — Лорд не должен это увидеть, — с сожалением говорит Снейп. — Мне жаль, но… пока что она недостаточно сильна, чтобы противостоять его вторжению.       И Драко знает, к чему он ведёт. Знает и не хочет верить.       — Если найдёт, и так, и так сотрёт, — приводит последний аргумент Северус. И Драко понимает. Правда понимает. Но не хочет понимать.       — Ладно, — кивает он, стараясь выглядеть спокойным, когда на душе кошки скребутся.       Лёгкий стук в дверь заставляет их обоих повернуть головы, а затем и изумиться её внешнему виду. Потому что Грейнджер похожа на изуродованный скелет. Вязаная ткань плотно обматывает её тело, чем выделяет неестественную худобу. Драко выхватывает взглядом неправильно сросшиеся кости на обоих запястьях и слишком выделяющуюся жилку на шее.       — Профессор Снейп, вы просили зайти? — сипит она так, как будто кричала несколько суток без перерыва. Драко ловит настороженный взгляд Снейпа, стараясь не делать поспешных выводов, но когда Снейп указывает на свободное кресло и та еле доползает до него, готов рвать волосы на голове от злости.       Потому что видит последствия Круциатуса, потому что даже в воздухе чувствует запах Тёмной магии, чувствует гнилой привкус на языке и прикусывает его до боли.       Она выглядит обезумевшей, но в то же время в своём уме. Выглядит исхудавшей и в то же время сильной. Солдат, взращиваемый годами на одном хлебе. Мешки под её глазами уродуют красоту, искусанные в кровь губы пачкают кожу подбородка. Грейнджер смотрит прямо перед собой, боясь пошевелиться, а глаза её, затянутые белой паволокой, выглядят настолько пустыми, что становится страшно. Он видит, как подрагивают её руки, когда она поправляет секущиеся волосы. Видит шрамы по всему телу, даже на пальцах рук.       Грейнджер выглядит как живой труп.       Снейп сосредотачивается на несколько секунд, обмениваясь с Грейнджер безмолвными взглядами, а затем хмурится. Брови его взлетают вверх через секунду, и он смотрит на Драко, прося простить его за то, что сейчас произойдёт.       — Да, мисс Грейнджер, ты не бойся, проходи. Драко уже уходит, — он надавливает голосом, прося того смыться как можно скорее, но Драко не отлипает от кресла, о чём жалеет уже в следующую секунду.       Девушка смотрит на него во все глаза, а затем делает шаг в его сторону. Нервная улыбка проскакивает на губах, когда она осматривает его с ног до головы, словно проводит некий эксперимент, в котором Драко — объект, что она изучает. Она выглядит смущённой, но в то же время взволнованной. А ещё это вечное любопытство, что льётся через край.       — Вы Драко? Драко Малфой? — удивлённо сипит она, словно слышит о нём впервые в жизни. — Я наслышана о вас! Приятно наконец познакомиться, — смущённо улыбается она, протягивая ему руку. Та трясётся так, что если бы ей дали в руку стакан с водой, тот бы уже давно перевернулся. А у Драко земля из-под ног уходит.       Потому что всё это слишком. Настолько слишком, что дыхания не хватает.       Он в последний раз смотрит на Снейпа, молчаливо прося оправдать его в случае чего, а затем срывается с места и вылетает из кабинета, громко хлопая дверью.

***

      Рон смотрит на него как-то странно, а потом уточняет.       — Ты, — делает паузу, рваный вздох пронзает тишину, — готов помочь?       А Поттер лишь устало кивает, не в силах объяснять своё решение. Потому что в голове куча мала. Слова Джинни как соль на рану, как долбанная реактивная бомба, сработавшая так некстати.       — Потому что мне не нужно, чтобы меня кормили с ложечки и меняли памперсы. Потому что я сам могу решать, что мне нужно. И ты прав, Рон, может, я действительно плохой друг, но если ещё не поздно всё исправить…       Гарри не знает, что задело его больше. Всю свою жизнь он поступал по чьей-то указке. Потому что так лучше и правильнее. А сейчас, когда началась война, запретов стало лишь больше. Настолько больше, что уже и вздохнуть некогда.       Потому что всю жизнь делал так, как правильно для кого-то. А когда дело дошло до помощи собственным друзьям, это оказалось неправильным. Для всех, кроме Гарри.       Он прекрасно помнил, что сделала для них Гермиона. Сколько сделала и как. Прекрасно помнил и был ей благодарен.       Ему и раньше не нравилось отсиживаться, пока другие сражались, а сейчас… Сейчас это показалось ему делом принципа. Потому что вот, что действительно правильно.       Пусть его осудят за то, что он выбрал друга, а не спасение мира, но он готов попробовать. Просто чтобы доказать, что он хоть что-то значит, кроме ходящей иконы магического Лондона. Кроме символа того, кто мог бы в перспективе противостоять Лорду.       Надоело до жути.       — Так что да, Рон, я готов помочь.       Рон настроен скептически, пусть этот ход и выбивает весь остаток воздуха из его легких. Но разве не этого он добивался?       — Хорошо, — кивает ему Уизли. — Тогда… — он задумчиво чешет затылок, понимая, что плана-то как такового и нет. Лишь смелые предположения и отчаянные надежды. — В общем, я попросил Снейпа, чтобы он сообщил Малфою о том, что я хочу встречи с ним, — наконец сказал он. — И это единственное, что у меня есть…       — И Драко связался с тобой? — настороженно спрашивает Гарри.       — Нет, пока ещё нет, — поспешно отвечает Рон, а потом добавляет, насупившись, — может и вовсе не свяжется…       — Ты всё ещё рассматриваешь план с проникновением в Хогвартс? — интересуется Гарри, рассматривая истерзанные ногтевые пластины, искусанные до мяса.       Рон кивает и смотрит в сторону, понимая, что всё, что он задумал, — полнейшая чушь. Но отступать уже поздно.       — Уж не знаю, насколько часто она там бывает, но должна быть. К тому же там клыки василиска… Кстати, ты уже выяснил то, что хотел? — вдруг спрашивает Рон, снова уставившись в пол. — Ну, знаешь, насчет тетради?       Гарри лишь усмехается, невесело качая головой.       — Сам знаешь, тетради в лаборатории, а там всё это время ты практически жил, — поправляет он очки.       Молчание затягивает в пучину. Оба не отрывают глаз от пола.       Рон думает о том, насколько же хлюпок их план, и только сейчас понимает, что ставит под угрозу жизнь того, кто должен сыграть огромную роль в последней битве. Вот, для чего его берегут. А все эти глупые истерики…       Гарри думает, что наконец-то поможет другим. Не будет ощущать себя такой гнидой, прячущейся за спинами друзей. Положит конец своему малодушию. Сделает хоть что-то полезное. И весь светится от счастья, понимая, что его час наконец пришёл.       — Тогда ждём ответа Малфоя? — уточняет Гарри.       — Тогда ждем, — тихо отзывается Рон.

