Lost the Script

      Последние дни похожи на самый настоящий кошмар. Вокруг поместья снуют толпы людей, а Драко как никогда хочется переехать обратно в Мэнор, хоть и всё там напоминает об отсутствии матери. Все столовые приборы, аккуратно выложенные на столе, золотые часы на стене с изображением павлинов, которых она так любила, скатерть, купленная ею в Милане, эльфы с заплаканными глазами. И Люциус, непременно Люциус. Стоило Драко заявиться на порог их семейного дома, как отец бы тут же прижал его к стенке, желая размозжить ему голову. Потому что Малфой видел эти взгляды, что он бросал на сына, стоило тому оказаться рядом. Исполненные ненависти и чистой ярости. Потому что Люциус считал, что смерть жены — вина Драко. Его промах. Личная ошибка. И, может, в какой-то степени так оно и было.       А все газеты, стоило взять их в руки, непременно жуют одну и ту же мысль.       Как и сейчас.       Драко наливает себе кофе из турки, назло разбавляя его молоком и насыпая ложку сахара. Всего ложку, но и этой приторной сладости достаточно для того, чтобы уничтожить все свои предпочтения с корнем. Чтобы напомнить себе, в какое дерьмо он вляпался, связавшись с Гермионой Грейнджер.       Газета на столе неприятно мозолит глаз, и Драко наконец решается: берёт её в руки, брезгливо пробегая взглядом по строчкам.       «В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое февраля были убиты сотни детей работников министерства. Стало известно, что руку к убийству детей Министра и его приближенных приложил не кто иной, как Гермиона Джин Грейнджер, что уже не первый месяц прислуживает Тому-Чьё-Имя-Нельзя-Называть.»       Драко хмурится, откидывая газетную стопку в камин, даже не желая знать, чем обоснованы её мотивы по мнению Скитер. Та загорается, а края её начинают сворачиваться с обеих сторон, обугливаться, уничтожаться. Малфою бы ни сном ни духом об этом не знать, да только весь дом уже не первый день празднует «победу», что продвинула их на шаг вперёд.       Он не видит её, не слышит. Не хочет больше знать. Жалеет, что они были знакомы. Но все Пожиратели лишь об этом и говорят, мешая ему спокойно жить. Спокойно дышать.       Вещей в её комнате стало гораздо меньше, словно она ночует где-то ещё помимо поместья, а кровать пустует. Стынет. Без её горячего тела, что так обманчиво прижималось к нему, стараясь забыться, раствориться в нём полностью. Драко кажется, что та уже стала ледяной. Не спрашивайте, откуда он знает, что творится в её комнате. Потому что Драко бы сам был рад забыть ответ каждый раз, когда ноги несут к её двери.       Лорд не спешит посылать его на задания, однако и с цепи не спускает, постоянно держа поводок натянутым. Не доверяет ему больше. А Драко так и проще. Проще проворачивать безумные схемы у него под носом. Хоть и точно знает, что это не сойдет ему с рук.       В последний раз глотает из фарфоровой чашки, а потом встаёт со стула, задевая стол. Посуда с громким протяжным звоном покачивается, кренится, а затем падает на пол, разбиваясь на сотни осколков. А Драко плевать, сколько придётся разбить ещё кружек, лишь бы в голове не крутилось её имя, лишь бы зубы не скрипели от этого сахара, что он каждый раз самозабвенно насыпает в свою чашку. Совершенно добровольно.       Походная мантия лёгким грузом висит на руке, уже привычно подрагивая от судорог. Тонкая кожа лакированных туфель не спасает от снега, а голые щиколотки начинают быстро замерзать. Но Драко не даёт себе времени передумать, намеренно наступая в самые большие сугробы, утопая в них, собирая снег в обувь. Может, это лишь медленный способ саморазрушения: уничтожать всё, что он знал о себе.       Тонкая льняная рубашка продувается, холод сковывает движения, но Малфою всё равно. До ворот минимум сто метров, но его это не пугает. Движения размеренные, медленные. Монотонные.       Снег скрипит под весом его тела, проваливаясь, а Драко не останавливается, нарушая его гладь, разрушая так же, как себя. Мелкие снежинки падают за шиворот, оседают на ткани, делая её мокрой, что вкупе с промозглым ветром заставляет парня дрожать.       Но мантию не надевает, лишь оголяет больше пространства на руке, сворачивая ту в ещё один слой.       А потом аппарирует, лёгкой тенью исчезая с горизонта.

***

      Северус ставит галочку напротив очередного выполненного пункта. Память последнее время подводит, однако, смотря на Грейнджер, он понимает, что далеко не всё ещё потеряно.       Та сидит напротив него в кресле, по-кошачьи свернувшись в клубок. Её веки мелко подрагивают, когда она наблюдает за спокойными движениями его рук. Лёгкая тень падает на лист бумаги, и Северус без единого слова пододвигает свечу ближе, стараясь разглядеть свой же витиеватый почерк.       Девушка слегка улыбается этой чопорности, а потом вдруг подходит ближе, соскальзывая с кресла, что протестующе дребезжит от её телодвижений, и садясь на край стола. Тот покачивается с опасным скрипом.       — Гермиона, сколько раз я просил так не делать? — хмуро спрашивает Северус, ни на секунду не отвлекаясь от своих записей.       Та призадумывается на секунду, прикладывая палец к подбородку, а потом выдаёт точный подсчёт:       — Ровно двенадцать, — голос её звонкий. Настолько, что может заполнить каждый угол этого пыльного тихого кабинета, в котором самый громкий звук — шелест пера. Настолько, что может разорвать барабанные перепонки, стоит ей только захотеть.       — Верно, — щурит глаза Снейп, наконец отрываясь от записей. Девушка елозит бёдрами по столу, так, что не успевшие засохнуть чернила смазываются, оставляя некрасивую кляксу на полстраницы. — Чёрт.       Грейнджер скучно. Скучно и нудно. А Северус не делает никаких попыток отвлечь её разговором. Развлечь. Да сделать хоть что-нибудь, что может скрасить её вечер. Потому что остальные уже надоели. И их откровенная лесть тоже. Девушка не помнит, чтобы хоть раз замечала их восхищённые взгляды (при этом полные раздражения, зависти, злобы и страха одновременно), когда они считали её лишь подстилкой Волдеморта.       — Ты книги прочла, что я тебе дал? — осведомляется он, наконец переводя свой взор на неё. Чёрные глаза в свете свечи дают коричневый оттенок, но настолько тёмный, что если не быть внимательным — и не заметишь.       — Обижаешь, — дует губы она, наконец сползая с края стола и начиная ходить по комнате. — Они слишком простые, Северус. Мне бы хотелось начать с самого сложного.       — Это неразумно, — закатывает глаза зельевар, стараясь исправить расплывшееся на пергаменте слово.       Северус не хочет этого признавать, но Грейнджер пугает его до чёртиков. Каждый раз настолько, что хочется захлопнуть дверь своего кабинета перед её любопытным носом и никогда не впускать. Но та проскальзывает внутрь, даже не спрашивая разрешения. Наверняка думает, что это и её комната тоже.       — Может быть, — пожимает плечами она. — Однако я сама вольна решать, как мне будет лучше. Так вот мне будет легче начать со сложных книг, — запускает руку в карман, а после достаёт небрежно скомканный лист бумаги. Снейп сразу узнает его. Это список литературы. — Составь мне другой.       — И что ты хочешь там увидеть? — устало вздыхает он. И спешно отстраняется, когда её тихое дыхание слышится над самым ухом. Боже, это просто невыносимо.       — Мне нужно то, чем я смогу защититься от Непростительных, — совершенно уверенно говорит она. Из груди Северуса вырывается смешок. А затем ещё один. И ещё.       — Ты же знаешь, что это невозможно, — насмешливо смотрит он на неё, впервые видя в ней того, кем она является, — до невозможности избалованного подростка.       Нос её вздёрнут, а губы напряжены.       — Пока что нет, — соглашается она. — Но скоро будет. Благодаря мне.       Её самоуверенность давит на нервы, а потому он нервно махает рукой в сторону полок, грубо прося её отыскать нужный том.       Он не знает, как вести себя с ней. Не знает, как обращаться. И это выводит его быстрее, чем болтовня во время лекций, быстрее, чем неверный ингредиент, опущенный в котёл, чем списанное эссе и непрочитанный параграф.       Движения становятся спонтанными, а челюсти крепко сжаты, пока девушка, нахально усмехнувшись, идёт к полке, вцепляясь пальцами в старый потрёпанный фолиант.       — Спасибо, Северус, — произносит она, любовно разглядывая название книги. Толстенной. Настолько, что и за год не прочитать.       — На здоровье, — сквозь зубы рычит он, намекающе поглядывая в сторону двери.