***      

      — Он не слишком дружелюбен, знаете ли, — поясняет Северус, как только дверь за белокурым парнем закрывается.       Грейнджер мнётся, косо посматривая в сторону двери, а затем наконец расслабляется, скукожившись. Настолько дикий взгляд у этого блондина, что аж передёргивает. Кровь в жилах стынет. Потому что в этом парне всё, что ей так не нравится. Низко посаженные брови с уходящими верх концами, холодные серые глаза, смотрящие прямо в душу, хитрый прищур, словно он сканирует тебя от пальцев ног до кончиков ушей. Гермиона поморщилась, но подавила в себе желание рассмотреть себя тоже. Вдруг что-то не так…       Он смотрел на неё, а она пыталась не поёжиться. Потому что стоять рядом с непонятными людьми страшно. До того страшно, что удрать хочется. Да так, чтоб пятки сверкали.       Но сейчас, когда парень ушёл, становится спокойнее.       — Да, я заметила, — тихо говорит она, не в силах даже повысить голос, а затем грациозно присаживается на кресло, обхватывая ладонями колено.       Северус сцепляет пальцы в замок и ставит локти на стол, наблюдая за Грейнджер, в очередной раз потерявшей память. Страшно до дрожи, но он всё равно продолжает наблюдать за тем, как она берёт со стола стакан Драко, осматривает его брезгливо, а затем испаряет жидкость беспалочковой магией и беззастенчиво наливает себе щедрую порцию огневиски.       — Можно же, да? — спрашивает она уже после того, как налила себе полстакана.       И Северус кивает, удивлённый такой наглостью с её стороны.       — Извини, просто не знала, как к тебе обращаться, когда здесь посторонние, — вдруг говорит она, делая глоток со своего стакана и поджимая под себя ноги, сворачиваясь клубочком на его разваливающемся кресле.       И Снейп чуть ли не давится последним глотком после её заявления.       — Я так устала, — жалуется она, выглядя на все пятьдесят лет вместо положенных двадцати.       — Представляю, — удивлённо бормочет Снейп, стараясь не звучать слишком ошеломленно.       — Вчера с Томом, — и Северус громко кашляет, всё-таки подавившись обжигающим напитком. Жидкость идёт носом, и он сбивчиво шепчет извинения, пока девушка махает рукой, убирая все последствия своих слов. — Отрабатывали аппарацию, а потом он немного позабавился Круциатусом. Но ничего, уже привыкла, — мягкая улыбка проскользнула по её губам, не тронув утомлённых глаз. — Он обещал отдать мне тех пуффендуйцев, что мистер Малфой взял в плен.       Снейп задумчиво хмыкает, осушая свой бокал и понимая, что сегодня он напьётся в хлам, если не остановит поток её речи. С такой болтовнёй даже легиллименции не надо.       — Мистер Малфой? — переспрашивает Снейп.       — Да-да, ты что, не слышал? — удивляется девушка, снова спуская ноги вниз. — Ой, про него столько разных сплетен, что уже не знаю, чему верить, — цокает она, закатывая глаза, снова меняя положение в кресле, стараясь расположиться как можно удобнее. — Очень удивилась, увидев его тут. Не знала, что вы знакомы, — она хитро щурит глаза, вставая с кресла и делая шаг в его сторону.       А Северус боится ляпнуть не подумав, а потому встаёт тоже, делая шаг в сторону книжных полок и рассматривая редкие экземпляры.       — Гермиона, — выдавливает из себя он. — Я думаю, нам стоит уделять больше времени чарам и окклюменции, а не болтовне.       И девушка вдруг затихает, обиженно уставившись в пол.       — Вот этот том прекрасен для того, чтобы начать изучать изобретение чар. Всё подробно и доступным языком. Занимайся, — бросает книгу на стол. Прямо перед её носом. — Если к завтра не будет готово хотя бы одно новое заклинание, можешь не приходить со своими разговорами, — строго говорит он, смотря ей прямо в глаза.       Девушка хмурит брови, но книгу берёт, а прежде чем выйти из кабинета, шепчет едва слышно, но очень разборчиво:       — Ну нет, Северус, ты такая язва! Сделаю я всё.       И Северус не знает, плакать ему или смеяться, когда эта девушка называет его по имени.

      

***

      Полы его мантии вздымаются, пока он шагает по мрачному холлу с высокими потолками, из зала слышатся чьи-то крики, и плечи его вздрагивают каждый раз, когда кто-то надрывает связки. Снейп останавливается перед самой дверью, наблюдая, как садится солнце за окном. Поправляет ткань, лезущую под ноги, и открывает дверь, заходя внутрь.       — Мой Лорд, — сгибается в поклоне он, обходя сложившееся пополам тело Нотта-старшего.       Ядовитая змеиная усмешка проскакивает на его губах, когда Он видит, кто к нему пожаловал, а потом взмахивает рукой, веля Нотту убираться с глаз долой. Ползти или идти — неважно, главное чтобы проваливал.       — Северус-с, — загадочно шепчет Он. И только по тёмной ауре, сгустившейся вокруг Реддла, Снейп понимает, что тот в ярости. Чистой, звенящей ярости. Такой, что зубы сводит.       Нотт опирается на дрожащие руки, еле поднимая своё тело, а затем магия Воландеморта проносится по залу, когда тот встаёт со своего трона, и сбивает мужчину с ног, вынося далеко за его пределы и захлопывая за ним дверь.       — Полагаю, ты уже виделс-ся с Гермионой, — шипит Он, растягивая слова. — Как она тебе?       — Прекрасно, мой Лорд, но, при всём уважении, зачем вы это сделали? Девчонка теперь не соблюдает абсолютно никакой субординации, а это мешает её обучению, — низко склоняет голову он, стараясь говорить чётко, чтобы ни в коем случае не навлечь на себя гнев Повелителя.       — О, так это то, из-за чего ты пришёл? — разочарованно хмурится Лорд, делая шаг ближе к Северусу и начиная наматывать вокруг него круги, как коршун над добычей.       — Именно так, мой Лорд. Поскольку всё это немного… непривычно, — ещё ниже клонит голову он. — Может быть, если бы вы объяснили мне…       Лорд запрокидывает голову, заливаясь глубоким гортанным смехом. Настолько громким, что органы сводит судорогой.       — Почему я должен объяснятьс-ся перед тобой? — склоняется Реддл к самому его уху. — Видишь ли, я имею право ни перед кем не отчитыватьс-ся. Как пос-считал нужным — так и с-сделал, — в тоне Его много желчи, и Северус понимает, что выбрал неудачный момент для вопроса. — Знал ли ты о том, что младший отпрыс-ск Малфоев пытается загубить вс-сё, что я так старательно с-строил? А, Северус-с? — спина Снейпа мгновенно выпрямляется, когда он чувствует лёгкие прикосновения в своей голове. Он даёт Тому доступ к безобидным воспоминаниям, показывая то, что хочет, в нужном порядке, меняя некоторые из них на своё усмотрение.       Концентрацию удерживать сложно, однако после стольких лет безудержных тренировок, это кажется самым лёгким из всего, чему ему удалось научиться. Освоить. Осознать. Испытать.       Лорд никогда не был ювелирно точен в своих касаниях. Никакой хирургической осторожности и продуманных движений, лишь слепая ярость мясника, рушащего всё на своём пути. Сложно представить, что Он натворил в голове Грейнджер.       Голова его уже гудела от этого давления внутри головы и поступающих движений. А от той карусели после его цепких касаний и вовсе хотелось впасть в кому. Но Снейп лишь задвигал воспоминания назад, останавливая рябящую дрожь и восстанавливая всё по кусочкам, отлавливая фрагментами.       — Не знал, — раздаётся в его голове. — А должен был! Узнать должен был и расс-сказать мне! — этот крик и снаружи, и внутри не заглушает ничего. Ни собственные мысли, ни зажатые ладонями уши. Мерлин, как же невыносимо.       — Не думал, что мальчишка может вытворить нечто подобное, — изображает удивление Северус, водя Лорда за нос. В который раз.       Но почему-то от этой игры устаёт лишь он один.       — С самого детства он был довольно послушным мальцом, пусть и сорванцом иногда, — Снейп вскидывает брови. Высоко-высоко. Почти до небес. — Вы накажете его? — вдруг уточняет Северус, словно в нём только что проснулась забота к крестнику.       И Лорд смеётся снова, даже не стараясь скрыть свою злость.       — Накажу ли я его? — смех становится лишь громче. Снейпу кажется, что Он везде. Повсюду. Даже в его голове. — Ох, Северус-с, словно совс-сем меня не знаешь.       Разочарование в его голосе такое явное, что можно потрогать руками, но ещё очевиднее его неприкрытая ярость. Та, что готова разорвать Драко на куски, та, что готова пустить Аваду в грудь каждому, кто посмеет испортить планы или усомниться в его идеалах.       — С-ступай, — вдруг резко затихает Он, махая рукой в сторону двери. — Ко мне пришли более важные гос-сти. И с-скажи Гермионе, что тренировку никто не отменял.       И лишь по одной ядовитой улыбке, коснувшейся губ Лорда, и чёртикам, пляшущим на дне его красных змеиных глаз, он догадывается, кто стоит за дверью. Оборачивается в сторону выхода, делая неуверенные шаги в сторону того. И совсем не удивляется, когда видит за распахнувшейся дверью Драко, топчущегося на пороге.       Он не может сказать ему ни слова, а потому лишь поджимает губы, выражая свою молчаливую поддержку и соболезнование, и вылетает из зала, чувствуя спиной, как Тёмная магия догоняет его, потрескивая в воздухе. И почти сразу слышит крик. Но даже не оборачивается. Ему это ни к чему. Он знает, что там увидит.