***

      Уизли с Поттером уже ждут его, устроившись за самым дальним столиком в небольшой кафешке, где посетителей за весь год едва ли два человека наберётся. Выходит, сегодня у них джекпот. И что-то подсказывает ему, что раньше это место принадлежало лишь их Трио. На стенах висят книжные полки с толстыми фолиантами, над каждым отсеком тусклым пламенем отсвечивают огарки свеч, почти полностью расплавившиеся, наполовину утопнувшие в своём же воске. Стулья здесь выглядят так, словно их сколотили наспех, а тяжёлые круглые дубовые столы давно покрылись пылью, потому что женщина, стоящая за барной стойкой и донельзя напоминающая библиотекаря, протирает разве что только свою стойку. Губы женщины сжаты в тонкую полоску, и стоит Драко зайти внутрь, как колокольчик над его головой звенит, оповещая о приходе гостя. Но женщина лишь поднимает голову с туго затянутым пучком на затылке, а потом так же резко теряет всё внимание, находя деревянную поверхность более интересной, чем блондина, чьё лицо не выражает ничего, кроме отвращения.       Зато звон колокольчика неплохо привлекает внимание парней (если их можно так назвать), чьи головы тут же поднимаются, замирая с открытыми ртами. И Драко усмехается, наблюдая за их конспирацией. Потому что внешний вид их оставляет желать лучшего.       Шагает в их сторону, параллельно стряхивая снег с ботинок, а потом падает на стул напротив Поттера, чьи плечи на мгновение задираются вверх, полностью прикрывая уши.       — Рыжий, вернее сказать, белый, ты решил пополнить ряды Малфоев? — спрашивает он у тощей бледнокожей дамочки, чья кислая мина в любом виде напоминает исключительно Уизли. Её, или скорее его, волосы прямыми прядями спадают на плечи, оттенок их напоминает Малфою первый снег, который тоже напоминает ему о Грейнджер, чёрт бы её побрал. Уизли-женщина поправляет тонкую выцветшую полосатую блузку, нервно теребя браслет на тонком запястье и одёргивая юбку-карандаш каждые три секунды. — Твой сын, наверное? — кивает Драко в сторону Поттера, чьи кудрявые каштановые волосы падают на глаза, закрывая обзор, а растянутая футболка, доходящая до колен, скрывает джинсовые шорты. Драко замечает, как Гарри пытается поправить фантомные очки, и тут же заливается смехом.       — Очень смешно, Малфой, — недовольно бурчит женщина, надувая пухлые губы. Её светло-серые глаза смотрят на него с укором. Мальчишка же нетерпеливо ёрзает на месте. — Пришлось выцепить в толпе парочку маглов, — поясняет наконец, закатывая глаза, пока Драко всё ещё разглядывает мимику Уизли, так чётко выделяющуюся на чужом лице. Кажется, если посмотришь чуть дольше, заметишь веснушки, которых нет и в помине.       — В штабе лучше не встречаться, — доносится до ушей Драко голос мальчика, чьи густые брови заплывают на веки. Голос его слишком высокий, даже когда тот старается понизить его.       Драко трёт глаза руками, сдерживая рвущийся наружу смешок, а потом наконец берёт себя в руки, переходя к главному.       — Принёс карту? — лицо женщины в миг становится серьёзным, пока Драко не добавляет наглое: — Или вернее сказать принесла? — и тогда Рон цокает, закатывая глаза. И его грубоватая мимика на миловидном личике женщины выглядит до того комично, что Драко снова смеётся, уткнувшись в запястье.       — Блять, Малфой, ты можешь сосредоточиться или нет? — хмуро глядит на него Уизли-женщина, доставая свернутый в трубочку пергамент и раскладывая по столу. Малфой вопросительно кивает в сторону барменши, но Рон лишь пожимает плечами, прижимая ладонью правый край и тыкая в точку, обозначенную на карте крестиком. — Здесь, недалеко от Хогвартса, есть поселение Оборотней. Если помните обрыв с северной стороны, — Малфой с Поттером задумчиво кивают, рассматривая местность, — то как раз внизу их деревня. По метражу расстояние чуть больше, чем от Хогсмида, однако если со стороны Хогсмида нам не зайти, то с их территории есть шанс, тем более, что вверх по скале не так-то просто подняться, из-за чего её охрана раз в пять меньше, чем на остальных точках. По последним донесениям там стоял всего один Пожиратель, — при упоминании приспешника Волдеморта Уизли косится в сторону Драко, но тот не обращает внимания на затянувшуюся паузу.       — Я думал, я проведу вас в Хогвартс, — хмурит брови Малфой, непонимающе смотря на лист бумаги. — Разве карта не для того, чтобы я показал вам, как оттуда выбраться?       Рон замолкает, непонимающе смотря в сторону Поттера, пока тот виновато закусывает губу.       — Это я попросил его о запасном варианте. Просто думали, что ты можешь больше не выйти на связь, — пока Поттер оправдывается, Малфой упорно старается разглядеть в ребёнке Поттера, чтобы было на кого злиться. Но не находит, когда тот по-детски нервно улыбается, смотря на Драко широко раскрытыми глазами.       — То есть как оттуда выбраться, вы не знаете? — уточняет Малфой через секунду, сжимая пальцами переносицу. — Значит, будете прыгать с обрыва, прямиком в объятия к оборотням, — закатывает глаза Драко, переводя взгляд на Уизли, чьё женское лицо пылает от возмущения. — Блять, ясно, дай сюда карту, — вырывает её из детских ладошек Поттера, придвигая ближе к себе, и склоняется над ней, напряжённо чертя линии и отмечая опасные места крестиками, нейтральные зоны обводит в кружок.       Его руки скользят по пергаменту, смазывая карандашные наброски и разнося те по всему листу. Белая ткань его рубашки постепенно сереет, пачкаясь, а светлая прядь волос падает на глаза. Он напряжённо сжимает губы, стараясь представить в своей голове карту. А потом так же резко отбрасывает карандаш в сторону, хлопая себя по коленям.       — Да твою мать, бред какой-то, — шумно выдыхает он, смотря из-под полуприкрытых век за застывшими лицами собеседников.       Снова осматривает карту, сильно хмурясь, а потом шипит, выпуская воздух сквозь зубы, медленно поворачивая голову в сторону Уизли. В глазах его читается явная угроза, но женщина лишь расправляет плечи, приподнимая одну бровь, которой из-за оттенка даже не видно на его мраморной коже.       — Ты серьезно? — тупо спрашивает Драко, сгибая руку в локте, взмахивая ей, стараясь не разнести всё в этой и без того непопулярной кафешке, что находится в заднице мира.       — Что не так? — качает головой Уизли, пока Поттер старательно пытается понять, в чём дело, вглядываясь в карту. И через какое-то время до него наконец доходит.       — Карта старая, — тихо бурчит он, больше себе под нос. — Тут нет одного лагеря.       — Старая — не то слово, Поттер, она дряхлая, как мои предки, лежащие в могиле, — а потом усиленно тыкает пальцем в пергамент, словно тот оскорбил весь род, всё его существование. — Здесь ещё одно поселение оборотней, тут построили новую башню. Здесь и здесь лагерь пожирателей. А вот тут, — Драко поворачивает карту на девяносто градусов, — стоит госпиталь. А ещё… Блять, здесь вообще ничего нет, Уизли, — слишком громко возмущается он, называя фамилию на весь зал и тут же получая кулаком в плечо. Драко смотрит на женщину враждебно, а потом взгляд его тускнеет, становясь потерянным.       Он хочет, чтобы ему врезали. Крепко так приложили. Так, чтобы вся дурь из головы вылетела. Так, чтобы до потери памяти. Чтобы без Грейнджер. Без её тихих вздохов и учащённого пульса. Блять, в какое же он дерьмо.       — Я просто покажу, — как-то отрешённо произносит он, приставляя палочку сперва к виску Уизли.       Взгляды их мутнеют, пока Драко пролистывает воспоминания одно за другим, показывая местность, проводя Рона буквально за руку по всем местам, стараясь избежать кровавых подробностей и массовых убийств, идущих под руку с показными казнями. Рон слегка морщится, а потом приходит в себя, задумчиво мусоля стену взглядом, стараясь сложить картинку воедино.       — Пересядь, — устало бормочет Драко. Мальчик с трудом сползает с высокого сидения, обходя стол по кругу и останавливаясь рядом с Драко.       И Малфой проделывает то же самое. Прикладывает палочку к виску и начинает проматывать ту же киноленту снова. Очередной сеанс.       Поттер в его разуме выглядит таким, каким был последний раз, с трёхдневной щетиной и этим обнадёженным взглядом за стёклами потрескавшихся очков. Драко даже хочет подсказать ему, что есть заклинание, которое могло бы их починить, но отчего-то догадывается, что Поттер просто не хочет. Не хочет, чтобы стекло становилось гладким, не хочет себе новые очки. Потому что эти «шрамы» доставляют ему удовольствие. Напоминание о том, через что он прошёл. Что потерял. И кого. Непременно кого.       