***

      В этот раз боль отступает быстрее обычного. Так быстро, что Драко не успевает понять, а прочувствовал ли он её. А затем настигает снова. И он кричит, падая прямо на пороге. Эти колебания раздражают его, а сам он присаживается на колени, смотря прямо в красные радужки напротив.       — Хочу, чтобы ты понимал, Дра-ако, — въедчиво шепчет Он, оставляя отпечаток своих слов на его виске, поднося туда раскалённую кочергу, — что ес-сли я сказал, что ты любишь «Колдун и прыгливый горшок», значит ты его любишь. Ес-сли я сказал, что Грейнджер учитс-ся на С-слизерине, значит так оно и ес-сть. И если я с-сказал, что она жила в Мэноре, значит так и было! — шепчет, постепенно переходя на крик.       В ушах звенит от громкости его голоса, а атмосфера вокруг лишь накаляется.       — Дружила с Уизли и Поттером, — язвительно повторяет Он его же слова, цитирует, выплёвывает комками. — Надо же было додуматься!       И Драко уже тошнит от того количества фраз, что Он повторяет своей шипящей интонацией, что передразнивает, переключаясь то на реальность, то на его сознание. Драко тошнит от того, как Он ставит жирные кляксы на их с Гермионой общие моменты. Прокручивает сцены поцелуя в его голове, а затем звонко смеётся и ставит новое клеймо на его лице, подбираясь всё ближе к глазу.       Запах горелой кожи уже приедается и не чувствуется совсем. Драко уже не кричит, лишь мычит сквозь зубы, когда Лорд снова поворачивает его подбородок на себя, прислоняя раскалённое железо к щеке.       Абсолютно неадекватный.       — Неужели было так сложно держать язык за зубами, мальчишка? — обращается к нему Лорд, поднося раскалённый кончик ближе к его глазу. Драко чувствует, как загораются его ресницы, как проникает запах гари в пазухи носа. Кашляет, пытается отвернуться, но уже не кричит. Ничего не чувствует.       Стук каблуков разрезает его тихий шёпот напополам. А затем он слышит тихий вскрик, который узнал бы из тысячи. Но когтистые пальцы Лорда на его щеке не дают и шанса обернуться, пока Он сам не отпускает парня, отталкивая от себя и брезгливо вытирая руки.       — Нарцисс-са, рад, что ты зашла по моей прос-сьбе, — жутко улыбается Реддл, пальцем маня его мать поближе.       А когда та подходит, хватает парня за волосы, поднимая голову выше и заставляя ту посмотреть на обезображенное лицо.       — Пос-смотри, какое убожес-ство ты вос-спитала, — крутит его голову из стороны в сторону, а Нарцисса делает шаг назад, хватаясь за сердце. Лицо её бледнеет мгновенно, а алые пятна на шее говорят о сильном потрясении. Потому что сын похож на ночной кошмар, какие снятся ей довольно часто в это жуткое время. — Знаешь ли ты, что твой сын якшалс-ся с грязнокровками? — хмуро спрашивает Он.       Нарцисса не сводит своих побледневших радужек с лица сына, еле держа себя в руках, чтобы не сорваться. Не начать плакать. Истерить. Вставать на колени и молить о пощаде. Не за себя, за сына. Но знает, что Лорд не любит слёзы. Знает, испытав на своей шкуре.       А Драко вспоминает, что каждое правило Лорда закреплялось именно так: её пыткой. Этой пытки она не переживёт. Драко не сводит глаз с лица матери, стараясь отыскать следы страха за неё саму, но видит только страх за сына. Страх потерять своего мальчика. Единственного.       Первый раз, когда он увидел, как тело её валится на колени, а сама она кричит, царапая ногтями кожу вокруг горла, его стошнило. Прямо на общий стол. Настолько плохо ему было. Он целовал её руки целых две недели. Две недели ползал за ней следом и просил прощения, обещая, что больше такого не повторится. Старался быть примерным слугой, пресмыкался как мог, но ничего не помогало. Лорд находил всё новые и новые проступки, даже самые мелкие, а когда не стало и тех, стал кормить Нарциссу Круциатусами каждый завтрак в качестве профилактики для всей семьи Малфоев.       Драко плакал, умолял её уехать каждую ночь, прижимая слабеющее тело к груди, но ничего не помогало. Нарцисса стала реже выходить в люди и появляться за столом Пожирателей, всё больше времени проводя в постели.       Люциус смотрел на сына с укором, забывая, что и за его проступки наказывали Нарциссу. Его мать была некой грушей для битья, неспособной выдержать столь частые порывы гнева Лорда.       Драко замечал, как руки её начинали трястись ни с того ни с сего, а сама она всё чаще удалялась под разными предлогами в спальню. Мучалась головными болями, просыпалась от кошмаров. Но всё ещё стойко выдерживала Круциатусы, призванные перевоспитать их семейство и научить слушаться.       В последний месяц, как он видел её, руки её дрожали настолько сильно, что она выронила фарфоровый чайник. На глазах её выступили слёзы, но она лишь выпрямила спину и села на своё место, дожидаясь, пока кто-то восстановит чайник, воспользовавшись магией. Потому что даже на такие простые заклинания сил уже не оставалось.       И вот сейчас она делает то же самое. Распрямляет спину и поворачивается к Лорду, затаив улыбку в уголке побледневших губ. Словно говорит: «Делай уже что хочешь. Мне не страшно. Я настолько привыкла к боли, что уже почти не чувствую её».       Бледное лицо кажется совсем белым, как снег, лежащий за окном, как труп, успевший остыть. Её глаза настолько посерели, что кажется, будто радужки совсем бесцветные. Драко знает, что голос её сел, а потому она старается не говорить много.       А ещё знает, что хочет обнять её. Потому что знает, чувствует, что видит её в последний раз.       Но вряд ли Лорд будет так великодушен.       Драко приподнимает голову, пытаясь выразить всю свою любовь и отчаяние одним лишь взглядом, и Нарцисса чувствует это, а затем голос её ровной трелью звучит в его голове. Иногда Драко забывает, насколько семейство Блэков талантливо в легиллименции и окклюменции.       — Драко, мальчик мой, не переживай за меня, прошу тебя. Когда-нибудь это всё равно бы случилось, — лицо её при этом не меняется, и лишь по хрустальным капелькам, собравшимся в уголках глаз, он понимает, что мать сдерживает свои рыдания, как может. Вряд ли её так уж волнует собственная смерть, она давно смирилась. Лишь только не хочет оставлять собственного сына. Бросать его. — Я уже давно слаба. Настолько слаба, что порой не чувствую ног. Мне и самой будет проще, сынок. Знаю, зачем здесь мисс Грейнджер, и прекрасно понимаю, почему ты пытаешься помочь ей. Когда я умру, сынок, последняя преграда на твоём пути исчезнет. Ты волен делать то, что посчитаешь нужным. Знай, что я всегда была на твоей стороне, какой бы она ни была.       Драко даже не чувствует обжигающего прикосновения металла к своему глазному яблоку, лишь смотрит на мать во все глаза и внимательно слушает.       — Мне жаль, Драко. Я люблю тебя.       Драко и сам не понимает, в какой момент начинают течь слёзы, но списывает это на горячий металл, так плотно прислонённый к лицу. Теперь он видит только одним глазом. И даже не надеется, что Лорд оставит ему второй. Но, конечно же, даст досмотреть шоу.       Первая вспышка Круцио попадает по его органам, пусть и до него самого не долетает ни искорки. Но кажется, что всепоглощающая боль матери передаётся и ему. Он воет как раненный зверь, пытается встать с колен, чтобы быть к ней ближе, но ничего не выходит. Лорд усаживает его обратно, грубо толкая в плечо.       Нарцисса уже даже не старается сдерживаться. Нарцисса кричит во всё горло, расшатывается вперед-назад, падает на пол. И эта распластанная позиция совсем сводит его с ума.       Но не сильнее, чем финальная Авада, прилетевшая ей в грудь.       Лорд выглядит удовлетворенным, когда крики вдруг стихают, а подёргивающееся тело Нарциссы вдруг замирает, застывая каменным изваянием на полу. Рот её приоткрыт, и веки тоже, а сама она смотрит в потолок, словно увидела там что-то. Что-то, что ей нравится. Драко знает, что там ей будет лучше, и всё равно не может смириться с утратой.       Потому что это несправедливо. Потому что Нарцисса не заслужила ничего из этого. Потому что Лорд превратил её жизнь в настоящий ад. Едва ли она успела пожить. Сначала первая магическая война, а затем и вторая.       Драко уже не знает, как кричать, лишь вырывается из-под руки Лорда и падает перед матерью на колени, сжимая в руках её хрупкие плечи. Он весь дрожит, раскачиваясь вместе с ней и прижимая её голову к груди, словно маленького ребёнка. Гладит её волосы и, кажется, поёт колыбельную. Ту самую, какую Нарцисса пела ему в детстве.       — Солнышко, пора ложиться спать, ты же знаешь, — ласково треплет его волосы женщина, открывая перед ним дверь детской.       — Но я не хочу спать, мама, — гундит маленький Драко, подскакивая на одном месте. — К тому же, ты ещё не спела мне колыбельную, — щурится он, залезая в большую кровать. Слишком большую для такого маленького тела.       Нарцисса накрывает его одеялом, целуя в лоб, и садится рядом, на самый краешек, словно боится забрать у него хоть каплю личного пространства. А Драко наоборот подползает только ближе, устраиваясь под боком и чуть ли не падая с кровати. Голос матери всё ещё сладким мёдом разливается внутри. И кажется, это именно то, что он готов слушать вечно. Прикрывать глаза и слушать, как мама поёт ту самую колыбельную. Тем самым голосом, что был роднее всего на свете.