Разум упорно подбрасывает самые ужасные картинки с её участием, но Драко вовремя останавливается, сосредотачиваясь на здании впереди. Невысокая деревянная башня с единственным окном во всю стену стоит посреди Хогсмида. В окне горит приглушённый свет, а ветер, просачивающийся через неплотно прилегающие друг к другу дощечки, заставляет их поскрипывать.       — Надзиратели, — понимающе тянет Гарри. И этот голос заставляет Драко испуганно подпрыгнуть. Он поворачивается к Поттеру лицом и кивает, слегка щуря глаза.       — Что-то вроде того, с их высоты виден весь Хогсмид и просматривается весь холм за ним, — поясняет Драко нехотя, а потом меняет картинку, замечая смесь ужаса и отвращения на лице Поттера, чьи щёки тут же густо краснеют.       Потому что на стоп-кадре он с Пэнси. Девушка лежит на столе, её округлые бёдра зазывающе приподняты, а сама она хитро улыбается, пока Драко оглаживает её бедро ладонью, а другой зацепляет зелёные кружевные трусики, спуская их вниз и открывая взгляду припухшую влажную промежность.       Поттер тут же отворачивается, на что Драко лишь ухмыляется, наконец подавая голос.       — Посмотри сам, — двусмысленно говорит Драко, указывая рукой на вид из окна, который закрывает разве что тёмная шевелюра Пэнси. Ну и её задница.       Гарри что-то сбивчиво бормочет себе под нос, а потом поглядывает на вид из панорамного, насколько это возможно, окна, сквозь пальцы. Драко смеётся, тут же меняя картинку. Перед ними госпиталь с раскинувшейся вокруг поляной, вокруг много палаток и выставленных наспех носилок. Драко с отвращением смотрит на своё изуродованное тело, красиво обработанное оборотнем, и замечает, что и Поттер глядит в ту сторону.       — Ты можешь смотреть вокруг, Поттер? — огрызается Драко, тут же меняя ландшафт, быстро проскакивая лагеря и важные стратегические точки, давая тому всего несколько секунд, чтобы оглядеть местность, и надолго задерживается только на небольшой деревне, что нет на карте. — Узнаёшь? Построили рядом с визжащей хижиной. Специально для оборотней.       Поттер сглатывает, а потом кивает, низко опуская голову. Тёмные волосы падают ему на лицо, закрывая шрам, который Драко считает уродливым. Не уродливее его обезображенной щеки и глаза, конечно. И Малфоя бесит до усрачки, что теперь Поттер выглядит как пристыженный ребенок, бесит, что у того до сих розовеют щёки, а взгляд становится задумчивым время от времени. Неужели было так важно обращать внимание на детали? А Поттер чувствует его раздражение и оттого начинает водить носком ботинка по земле.       — Блять, Поттер, иди нахуй, а, — протягивает Драко, злобно сверкая глазами в сторону парня. — Во-первых, тебе не пять лет, чтобы так смущаться, когда кто-то трахается, — выплевывает он. — А во-вторых, сука, не надо. Меня. Жалеть.       Он выбрасывает Поттера из сознания, наконец переключаясь на реальность. Но что-то не даёт ему покоя. То ли обеспокоенные глаза Уизли напротив, когда глаза Поттера широко распахиваются, то ли то, что перед Малфоем начинают мелькать воспоминания: Грейнджер, которую он тащит на плечах, Грейнджер, чьи губы податливо раскрываются, позволяя ему делать с ней всё, что захочется. Одна Грейнджер в абсолютно разных промежутках времени. И Драко рвёт эту нить, вырезая с корнем, а за ней и Поттера, что пытался остановить Драко, что-то сказать ему, но не успел, безуспешно цепляя одни воспоминания за другими, разматывая злосчастный клубок.       И Драко зол, чертовски зол, ему хочется запустить Аваду в грудь Поттера прямо сейчас. Что он и пытается сделать, доставая палочку из кобуры на брюках.       Поттер чувствует эту злость, крутясь в вихре, кипя в гневе Малфоя, ощущая на себе вспышки приближающейся грозы.       Убирайся прочь, Поттер, — ревёт Малфой, и этот голос слышится повсюду, во всех воспоминаниях и закутках его разума. И Поттера буквально выбрасывает. Так, что он едва не падает со стула, когда выходит из затянувшегося транса.       Ребёнок, которым он является под оборотным, смотрит на него распахнутыми глазами, не смея открыть рта, а Драко уже похуй на эти щенячьи взгляды и детские слёзы, он хватает свою мантию, вскакивая со стула, и аппарирует прочь прямо из маленькой кафешки, разбивая ударной волной всё стекло, находящееся в радиусе метра, так и не услышав перепуганный оклик Поттера, чьи руки мелко дрожат, совсем как его собственные.       Поттер ошеломленно падает обратно на стул, упираясь лбом в ладони, и накручивает прядь кудрявых волос на палец. А потом бьёт себя кулаком по лбу. Несильно, но доходчиво. А затем ещё раз, и ещё.       Потому что только что, кажется, загубил весь их план.

      ***

      Он размашистыми шагами шёл по коридору. Стук каблуков его туфель раздавался, кажется, по всему зданию. А мысли лихорадочно пожирали каждый сантиметр его разума.       Чёртов Поттер.       И ему было совершенно плевать, что тот теперь о нём подумает, просто всё это было слишком. Казалось, что из него вырвали кусок души. Какую-то жизненно важную частицу, которая принадлежала ему одному. Ну и ей, если бы она об этом помнила.       Бесило до жути, что Поттер видел настолько интимные моменты его жизни. После такого только жениться. Кольцо на палец — и дело с концом.       Блять.       Единственное «блять» только и делало, что шипело у него в голове на разные тона. Её голосом, его, их голосами на пару, растягивало на разные лады. И в этом не было абсолютно ничего хорошего, потому что Драко казалось, что стоит ему выпустить всех демонов, спустить с поводка, как всё поместье тут же бы накрыла мгла. Не пропускающая ни лучика света, плотная. Она стала бы завесом и настолько давила на лёгкие, что стало бы трудно дышать, а потом раздавила все внутренности.       Одному Мерлину известно, что Драко сделал бы с Поттером, если бы остался в чертовом кафе, где, казалось, всё насквозь пропахло ей. Он не стал уточнять, потому что по опущенным уголкам губ, всего на какую-то миллисекунду, но ему и этого было достаточно, он всё понял. Раньше они были там втроём. А теперь Драко занял её место. Да и казалось, что стоит вдохнуть воздух поглубже, и ты почувствуешь, что даже пыль в том месте пахнет ею.       Драко ускорился, подгоняя себя тёмной магией, бурлящей в венах. Вдох-выдох, а затем снова вдох в попытке успокоить лихорадочный бег сердца. Сколько тот успел увидеть, Драко не знал, однако хватало лишь одного — Поттер видел. Видел их вместе, видел Драко рядом с ней, а её — рядом с ним. Прижимающуюся, ластящуюся, его.       Жаль, не успел досмотреть до того момента, когда она стала кем-то другим. Кем-то страшным, ужасающе сильным, почти непобедимым. Хотел бы он посмотреть, как тогда бы пошли мурашки по коже Поттера, как на загривке волосы встали дыбом. Но он не позволил.       Всё, что происходит в этом поместье, касается лишь его. Это касается лишь Драко. И Грейнджер тоже. Той Грейнджер, которую они не знают. Той Грейнджер, что поджигает людей заживо и с азартным блеском в глазах наблюдает, как те горят. Драко не хочет признавать, но она вся его. И с этим безумием и без. И с безвозвратно утерянной памятью. И тогда, когда от её поведения зубы сводит, а от того, что она творит, хочется кричать, она вся его. Безраздельно и ужасающе правдиво.       На полной скорости он влетает в хрупкое тело, едва успевая схватить девушку за запястье, не позволяя той упасть. И эта сцена знакома ему. Тысячу раз знакома. Потому что она, его Грейнджер, смотрит на него с этим безразличием в глазах и приподнимает одну бровь.       — Добрый день, мистер Малфой, — сдержанно здоровается она, хотя он прекрасно знает, что Грейнджер о нём думает. Ничуть не лучше, чем он о ней. Два повёрнутых психа.       На ней белая блузка, помявшаяся из-за их столкновения и выправившаяся из-под юбки. И Грейнджер выглядит до того официально в этой форме, что хочется снять с неё всю одежду и напомнить, что она вовсе не Министр. А если бы когда-то им и стала, то явно не таким путём.       Мелкие звенья цепочки раскачиваются на её шее, ещё не поймав равновесие, а маленький блестящий клевер то и дело прячется за тканью. Это — твоя удача, Грейнджер? Сними его нахуй. Потому что то, что клевер приносит удачу, — лишь блядские слухи, что распускают люди, которым хочется верить в лучшее. Для тебя лучшее уже закончилось. Пролетело вместе с годами в Хогвартсе. Да и те я тебе испоганил.       