      Волны алые-алые

      Разбиваются о прибой,

      Мы с тобою усталые

      Снова выиграем бой.

      А ты знаешь, что далее?

      Мы с тобою, герой,

      Все-все эти баталии

      Оставим за спиной.

      Города эти малые

      Вновь накроются мглой.

      Волны алые-алые.

      Мы с тобою, герой.

             Драко шепчет последние слова, еле размыкая губы, дует на её открытые веки и поблекшие глаза. Совсем выцветшие, как много раз стиранное бельё.       Драко помнил, как много раз мама подавала ему куртку, как помогала делать уроки, хоть он и отнекивался, как кричала с балкона, что полёты на метле — это опасно, и чтобы слез с неё сию же секунду. Как целовала Люциуса в щёку, но только тогда, когда дома, кроме их семьи, никого не было.       Драко уже и забыл, но помнил, как на день его рождения Нарцисса захотела сделать приятное и сама испечь пирог. Видимо, жизнь аристократки — скучная штука. Однако вышло, надо признать, неплохо. Для первого раза.       Вдруг почувствовал на языке привкус сырого теста и подгоревшей корочки и засмеялся. Неожиданно так засмеялся. Так, что аж слёзы из глаз пошли. Драко подобрал мантию и уселся на пол, совсем не заботясь о том, что теперь там Лорд подумает.       Лишь прижимал к себе её тело, раскачиваясь туда-сюда, и старался не лишиться рассудка.       А ведь можно по пальцам сосчитать, сколько раз он обнимал её. Особенно в таком возрасте. И никогда бы не признался, что ему этого не хватало. Не хватало её теплых рук, поглаживающих его спину, пропускающих волосы через пальцы, не хватало её губ, которые касались его лба так трепетно-нежно, что Драко взлететь был готов.       Став чуть старше, Драко стал считать это ребячеством. Ну разве взрослые обнимаются со своими родителями?       И теперь прокручивал старую плёнку, мысленно умирая на каждом моменте.       Вот мама встречает его на вокзале, тянет свои руки, приглашая в объятия, а Драко осматривается по сторонам, замечая странные взгляды сокурсников, и отталкивает от себя её руку, мысленно делая пометку продолжить эту сцену дома. Но так и не продолжает.       Вот он летает на новой метле в саду, падает с неё, ломая себе три ребра. Его первая серьезная травма. Жаль, что не последняя. А потом мама сидит рядом с ним на кровати, поглаживая по голове, а когда приходит в себя, улыбается ему, вся заплаканная, и прижимается всем телом в этом недообъятии. Драко лишь закатывает глаза от такой нежности. Подумаешь, с метлы упал.       А вот он принял метку, только спустился с высокой лестницы, ведущей к Его трону, и шагает к семье. Мать распахивает объятия, принимая его. А по её щекам снова бегут слёзы. Он стирает их рукавом своей рубашки и прижимает женщину к себе ближе, понимая, насколько же она хрупкая. От неё пахнет цитрусом и цветами, а ещё страхом. Вот уже несколько лет она пахнет страхом. И Драко уверен, стоит провести рукой по её волосам при дневном свете, увидит целую кучу седых прядей.       Их появление в поместье Лестрейнджей. Тогда Нарцисса обняла его в последний раз. А Драко так и не успел насладиться их близостью.       И всё же… Всё же тот раз был не последним. Потому что вот он: когда Драко прижимает к себе её плечи и гладит волосы. Когда открывает рот в безмолвном крике, а слюни его стекают на её чистую кофту. Когда не знает, когда она успела стать ещё более хрупкой, чем была. Потому что кажется, что Нарцисса рассыплется в прах, стоит надавить чуть сильнее.       И Драко знает наверняка: этот раз последний. Этот уж точно. И от этого все органы сжимаются и делают кульбит. Потому что хотелось бы подать ей стакан воды в старости, хотелось приводить внуков к бабушке, чтобы она пела им ту самую колыбельную, словно время никуда и не уходило. Словно все они до сих пор молоды и счастливы.       И плевать хотелось теперь на то, что он уже взрослый. Потому что сейчас как никогда хочется почувствовать, как материнская рука зарывается в его волосы, ероша пряди на загривке, как прижимает к себе, передавая тепло своего тела.       Но теперь она уже вряд ли обнимет его в ответ.       Глаз всё ещё жгло, но он не обращал на это никакого внимания.       И чем сильнее остывало её тело, тем больше он проникался ненавистью к Тёмному Лорду. Сильнее, чем прежде. Сильнее, чем когда-либо.       А Лорд, судя по всему, решил избавить себя от этих плачевных шоу и аппарировал наружу. То ли время уже было проводить тренировку, то ли он с их семейством уже закончил. Драко было без разницы.

***

      Он обходит её стороной, хмуря брови и поглядывая на неё исподлобья. И Гермиону начинает напрягать всё это. То, что уже пятнадцать минут Он рассматривает её как картинку в галерее, а потом что-то бубнит себе под нос, то и дело цокая и закатывая глаза. А ещё больше напрягает, что она чувствует Его присутствие в своей голове.       В сон клонит невероятно сильно, а отогнать от себя всплывающие картинки из прошлого становится почти невозможным. И она хмурится в ответ, стараясь сложить их в общую картину. Но пазл упорно расходится.       Вот она сидит на траве, складывая бумагу в причудливые фигуры. На этот раз это крылатый ворон, готовый улететь туда, куда она попросит. Позади неё стоит женщина с кудрявыми волосами, почти такими же, как у неё. Её тёмные глаза поблёскивают на солнце, когда женщина наклоняется ближе. Затем картинка смазывается, словно художник задремал перед мольбертом, смахнув лицо рукавом. А на месте лица начинают появляться новые очертания. Глаза, губы, нос и вот перед ней уже стоит Беллатриса во всей своей красе.       Гермиона не помнит почти ничего из детства. Все её воспоминания принадлежат уже повзрослевшей Грейнджер, и это не укладывается в голове. А впрочем, может у всех волшебников так. Она понятия не имеет, где училась и с кем жила, зато точно знает, что покорна Ему — волшебнику, который обходит её уже в десятый раз, не спуская глаз.       — Чем мы сегодня займемся? — неуверенно спрашивает девушка, наконец не выдержав давящей тишины.       — Прис-слушайся к ветру, — вместо ответа говорит Он.       И если честно, это похоже на бред сумасшедшего, но Гермиона действительно прислушивается. К Лорду, к себе, к воздуху, гуляющему вокруг неё и ерошащему её волосы.       — Вдохни полной грудью, — диктует, надавливая на зону в районе лопаток, заставляя выпрямить спину.       Грейнджер не знает почему, но у неё мурашки по коже от этих прикосновений. Неприятные мурашки.       То ли его холодные руки морозят кожу, то ли она чувствует в нём угрозу. А потому ёжится, складывая руки на груди и наконец вдыхая.       Чувствует морозный запах, лёгкий аромат рябины. Слышит переливистый звон воды, капающей с сосулек. Солнце согревает ей кожу, но ветер тут же портит все его усилия, смывая этот тёплый отпечаток напрочь.       — Чувс-ствуешь? — шепчет Лорд, дыша ей куда-то в затылок. И от этого голоса ей не по себе, но она не подаёт виду. Ничего не чувствует, кроме холода, неприятно касающегося её кожи, зато чувствует Его разочарование и громкое цоканье, а ещё пару серебряных ниточек, пробравшихся в её голову. — Не чувс-ствуешь, — подводит черту Он.       И ей бы хотелось понять, о чём Он говорит, да вот только зацепиться ни за одну деталь не получается. Записки сумасшедшего и только. Прямо как каша в её голове, которую она старается расхлебать не один день.       — Вс-се великие волшебники отлично ладят с четырьмя с-стихиями, — начинает Лорд, наконец перемещаясь из-за её спины и останавливаясь в зоне её видимости — сбоку. — Так, например, Годрик Гриффиндор владел с-стихией огня. Салазар С-слизерин владел стихией воды. Кандида Когтевран, — Он закусывает губу, гнусно ухмыляясь, — с-стала владелицей воздуха, а Пенелопа Пуффендуй — земли. Великие владеют лишь одной стихией, выдающиеся же — вс-семи четырьмя. Самые с-слабые стихии — воздуха и земли, с них мы и пытаемс-ся начать.       Гермиона понимает, о чём Он говорит, но не спешит так же рьяно отделять друг от друга такие разные, но одинаково мощные стихии.       — Кажется, теперь поняла, — задумчиво говорит она спустя пару минут молчания. — Однако что я должна чувствовать?       — Ветер — символ изменений. Ты должна почувс-ствовать его шёпот, его дыхание, его кас-сания, когда он буквально молит тебя об этом, — морщит нос (или то, что от него осталось).       И Гермиона вдыхает. Но не чувствует абсолютно ничего. Да, чувствует прикосновения ветра. В своих волосах, путающихся с его помощью. Но не более.       — Из воздуха можно взять, что душ-ше угодно, из воды — с-создать новое, огонь призван ломать и с-стирать грани, убивать всё живое. Земля же питает нас-с. Земля — наш источник магии. Как, впрочем, и вс-се остальные стихии.       Гермионе хотелось бы задать вопрос о том, какой стихией владеет Он, однако, кажется, итак знает ответ, крутящийся на кончике языка.       — Ладно, воздух — не твоё, — закатывает глаза Лорд, отходя на пару шагов. — Попробуем что-нибудь полегче. Ис-спользуй землю, чтобы победить меня.       Гермионе кажется это шуткой. Но когда Он пускает первое заклинание, становится несмешно. Потому что они настолько мощные, что выбивает дух. Ещё парочку — и она уже не сможет отражать их так ловко.       Она отталкивается двумя ногами, чтобы соскочить в сторону, а затем пригибается, делая кувырок ещё правее. Посылает мощную вспышку не говоря ни слова, а потом присаживается на корточки, запуская пальцы в землю.       Всё её тело рябит от проходящих по нему волн, и она поднимает глаза на ухмыляющуюся фигуру напротив. Лорд выглядит довольным. Но недостаточно. Грейнджер и не знает, где находится Его достаточно.       Сосредотачивается на шаре, постепенно расползающемся в размерах, а потом отпускает его плыть в разные стороны, захватывая Лорда в своё пространство. Тот снова взмахивает рукой, но ничего не выходит. Потому что сфера блокирует его магию. Тогда Лорд зарывается босой ногой поглубже в землю, ища источник питания, а потом разбивает купол на миллионы осколков, летящие на Гермиону с полной скоростью.       Ей бы уклониться, уйти от столкновения, взлететь в небо, но она замирает с открытым ртом, наконец слыша то, о чём говорил её учитель. Слышит звон воздуха, потрескивающего от магии, слышит его напряжённый шёпот и взволнованные волны, добирающиеся до самого её лица, лижущие кожу, и поднимает эту материю вверх, словно стряхивает пыль с одеяла. Глаза её на секунду светлеют, а затем выкрашиваются в бордовый. Зрачков нет, лишь эта кровяная радужка, перекрывающая всё на своём пути, включая белок глаз.       Гермиона язвительно улыбается и поднимает глаза на него, наслаждаясь своим триумфом, потому что мелкие кристаллики застывают в воздухе, чтобы затем со звоном бьющегося стекла упасть на землю.       Гермиона снова поднимает их в воздух, а затем так же легко растворяет.       Миг. И всё убрано. Словно и не было никакой дуэли.       — Замечательно, — улыбается Лорд. — На с-сегодня хватит этой магии. Займемс-ся тёмными искусствами.       И эти заклинания слепят, рвут кожу на мелкие кусочки, выдирают волосы с корнем, проникают под кожу и остаются там. У Гермионы уже зудит от количества ран на теле. Горло горит огнём, когда он вновь взмахивает палочкой, а затем ставит её на колени.       И Гермиона уже не думает, что Он хороший учитель. Потому что всё это — пытка, наказание, но никак не обучение. Потому что нет никаких указаний, лишь слепое убеждение бежать. Бежать, куда глаза глядят.       И она бежит. Спотыкается, падает и снова встаёт. Но Его магия настигает её везде. Куда бы она ни шла, куда бы ни сворачивала, Он знает, где она. Знает, где искать, знает, куда давить.       Её плечо расходится пополам, являя плоть, мясо выпадает, ошпаренное жидкостью, а кости вылезают наружу, собираясь в разные фигуры. И Гермионе больно до жути, но она не кричит. Старается не кричать, прокусывает губу до крови, надеясь, что та не отвалится от той силы, с какой Гермиона её сжимает зубами.       Её волосы седеют в одно мгновение, а зубы выпадают, спина сгибается сама собой, пока Гермиона пытается отбить хоть одно заклинание. И стареет с каждой секундой. Стареет, стареет. Безбожно.       Чтобы потом почувствовать удушающую смерть, ступающую за ней по пятам. И это выглядит как самый настоящий кошмар наяву, потому что хуже представить уже невозможно. Рассыпается в прах, чтобы сбежать от него этим чёрным смерчем, а когда собирает себя по кусочкам, выглядит вновь молодой, но недостаточно здоровой. Недостаточно.       Задыхается от приступов. Задыхается от боли. Задыхается от несправедливости. Задыхается, задыхается, задыхается. А потом выдыхается, смиренно опускаясь на колени и принимая блаженную порцию Круцио.       Потому что Круцио кажется ей щекоткой по сравнению со всем остальным. Потому что Круцио — это приятно.