Затянувшаяся пауза заставляет её нахмуриться, а пальцы, так и не отпустившие её запястье, сжимаются лишь сильнее, заставляя её поморщиться. Кожа вокруг уже давно покраснела, но она всё ещё держит подбородок высоко задранным, глядя ему прямо в глаза, бросая блядский вызов. И этот взгляд настолько сучий, что Драко хочется сжечь её прямо здесь, а потом шагнуть следом за ней в полыхающее пламя.       — Здравствуйте, — еле разомкнув губы, презрительно кривит рот Драко, делая шаг ближе к ней.       Реакция у неё мгновенная, а потому она одним движением снимает палочку с пояса, прислоняя её кончик к его шее. Жилка под древком напряжённо бьётся, вибрирует, а он лишь растягивает губы сильнее, что больше похоже не на улыбку, а на самый настоящий оскал.       — Могу поздравить с повышением? — шепчет он злорадно, намекая на недавно приобретённый статус Министра. — Как дела в министерстве, не сильно напряжно? — если бы не тон его голоса, могло бы показаться, что он ведёт разговор ни о чём, какой часто заводят коллеги, когда сталкиваются друг с другом в коридоре. Однако его хватка на запястье говорит об обратном.       За непробиваемой маской безразличия он видит всполохнувшую искорку, и та для него — как тёплый камин после промозглого ветра на улице. Ему хочется подойти поближе, чтобы согреться, чтобы до покалывающих конечностей.       — Да, можно поздравить. В министерстве прекрасно, совсем не доставляет хлопот, — и Малфой почти ведётся на её ложь, если бы не одно «но»: её крепко сжатые губы и напряжённая челюсть.       Она с сомнением касается его руки, сначала даже трепетно, стараясь намекнуть, чтобы он держал от неё руки подальше, но когда он не сдаётся, выпускает коготки, ошпаривая магией кожу.       Глаза её широко распахиваются, когда она не видит абсолютно никакой реакции.       — Мистер Малфой, меня ожидают, — нервно выговаривает она, стараясь выцепить руку из его хватки.       — И кто же? — щурит глаза он, слегка приподнимая брови. Слишком большая ошибка и грандиозная ложь, потому что никто её уже не ожидает. Она идёт в свою комнату. Драко чётко это видит по мозолям на ногах, заработанных долгим хождением. И он готов поставить всё состояние отца на то, что она только что была у Тёмного Лорда, а сейчас наконец идёт к себе, чтобы отдохнуть.       — Лорд, — шипит она едва слышно, словно разочарована, что ей приходится отвечать на вопросы незнакомца.       Он улыбается почти мягко, но уголок губы сильно дрожит, а рука, последний раз усилив хватку на запястье, тут же исчезает.       — Хорошо, иди, — соглашается он, делая шаг с дороги.       Но она отчего-то остаётся стоять на месте. Замирает, разглядывает. Пытается понять и сложить дважды два. От перестановки мест слагаемых сумма не меняется? А что, если слагаемых-то и нет?       Грейнджер хмурится, разглядывая его несуразный вид, уродливые шрамы, делающие лицо ещё более угрожающе-устрашающе-грозным, и руки, дрожащие от судорог. Подмечает на всякий случай все слабости, чтобы потом нанести решающий удар. Она думает, что он — её соперник, а он думает, что она полная дура. Можно ли считать, что они в расчёте?       — Иди, — снова повторяет он настойчиво, голос его поднимается, а действия отчего-то идут в разрез со словами, когда он начинает шагать в её сторону. Прямо на неё, напирая, заставляя отступить на шаг назад. А затем и на два.       — Те, — вдруг произносит она, задирая голову. Как будто наконец нашла то, что ей действительно не понравилось.       — Что? — оторопело переспрашивает Малфой.       — Идите, — поправляет его она, настаивая на своём.       И это её уточнение — до колик в животе. До звериного рыка, застрявшего в глотке.       Он преодолевает оставшееся расстояние в мгновение ока, прижимая её к стене. Гермиона прекрасно знает, что если захочет, то сможет вырваться, но отчего-то не хочет. Потому что ей интересно. А ещё… А ещё к нему тянет. Безумно тянет где-то под рёбрами в мазохистском желании прикоснуться к нему, а потом задрать его одежду, чтобы проверить, правда ли то, что о нём говорят? Действительно ли у него столько шрамов? Вся ли его кожа обезображена так же, как лицо?       Она относится к этому проснувшемуся желанию скептически, однако позволяет кинуть оценивающий взгляд, прежде чем вновь задрать голову, копируя его мимику.       Его пальцы обхватывают её шею, несильно сжимая. Гермиона легко касается пальцами его предплечья, пропуская небольшие электрические волны через его тело. Но он не отстраняется, лишь ухмыляется хитро, склоняясь к её уху.       — Меня до жути заебало играть в незнакомцев, Гермиона, — шепчет он едва слышно, опаляя дыханием мочку уха.       Грейнджер хочет возразить, хочет расставить все точки над «и», но потом её рот закрывается так же быстро, как и открылся. И она моргает, смотря на него помутневшими глазами, когда он прислоняет палочку к её виску. Она смотрит на себя со стороны, слегка склонив голову, а потом снова переводит взгляд на него. Он стоит напротив неё, испепеляет взглядом. Девушка чувствует его присутствие в своей голове. Невидимое, почти неосязаемое, настолько деликатно он действует. В отличие от Лорда, что врывается в сознание как таран.       Она не понимает, что он хочет показать и почему так медлит, но интерес только распаляется, когда Малфой вдруг меняет своё решение, убирая палочку, а потом отходит от неё, скрывая дрожь рук за тканью, оставив невесомый поцелуй на её виске.       Она прокручивает всю сцену от начала до конца, стараясь разобраться, в какой момент всё пошло не так. А её имя, так легко слетевшее с его губ, всё ещё эхом витает в воздухе, пахнет кофе, который он недавно пил. Пахнет им. Его присутствием в жизни девушки.       То, как он произносит её имя, кажется правильным.       Кажется, стоит мотнуть на несколько дней назад, и она сможет увидеть его повсюду. Но этого не происходит. Она мотает, дотрагиваясь руками до осязаемой пустоты. Холодной, ничего не значащей, ни о чём не говорящей.       Гермиона нагибается, обхватывая пальцем каблук, а потом снимает туфли. Сначала одну, потом вторую. Несёт их в руках, неспешно ковыляя до комнаты, пытаясь понять, что это было. Чем он был. Кем был для неё.       Она прекрасно знает, что ей стёрли память.       «Это для твоей же пользы, змейка, — касается Реддл ладонью её лица. — В твоём прошлом не было ничего хорошего. Просто знай это, когда захочешь вернуть воспоминания обратно».       Так он сказал, а она поверила ему. Не могла не поверить. Потому что он был тем постоянным, за которое она хваталась. Этакая константа, просочившаяся через года. Занявшая отдельное место в сердце.       Том Реддл был для неё светилом. Тем, за кем нужно следовать. Тем, к кому надо прислушиваться. И она слушала. Слушала и повиновалась.       Второй константой стал Северус. Северус, прячущий глаза, Северус, хмурящий брови и не знающий, как себя с ней вести. Она подозревала, что ей навешали лапши на уши, подозревала, что они никогда не были в дружеских отношениях. И прекрасно видит, как тот не желает пересекаться с ней больше трёх положенных раз в неделю. Но всё равно приходит. Приходит семь раз на неделе. Восемь. Пятнадцать. Лишь бы за что-то зацепиться. Что-то почувствовать. Лишь бы в этой жизни остался хоть один островок спокойствия, где она могла бы укрыться.       Она обнимала книги, которые он ей давал, так трепетно, словно это могло вернуть ей память, вернуть ей былые спокойные или неспокойные времена. Вернуть ей её. Но это «ничего хорошего» пугало её. Пугало до мурашек по коже, когда смотришь на себя в зеркало и не понимаешь, что ты за человек. И человек ли.       И она верила, не могла не верить.       Снейп отворачивался от неё раз за разом. Она не подавала виду, но это задевало чертовски. Потому что считала его другом. Кем бы он ей на самом деле ни был, это абсолютно не важно. Ей хотелось. Хотелось за кого-то держаться.       И сейчас она снова сжимала в руках толстый фолиант, подтянув колени к груди, хлюпала носом, обнимая справочник, и позволяла себе быть слабой. Позволяла себе быть тем, кем нельзя. Позволяла оголить свои раны, заработанные на тренировках и разбередившие душу.       А завтра всё снова станет нормально. Обязательно станет. Потому что это было похоже на американские горки. Днём хорошо, а ночью… Ночью… Ночью она немного умирала. Совсем чуть-чуть, помаленьку снимая с себя куски обугленной кожи, раздирая старые шрамы, глотая таблетки, выпивая залпом ампулы. И тогда спрашивала себя по сотне раз за то время, пока светит луна, а стоило ли оно того? Действительно ли в её прошлом всё настолько плохо?       Её эмоциональное состояние ухудшалось, а тренировки не делали лучше. Зато… Гермиона глубоко вдохнула воздух, втягивая тот носом, а затем выпустила из своих лёгких, вспомнив запах смертельного проклятья. Эту зелёную вспышку, ударяющую жертвам в грудь.       Вот, что её успокаивало. Вот, что дарило ей забытье. И она растворялась в этом как могла: чаще других вызывалась на рейды, присутствовала на показательных казнях, убивала маглов целыми толпами. Потому что за одной смертью непременно тянулась другая, а за ней ещё одна, и ещё. И эта бесконечная вереница никогда не заканчивалась.       Гермиона встала на ноги, хватая куртку с кровати и вихрем вылетая из своей комнаты. Её ноги отбивали трель, пока она бежала к подземельям, надеясь, что уж там найдёт себе успокоение, что там уж точно.       Но сколько бы камер она ни открывала, все они оставались пусты, а безмолвные приведения, заметив взъерошенные волосы девушки, спешно просачивались через стену, унося подальше свои ноги от взбалмошной девицы, чьи глаза пылали безумием, заражая пространство вокруг.       За спиной послышались тихие шаги, Гермиона резко обернулась, наводя палочку на женщину и слыша тихий вздох. Но затем та, разглядев её лицо, словно расслабилась, с лёгкостью выбив древко из рук девушки.       Беллатриса шаркающей походкой прошла мимо ребристых решёток и, только когда поравнялась плечами с девушкой, остановилась.       — Ищешь что-то особенное? — тихо прошептала Лестрейндж, оголив неровные зубы.       Плечи Грейнджер вздрогнули, когда она отчётливо почувствовала запах, исходящий от женщины. От Беллатрисы пахло смертью. Гермиона резко выпрямила шею, вглядываясь в уставшие глаза женщины, чьи веки казались настолько тяжёлыми, что она едва могла держать глаза открытыми, её впалые щёки уродовали внешность, а тёмные мешки под глазами отнюдь не придавали шарма. Но Гермиона знала: это оно. То, что она ищет.       Лестрейндж пахла смертью, и Грейнджер непременно хотелось узнать, где можно достать очередную порцию. Кажется, Беллатриса могла ей в этом помочь.       — Ищу, — решительно сказала девушка, заглянув собеседнице в глаза.

***

      Рону, наблюдающему за истерикой Пожирателя Смерти, который решил помочь им проникнуть в Хогвартс, — насколько бы бредово не звучала эта комбинация слов, находящихся рядом, — было не по себе. А ещё больше стало не по себе, когда Гарри замкнулся. То есть действительно замкнулся. Ушёл в себя, не желая выходить на связь с миром.       Его взгляд медленно перемещался с одной точки на другую, скользил по комнате, пока он медленно жевал лапшу, через каждые три минуты зависая, даже переставая жевать. Челюсти его больше не двигались, а сам он, набив рот едой, уходил в другую реальность, переставая улавливать звуки.       Рон два раза пощёлкал пальцами около его носа, но реакции не увидел.       — Гарри, — позвал тогда он настороженно.       И снова ноль, только переместившийся в другую точку взгляд, и не более.       Всем за столом не было дела до Героя, потерявшего связь с реальностью. Всем, кроме Джинни. Наблюдающей за их молчаливой перебранкой, если её так можно было назвать, с противоположной стороны стола.       Миссис Уизли весело щебетала о новом урожае моркови, что профессор Стебель посадила только вчера утром, заботливо накладывая вторую порцию мужу. Что было редкостью в их неспокойные времена, когда на одного человека едва ли хватало одной. Рон привык, что в его тарелке лежало полкотлеты да картофельное пюре, едва ли наполнявшее столовую ложку. Но его это не особо волновало.       Джинни бросила напряжённый взгляд в их сторону, а потом повернулась на остальных. Те по-прежнему продолжали разговор. Тогда она перегнулась через стол и, стараясь говорить как можно тише, кивнула в сторону притихшего Гарри, обращаясь к брату:       — Что это с ним?       Голос её и правда звучал обеспокоенно, а поскольку Гарри в данный момент был не лучшим собеседником, Рон приложил палец к губам, кивнув в сторону лестницы. Ладонь его раскрылась, показывая цифру пять.       Джинни неуверенно кивнула, одёргивая рубашку и принимая нормальное положение, всё ещё с подозрением поглядывая в сторону парней. Но когда миссис Уизли наконец наговорилась со своим мужем и повернулась к дочери, лицо Джинни преобразилось, расплывшись в широкой улыбке.       Стало казаться, что ничего её не беспокоит, а все невзгоды она уже преодолела, и теперь наслаждается тишиной и спокойствием.       — Как у тебя дела, золотце? — поинтересовалась Молли, хватаясь за очередную миску, накладывая побольше салата в тарелку Симуса, когда он протянул ту к женщине.       — Просто прекрасно, — с восторгом выдала девушка, засовывая в рот ложку. Та отдала неприятной горечью, а затем и солёным металлическим вкусом. Блять.       Джинни забывала пить зелья, сваренные для лучшего срастания тканей, которые для неё варила Поппи, единственная, кто знал о её недуге. Девушка помнила, как чуть ли не на коленях умоляла её не говорить ничего матери, но та не хотела даже слушать.       — Я заставлю тебя, — вытащила палочку Джинни, направляя кончик в сторону Помфри, чьё лицо приняло напуганное выражение. — И не побрезгую Непростительным, — сощурила глаза Джинни, стараясь звучать убедительно. — Поппи, прошу последний раз, не говори ничего матери.       И она согласилась. Хоть и с трудом, но согласилась. Лёгкое всё ещё ныло, намекая, что старая рана снова открылась. Чёрт бы побрал Пожирателей с их гоблинской сталью, после которой раны могли никогда не затянуться.       Фантомный нож в груди снова заныл, напоминая о том, как она получила травму.       Был сентябрь, когда Джинни, наконец почувствовав себя лучше после оспы, свалившей с ног всех обитателей штаба, снова ринулась в бой. Удушливая жара до сих пор не сошла, напоминая, что лето закончилось совсем недавно. И будь это другой день, Джинни бы поблагодарила за то, что осень дарит им последние солнечные деньки, когда можно было бы полежать на улице, согревая кожу, продрогшую после подземных бункеров, что отапливались лишь парой поленьев в камине.       Но сейчас жара не давала вдохнуть свежего воздуха, а тяжёлое обмундирование только затрудняло движение. Джинни думала, что она в парилке. Солёные капли пота падали на глаза, когда она развернулась в сторону кучки Пожирателей, наставивших на неё палочки.       Она цеплялась за древко мокрой ладошкой, но то упорно выскальзывало, когда она отбивала каждое новое заклинание. Весь Орден был от неё слишком далеко, что безбожно уменьшало её шансы. Ничего не стоило выбить палочку из рук, когда та сама выскальзывала из её ладони с каждым новым взмахом. Даже без Экспеллиармуса, чёрт подери.       Маски на их лицах сидели достаточно плотно, никак не выдавая их личности, и только некогда сломанная нога Гойла-младшего выдавала того с потрохами. Он до сих пор прихрамывал. А Джинни знала все его слабые места, не раз сталкиваясь с ним в дуэлях.       — Экспульсо, — пустила синюю вспышку Джинни, понимая, что нерасторопность Гойла в конце концов заведёт того в тупик.       Тот перевалился на больную ногу, отходя в сторону, и Джинни снова пустила вспышку, заставляя отступить ещё на шаг, сгибая руку в локте, чтобы отбить заклинание, летящее с левой стороны.       План был слишком самонадеянный, целиком и полностью рассчитанный на удачу, но не видь Джинни его взгляд, направленный в сторону её рук и палочки, а позже и заглядывающий ей в глаза, ни за что бы не рискнула. Но сейчас, когда Грегори совершенно не смотрел под ноги, она решилась. Выписала дугу ещё раз, заставив того отшатнуться от вспышки.       Джинни наблюдала, как тело Пожирателя заваливается в бок, когда тот наконец споткнулся о камень, уже намертво отпечатавшийся на сетчатке её глаз. Джинни ухмыльнулась, чувствуя себя победителем, и, пока тот не вскочил на ноги, опутала его тело верёвками.       — Ну вот и всё, приятель, — ласково обратилась к нему Джинни, наклоняясь к его лицу. Глаза под маской бегали из стороны в сторону, стараясь найти способы бежать. Джинни снова подставила локоть, отбивая очередную вспышку. — Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах.       Но сожаления в её голосе не было. Глаза горели злым огнём, спеша сжечь тело Пожирателя к чертям собачьим.       Но слишком недооценила его. Слишком медлила, наслаждаясь триумфом, потому что в следующую секунду одну ловкое движение сбило её с ног. Не удержав равновесие, девушка кубарем покатилась по земле, отбиваясь от озверевшего Грегори, что старался попасть ей в нос. Его кулаки разрезали в воздух, а она брыкалась, стараясь спихнуть того с себя, обезвредить, убить. Но тот не отступал.       — Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, — подтвердил Гойл, вернув ей фразу и оголив клыки.       Нож его вошёл в лёгкое по рукоятку, боль пронзила её грудь. Джинни казалось, что она не может дышать, не может функционировать, а Гойл лишь сидел на её бедрах, широко ухмыляясь. Джинни чувствовала, как лезвие коснулось её рёбер, когда Грегори провернул нож по часовой стрелке.       Глубокий кашель не заставил себя долго ждать, она поднесла ладонь ко рту, сплёвывая кровь в руку. Алая жидкость вытекала из уголка её рта, а в глазах темнело от болевого шока и потери крови.       Когда Гойл наконец слез с неё, она запустила руку за пазуху, ища нужный флакончик. Её пальцы не слушались, бесцельно скользя по гладкому стеклу. Она хотела позвать на помощь, кричать, что она здесь, но изо рта раздавались лишь булькающие звуки.       Грегори давно исчез с места, растворяясь в тени и перемещаясь в другую точку, оставив Джинни нож. Нож, любезно сделанный гоблинами. Нож, который она до сих пор мечтает всадить ему в глотку.       Джинни знала, чем это грозит, понимала, что шансы у неё теперь один к миллиарду, кажется, но всё равно прикрыла глаза, сосредотачиваясь на больничной палате в штабе. Перед её глазами чёткой картинкой показалась стерильная чистота, и ей показалось, что она почувствовала этот запах медикаментов, прежде чем её живот скрутило узлом, выбрасывая девушку на каменный пол в штабе. Превозмогая боль и головокружение, она дотянулась до ведра, стараясь переставить его ближе. Но рука дрогнула, и то завалилось на пол. Джинни согнулась пополам, выплёвывая содержимое желудка.       Напуганная Помфри нашла её именно в таком положении.       — Лечи, — сквозь зубы выговорила Джинни, теряя сознание.       — Вчера нашли хранителя Фиделиуса, которому доверилась семья Паркинсон. Думаем, в скором времени уберём с дороги её отца, а там может и саму девчонку зацепим, — беззаботно проговорила Джинни, вынимая изо рта вилку, как можно незаметнее стирая следы крови с неё салфеткой. Запачканная ткань тут же оказалось перевернутой, а после и вовсе легла девушке на колени.       — Это прекрасная новость! — воскликнула Молли, радостно улыбаясь, и Джинни не могла не ответить ей тем же, расплываясь в широкой улыбке. И лишь глаза её оставались нетронутыми весёлым блеском.       — Буквально на днях собираемся провести допрос, — сообщила Джинни.       Непременно кровавый, по-другому тот не заговорит, но им об этом знать необязательно. Джинни занималась этим сама, а в её любимом подвальчике всё насквозь пропахло кровью.       — Сообщи всё, что удастся выяснить, — хмуро пробурчал Джордж, накалывая на вилку брокколи.       Джинни кинула в их сторону недружелюбный взгляд, насквозь пропитанный сарказмом. Ей даже говорить ничего не нужно было, всё стало ясно по её приподнятой брови. Но затем, для особо одаренных, она наклонилась поближе к брату, чтобы прошептать ему на ухо:       — Я занимаюсь своей работой, вы — своей, — прошипела она едва слышно, предупреждая, что не потерпит никакого вмешательства.       Когда ужин был закончен, Джинни поднялась из-за стола, вопросительно смотря на брата, Рон кивнул в ответ, говоря, что всё в силе.       Гарри, как в воду опущенный, встал из-за стола и сразу поплёлся в свою комнату, игнорируя обеспокоенный взгляд Рона, которому не терпелось узнать, что произошло в тот чёртов день. А Поттер молчал как рыба, что начинало бесить.       — Я объясню всё, как только добьюсь ответов Поттера, — выдал Рон, когда они остались одни около лестницы. Разговаривал он тихо, так, словно боялся, что их могут подслушать.       Джинни скептически выгнула бровь, не веря ни единому слову.       — Объясняй сейчас, — велела она, не понижая тона и сложив руки на груди.       И Рон сдался, рассказывая всё, что произошло в баре, не забыв упомянуть бешенство Малфоя и потерянный взгляд Поттера, что пытался остановить Малфоя, когда тот аппарировал.       — Хорошо, — вдруг сказала девушка, смутив Рона. — Я не согласна.       Рон опешил.       — С чем?       — Нет смысла пытать Гарри, стараясь узнать, что же он такого увидел, — пожала плечами девушка, а потом на её лице расплылась коварная усмешка. — Мы спросим у Малфоя.       — У нас нет возможности с ним связаться, Джинни, — старался переубедить её Рон, но девушка уже крепко ухватилась за одну единственную идею.       — К счастью, я знаю, где его найти и как, — мило прощебетала она, откидывая руку Рона, старающуюся её остановить, и бодро зашагала по лестнице, морщась от каждого движения.       Клинок, закреплённый в ножнах на ноге, немного гасил боль между рёбер. Кожа там давно зажила, но вот уродливый шрам, оставленный Гойлом навечно, и внутреннее кровотечение, открывающееся от резких движений, до сих пор беспокоили её.       Она зашла в туалет, плотно закрыв за собой дверь, прижавшись к ней спиной. Слёзы собрались в уголках глаз, когда она наконец подняла футболку, смотря на припухшие края неровно зашитой раны. Поппи работала в спешке, стараясь спасти Джинни жизнь, а потому вряд ли думала о красоте шрама. Джинни спешно ощупала рукав, запуская руку в потайной карман, находя два нужных пузырька, первый она вылила на шрам. Охлаждающая жидкость подарила ей пару секунд спокойствия, прежде чем кожа начала пузыриться и жечь. Джинни закусила губу, открывая второй пузырёк, а затем вылила его весь внутрь, очевидно перебарщивая с дозой.       Первая волна накрыла её безграничной болью, ощущающейся даже в кончиках волос, кажется. Лицо её покраснело, когда она беззвучно открыла рот, стараясь не кричать и не двигаться, пока то заживляло рану изнутри. Кашель вырвался из её грудной клетки, попадая на зеркало каплями крови. Джинни вытерла то рукавом, смотря на своё краснеющее лицо и бледные корни волос, начавших седеть так рано.       Тело свело судорогой, когда она почувствовала, как ткани лёгкого на месте разрыва тянутся друг к другу. Джинни ударила по стене, случайно промахнувшись и попав в зеркало. Послышался громкий треск, когда то распалось на осколки.       Послышался топот ног, а потом громкий стук в дверь.       — Эй, у тебя там всё хорошо? — Лаванда беспокоилась, что было слышно по голосу.       Джинни, глотая слёзы и смывая кровь с руки, улыбнулась сквозь боль, стараясь говорить как можно спокойнее.       — Всё супер, это раковина не выдержала мой вес, — весело усмехнулась Джинни. Ну как весело, хватаясь за грудь и медленно вдыхая воздух, стараясь не сипеть. — Вот когда починю, будет вообще обалденно.       Лаванда за дверью усмехнулась и снова легла на кровать, что было слышно по скрипящим пружинам. Джинни утомлённо выдохнула, а потом вытерла пот со лба. Боль стала меньше, и девушка поняла, что теперь наконец-то можно выпить обезболивающее зелье. Она глотнула из фляжки, почувствовав, как всё напряжение уходит из её тела, тает на глазах, растворяется в воздухе. Джинни глубоко вздохнула, восстанавливая разбитое зеркало и очищая его двумя взмахами палочки. Теперь то было целым. Не то что её отражение в зеркале.       Джинни взмахнула палочкой, убирая опухшие глаза и искусанные в кровь губы. Чары гламура выровняли тон её кожи, и теперь она выглядела абсолютно здоровой. Она достала клинок из ножен, вглядываясь в знакомую сталь.       Invictus maneo.       Так гласила гравировка на гоблинской стали. И именно она заставляла Джинни терпеть всё, что преподносила ей судьба.       — Спасибо, Грегори, — хищно прошептала она, завороженно глядя на фразу. Ни на миг не забывая, с кем в первую очередь хотела свести счёты.       И хоть это было по-детски. Это было тем, что заставляло её двигаться вперёд. Джинни знала, что где-то там был Грегори Гойл, которому она обязана вернуть должок. И жила этим.