***

      Новая шахматная партия не приносит былого чувства удовлетворения, и тогда Рон взмахивает рукой, сталкивая доску со стола, и идёт в сторону выхода. Глаза его горят каким-то болезненным удовлетворением, когда он замечает, что и Гарри поднимается со своего места, спеша следовать за ним.       — Куда идём? — хмуро спрашивает Гарри, наблюдающий шаткое состояние психики Рона вблизи. Его настроение меняется каждую минуту, а сам он грубит всем чаще обычного. Не может усидеть на месте, не берёт тяжёлых предметов в руки. А теперь ещё и мозг, кажется, начинает работать так же плохо, как и весь его организм. Потому что в этот раз Рон проиграл Гарри целых три раза из трёх сыгранных партий.       — В лабораторию, — устал бурчит Рон, даже не оглядываясь больше на друга.       И Гарри не спрашивает, просто следует за ним, пересекая широкую лестничную клетку, а затем спускаясь следом за Роном по лестнице. Сворачивает налево в тёмный коридор с затухающим цицинделом внутри, что бьётся о замызганное стекло, смазывая блестящую светящуюся пыльцу со своих крыльев. Импровизированная лампочка мигает два раза, а затем потухает на несколько секунд, чтобы потом снова вернуться к жизни.       С потолка капает, а в самом коридоре воняет протухшей рыбой.       — Чем пахнет? — спрашивает Гарри, пряча нос в сгибе локтя.       — Кажется, Невилл недавно оставил рыбу на рабочем столе. Недоеденную. Так Живоглот растаскал её по всему этажу, — пожимает плечами Рон, давно привыкший к этой вони.       Открывает скрипящую дверь, пропуская Гарри внутрь, а сам заходит следом, наконец осматривая всё убранство. И чешет затылок. Потому что сказать, что тут грязно, — как сделать комплимент. Рон хмурится, но тут же смахивает шелуху бобовых зёрнышек в мусорное ведро, прячет грязную чашку за высокой стопкой книг, а грязные разбросанные носки запихивает ногой под раскладушку.       — В общем, да, — хмурится Уизли, присаживаясь на незаправленную койку. — Тут немного не убрано.       Гарри проходится взглядом по пробковой доске, замечая тонкие красные магические нити, ведущие от одной картинке к другой. Замечает приклеенные фотки медальона и дневника, кольца, а также чаши.       — Они у тебя? — нервно сглатывает Гарри и опускает глаза в пол, когда видит ответный кивок Рона.       Смотрит на верхние полки, никем не тронутые, а потому вобравшие в себя много пыли. На них много разной литературы, учебников, тетрадей и… магловские сказки. Рядом с книгами лежит расчёска, а на той полно её кудрявых волос. Столько, что свитер связать можно. И Гарри смеётся. Неожиданно для себя смеётся. Впервые за несколько месяцев.       Потому что в этой комнате Гермионы больше всего. Даже не в комнате. На полке. На гребаной полке, хранящей в себе воспоминания.       — Наверняка на этой полке и лежит та тетрадь, о которой ты говорил, — наконец говорит Рон, проследив за его взглядом.       — А ты уже смотрел её тетради? — интересуется Гарри осторожно.       — Ты же видишь, что нет.       И Гарри действительно видит. Потому что пыль, сгрудившаяся аккуратными слоями, не потревожена ни разу. И вдруг понимает, что Рон всё ещё надеется, что она вернётся. Что зайдёт в эту комнату, расчешет волосы этой расчёской, почешет Живоглота за ухом, а потом возьмёт книгу с полки и снова будет усердно самосовершенствоваться, доводя свои знания до абсурда.       Рон не трогал, Рон боится трогать. И хочет оставить всё как есть. Чтобы хоть где-то осталось частица неё. Частица её порядка и прежней жизни.       — Давай займёмся этим завтра, — предлагает Гарри, махая головой в сторону коридора. — Там с кухни едой вкусно пахнет, по-моему, скоро миссис Уизли начнёт звать всех к столу, — замечает, как дёргается его уголок губы, но затем Рон встаёт как ни в чём не бывало и идёт к выходу.       За столом суета, а Рон опять тише воды ниже травы. Ему бы хоть ложку в рот засунуть, но он всё возюкает ей, возюкает по тарелке, размазывая пюре, разравнивая, стуча по нему ложкой. А потом всё-таки засовывает одну в рот, тут же давясь. Потому что снова на вкус как кровь. И отодвигает от себя тарелку.       В комнату заходит Люпин, сильно хмурясь, он держит в руках письмо. Все смотрят на него с интересом, но он не торопится читать то вслух. Лишь откашливается, а потом странно смотрит на Гарри, предлагая тому выйти за пределы комнаты.       Стул Поттера громко откатывается, и он встаёт. А следом за ним вскакивает и Рон, напоследок всё-таки засунувший ещё одну ложку за щёку.       — Это от Снейпа, — слышит он тихий шёпот Люпина, склонившегося к уху Гарри.       Усиленно жуёт пюре, уже стоя, а потом глотает и не чувствует этого металлического привкуса. Лишь приятный вкус толчённой картошки. И это ощущение согревает и завораживает одновременно. Щёки его наливаются здоровым румянцем, пока он пересекает небольшую столовую, сворачивая в арку.       Люпин стоит рядом с Гарри, передавая письмо тому в руки. Замечает Рона и тут же затихает, пока Гарри не говорит тому, что всё в порядке.       — Написано, что секретно и нужно передать лично Поттеру в руки, — наконец повторяет Люпин. — Надеюсь, вы сочтёте эту информацию достаточно важной, чтобы поделиться с остальными, — хмуро добавляет он, но всё-таки покидает их, хромая на правую ногу.       Гарри смотрит на Уизли затаив дыхание, а потом спешно шевелит пальцами, вскрывая письмо. Но первым делом замечает не крючковатые завитушки, а аккуратный, почти каллиграфический почерк.       Таращится на Рона с удивлением. И тот заглядывает Поттеру через плечо, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу.

«Даже не буду извиняться, что пишу от лица Снейпа.

Если всё ещё нужно попасть в Хогвартс,

я в деле.

Д.М.»