***

      Гермиона, накинув капюшон на голову, пробиралась по роще вместе с Лестрейндж, ступая по её следам и петляя меж деревьев. Пока женщина не остановилась на месте, поднимая вверх указательный палец.       Вдалеке виднелся дым, исходящий из труб хижин, а из окон лился приглушённый свет, из-за которого снег казался почти золотым, словно на него высыпали целый мешок галлеонов. Бери не хочу.       А Гермионе не хотелось ни золота, ни бриллиантов. Лишь тёплой крови, красиво стекающей по земле и смешивающейся с грязью. Той, что даже пахла по-особенному.       Лестрейндж указала пальцем на покосившийся домик на окраине деревни.       — Этот, — одними губами произнесла она, но с места не сдвинулась.       И тогда Грейнджер обошла её, двигаясь вперёд. Потухший костёр на заднем дворе домика всё ещё дымил, а значит жители совсем недавно отошли ко сну, нежась на перинах.       Снег под её ногами приятно хрустел, не режа слух, когда она шагала к дому, переступая с ноги на ногу. Мантия её развевалась на ветру, словно шлейф, а морозный колючий воздух бил прямо в лицо. Но и это её не останавливало.       Лестрейндж следовала за ней тенью, не вмешиваясь. И Гермионе это нравилось. Нравилось, как светит луна в небе, бросая тень на её лицо, нравилось, как развеваются кудрявые пряди на ветру, падая на лицо. Капюшон на её голове колебался, сдуваемый потоками воздуха, и Гермиона подняла руку вверх, чтобы одёрнуть его.       Домик становился всё ближе, настолько, что Гермиона уже могла разглядеть брёвна, неровно выложенные друг на друга. Прорехи уже давно заросли мхом, а самые нижние брёвна скрылись под землёй. Казалось, что пройдёт ещё пару лет, и тот уйдёт под землю полностью, погрязнет в ней, утопнет.       Гермиона скрылась в тени, прижавшись спиной к брёвнам, когда услышала тихое копошение и мужские голоса. Её первые жертвы.       Она выглянула из-за угла дома, смотря, как один бородатый мужчина передаёт бутылку рома своему приятелю. Они морщились, делая большие глотки, и, кажется, старались перепить друг друга. Кто больше вольёт в себя жидкости за один присест. Громкий басовитый смех пронесся по улице, разрезая ночную тишину. Крепыш встал на ноги, подходя к чурке и беря в руки топор, воткнутый в землю рядом. Громкий треск пролетел по округе, когда он разрезал деревяшку напополам.       — Как там Мэри? — спросил его мужчина помельче. Руки его были не такие накачанные, а ноги казались двумя вермишелями, когда он качал ими, сидя на высокой лавке.       — Да занимается детишками. Роберт так подрос, говорит, что тоже хочет стать лесорубом, — ответил ему крепыш, заворачивая рукава и отряхивая руки. Гермиона могла поклясться, что разглядела каждую венку на его предплечье, до того они выделялись.       — Лихорадка прошла, значит? — улыбнулся другой. Его передние зубы были выбиты, что резко контрастировало с ямочкой, появившейся при улыбке.       — Прошла-то прошла, но всё равно слабеет с каждым днём, — тяжело вздохнул бородач, возвращаясь к лавке и забирая бутылку из рук своего приятеля.       Гермиона стала подбираться ближе, всё ещё оставаясь в тени. Разговор о детях никак не затронул её сердце, лишь ускорил пульс, когда она почувствовала вкус скорой расправы.       Рука Беллатрисы тяжело легла на её плечо, когда та хотела выйти из тени. Гермиона развернулась в её сторону, вопросительно поднимая бровь.       — Этот дом, — указала она снова на старую хижину, утопающую в земле. Но Грейнджер лишь отмахнулась, выходя на свет.       Её шаги стали тихими и неуверенными, девушка сгорбилась, делая к ним острожные шаги. Ведьма за её спиной лишь раздражённо выдохнула, оставшись в тени и наблюдая за стороны.       — Простите, я заблудилась в лесу, а теперь оказалась здесь, — мямлила Гермиона, поправляя прядь волос, лезущую в глаза.       Мужчины смотрели на ведьму с жалостью и дружелюбием, замечая её обветрившиеся кисти, выглядывающие из-под мантии.       — У вас не будет хотя бы корочки хлеба? — жалобно проскулила она, подходя ближе. Вид её слегка изменился, когда она провела рукой по воздуху. Грейнджер скинула капюшон, смотря на них большими голубыми глазами. Лицо её осунулось, а на ресницах выступил иней. Она облизнула пересохшие дрожащие губы, подходя ещё ближе.       — Конечно, будет, милая, — поманил её рукой бородатый мужчина. Он запустил руку за пазуху ватника, доставая буханку хлеба и протягивая ту девушке. Руки её дрожали, когда она потянулась к той пальцами. А ногти, посиневшие от холода, совсем смутили жителей деревни, что тут же принялись разводить костёр, предложив девушке пересесть к нему поближе.       Грейнджер беспокойно огляделась по сторонам, прежде чем протянуть ладонь к мужчине помельче.       — Как вас зовут? — вдруг спросила она, ласково обращаясь к нему, убирая за ухо светлую прядь, как им казалось. Голос её звучал по-детски наивно, а сама она выглядела до того смущённо, что мужчина отвёл глаза в сторону, прежде чем назвать своё имя. Его звали Оскар. Грейнджер мысленно записала его имя в свой список покойников. — А вас? — обратилась она к его другу. Крепыш оказался Чарли, что вовсе не подходило его внешности, как решила Гермиона.       Она согласилась хлебнуть крепкого пойла из бутылки, а когда передавала ту обратно Оскару, невесомо коснулась пальцами его ладони. Глаза того помутнели, и он расплылся в блаженной улыбке. Грейнджер прикрыла глаза, ощущая их связь, а потом послала невесомый импульс, заставив Оскара встать на ноги.       Она болтала ногами и весело смеялась, когда тот с безумной улыбкой приближался к своему другу, предварительно ухватившись за рукоятку топора, едва удерживая тот на весу.       И когда Чарли наклонился к костру, чтобы подкинуть туда ещё немного дров, его голова отделилась от тела, и мужчина рухнул наземь, пока та катилась в сторону огня. Гермиона медленно отпустила связующую ниточку, смотря на Оскара, приходящего в себя. Глаза её стали напуганными, а сама она поджала ноги под себя, смотря на окровавленный топор в его руках.       — Что ты сделал? — заикаясь кричала она, указывая на мёртвое тело его товарища. — Убийца! Убийца! — лицо её стало мертвенно бледным, а сама она выглядела до того перепуганной, что Оскар отшатнулся, выронив топор себе на ногу. Лезвие отрубило ему пальцы, на что он истошно закричал.       Люди начали выходить из своих домов, наблюдая за истошно кричащей девушкой и своим соседом, чьи глаза стали широкими настолько, что, казалось, шире уже некуда. Гермиона вновь хитро сверкнула глазами, устанавливая связь. Избавляя его от боли и веля снова взять топор в руки.       Иди к своим детям, — отдала приказ Гермиона, кутаясь в мантию и сворачиваясь клубочком на скамейке, смотря, как какая-то женщина спешит в её сторону, чтобы помочь, защитить.       Оскар двинулся вглубь деревни. Жители смотрели на него с осуждением, а страх исказил их лица, когда они отшатывались от него, как от прокажённого.       Когда он остановился напротив двоих ребятишек, чьи тёмные волосы торчали в разные стороны спросонья, Гермиона замерла, разглядывая их лица. Круглые очки смешно сползали с носа мальчишки, а девчонка посильнее куталась в курточку, непонимающе глядя на отца, чьи глаза были покрыты белой паволокой. С топора на его плече угрожающе капала кровь.       Гермиона склонила голову в сторону, рассматривая ребятишек. А потом, не давая себе времени передумать, отдала приказ. Лезвие вспороло брюхо младшему сыну, а потом задело и его дочь. Грейнджер снова истошно закричала, привлекая внимание к этой сцене.       Она кинулась к его жене, цепляясь пальцами за её пальто, а потом дотронулась до её бедра. Тело с грохотом повалилось на землю, а Гермиона вдохнула витающий в воздухе запах. Отпечаток Авады Кедавры проникал в её лёгкие, даря приятную истому. Гермиона почувствовала, как легко ей дышалось теперь, а потом запрокинула голову, разразившись неприятным смехом, проникшим во все окна и двери, во все дома и их углы, в уши каждого, кто услышал её.       А дальше её сознание отключилось полностью, действуя на автомате. Внешность снова вернулась к её обычному облику, кудрявые волосы развевались при каждом повороте, когда девушка вихрем налетала на новую жертву, перерезая той горло, убивая, раня Сектумсепрой, заставляя дрожать от Круциатуса.       Запах Авады Кедавры, казалось, уже пропитал землю, когда она мягкой поступью приблизилась наконец к Оскару. Её мерзкая улыбка отпечаталась на внутренней стороне его век, когда она призвала в свои руки топор, отрубая тому голову.       И крики наконец прекратились. В деревне стало необычайно тихо.       Грейнджер приблизилась к костру, подкидывая туда дров, а затем подняла с земли голову Чарли, бросая ту в огонь. Его кожа пузырилась, а в воздухе появился запах плавленой кожи. Гермиона набрала воздуха в лёгкие, наконец успокаиваясь. Лестрейндж вышла из тени, подходя ближе к скамейке и беря в руки недопитую бутылку рома.       — Жестоко, — после нескольких минут молчания наконец проронила ведьма. Пауза растянулась на минуты, постепенно перетекающие в часы, пока Гермиона запрокидывала голову к небу, наслаждаясь падающими на лицо снежинками и запахом смерти в воздухе. — Но мне нравится.       Гермиона резко опустила голову, смотря на чётко очерченный профиль ведьмы. Та сидела, разбалтывая жидкость на дне бутылки и делая небрежные глотки время от времени. Тени под глазами стали только больше, когда Беллатриса наконец посмотрела Гермионе в глаза. Казалось, что женщина недоедала и недосыпала, настолько исхудало её тело за эти дни.       — Стоило оставить тебе одного, да? — приподняла уголок губы Грейнджер, смотря, как поднимаются плечи Лестрейндж, когда та усмехается.       — О нет, что ты, наслаждайся, — едко выплюнула Белла, делая ещё один глоток. — У меня есть ещё много деревень, в которых полно живых людей.       Глаза Грейнджер неприятно сверкнули, мысленно записывая в свой ежедневник, что стоит выяснить у Беллы, где ещё можно оставить свой след.       Снег под их ногами насквозь пропитался кровью, и в этом Гермиона наконец-то нашла своё успокоение. А ещё в морозном воздухе, пропахшем смертью, и в куче трупов под ногами, чьи глаза, смотрящие в никуда, будоражили её сознание.       — Будешь? — вдруг спросила Лестрейндж, протягивая ей бутылку с последними каплями. Скорее из вежливости, но и так было неплохо.       Гермиона взяла бутылку из её рук, допивая последний глоток, а потом подняла палочку вверх, целясь прямо в небо.       — Морсмордре, — одними губами произнесла она, пока зелёный череп со змеёй, выползающей из его челюсти, расплывался в небе, резко контрастируя с сиянием далёких звёзд.

***

      Джинни, наконец увидев сияние звёзд в окне под потолком, откинула одеяло в сторону, вставая с кровати. Глаза её, наконец привыкшие к темноте, различили очертания тапочек под кроватью. Она махнула ладонью, левитируя их ближе к ногам. Стараясь не разбудить соседок, она пробралась к двери в ванную, тихо прикрыв за собой дверь. Она бросила в дверь Силенцио, заглушая любые звуки, а потом залезла в душ, крутя вентили. Холодные капли воды обожгли её кожу, бодря девушку. Она сполоснула лицо, стараясь смахнуть с себя сонное состояние.       Когда водные процедуры были закончены, она чувствовала себя гораздо лучше. Глаза её сверкали лихорадочным блеском, пока она натягивала боевой костюм. Тёплая кофта плотно облегала её тело, а вставки на предплечьях и груди, сделанные из кожи дракона, ничуть не стесняли движений. Джинни закрепила ножны на поясе, а на руку повязала небольшой коричневый узелок.       Так же тихо вышла из ванной, стараясь не шуметь, а потом и из комнаты, не потревожив чуткого сна соседок.       Доски скрипели под её ногами, несмотря на то, что она старалась шагать как можно тише. Из комнаты мальчиков слышался громкий храп, на что она лишь усмехнулась, с лёгкостью преодолевая ступени, спускаясь всё ниже. Ноги её дрожали от перенапряжения, а шрам всё ещё ныл, отдавая неприятной болью. Девушка схватилась за поручень, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и спускаясь ещё ниже.       Так, преодолевая один пролёт за другим, Джинни добралась до маленького коридорчика, где пахло кровью. И если в больничном крыле зачастую пахло медикаментами, кровью и стерильной чистотой, то тут Джинни отчётливо чувствовала лишь запах крови.       Дверь скрипнула, когда Джинни дёрнула ручку, и поддалась, впуская девушку внутрь. Стены здесь, ровно как и пол, были сделаны из камня, что придавало помещению ещё больше сырости, стоящей в воздухе. С верхних комнат капала жидкость, оставаясь тут мелкими лужами.       Джинни закатала рукава кофты, чуть сместив кожаные краги вверх. Мужчина, чьи пересохшие губы чуть приоткрылись, когда он увидел её, поднял отяжелевшие веки, смотря на рыжие волосы, собранные в хвост. Он постарался выпрямиться, что удалось ему с переменным успехом, поскольку цепи, крепко закреплённые на его запястьях, громко звякнули, притянув того обратно к полу.       — Да ладно тебе, не дёргайся, — бросила ему Джинни, касаясь стены. Каменная плитка с грохотом отъехала в сторону, открывая взгляду потайной шкафчик. — Пить, наверное, хочешь? — небрежно спросила девушка, смотря как тот напряжённо глотает, с жадностью глядя, как девушка снимает со стены флягу с прицепленной к ней верёвкой, а затем делает из неё один большой глоток, допивая содержимое.       Она бросает ему флягу. Но тот не ловит, ему нечем. Руки надёжно прицеплены к полу, и стоит ему двинуться, как цепи тут же притянут его обратно. Да и фляга пуста, что понятно по её весу.       Джинни закатывает глаза, недовольная тем, что приходится помогать ему даже пить. А потом взмахивает рукой, заставляя фляжку взмыть в воздух. Едва заметное движение пальца — и та заполняется водой.       Мужчина вытягивает шею вперёд, пытаясь дотянуться губами до фляжки, но стоит ему коснуться холодного металла, как та мановением её руки отлетает ещё дальше. Бесконечная игра.       — Так, говоришь, ты Хранитель Фиделиуса Паркинсонов? — начинает Джинни, рассматривая свои ногти, пока мужчина пытается дотянуться до фляжки. А потом сглатывает, понимая, к чему она ведёт, и шепчет осипшим голосом, постоянно облизывая губы:       — Я этого не говорил.       — Я говорю, — возражает Джинни, меняя позу и теперь наклоняясь ближе к его лицу. Её рука ловит пузырёк, когда тот находится в считанных миллиметрах ото рта мужчины, и убирает его в сторону. — Но ты, видимо, не готов слушать. Мне нужен лишь адрес, красавчик, — обращается к нему Джинни, присаживаясь на корточках.       На самом деле в этом мужчине нет абсолютно ничего красивого. Неровная линия челюсти и зубы, а ещё заячья губа. Уродливая заячья губа, что на его лице выглядит абсолютно ужасно. Плоский нос слишком длинный, а потому полностью перекрывает впадинку над его губой. Да и глаза посажены один выше другого, а одна бровь полностью сбрита.       Джинни прекрасно знает, кого Паркинсоны выбрали в качестве хранителя Фиделиуса. Его звали Локлен Шомберг, и он славился тем, что вербовал оборотней и других существ на сторону Лорда.       — Так ты хочешь пить? — снова спросила Джинни, мило улыбнувшись. Теперь мужчина отрицательно покачал головой, отворачиваясь от девушки, чьи веснушки украшали лицо, придавая ей шарма.       Теперь Джинни рассмеялась, громко и зло, так, как ей не присуще. Но ей нужны были сведения, а тех всё ещё не поступало.       Уизли развела ладони в стороны, смотря в светло-серые радужки напротив. Он стал всё чаще облизывать губы, смотря на девушку со злостью. Она выкачивала воду из его организма, медленно, но непредотвратимо.       — Хочешь пить? — она покачала фляжкой перед его лицом, а потом вылила жидкость на его штаны. Мужчина дёрнулся вперёд, клацнув зубами около её лица, но Джинни даже не дёрнулась, с ухмылкой смотря за его метаниями.       — Хочу, — хрипло выплюнул он. Джинни посоветовала бы ему поберечь слюну, потому что и та в скором времени могла закончиться.       — Мне нужен адрес, а тебе — вода, что будем делать? — склонила голову девушка, наблюдая, как лицо того меняется, а безуспешные попытки задеть девушку хоть как-нибудь не оправдываются. — Красавчик, не так уж сильно тебе хочется пить, — закатила глаза Джинни.       Мужчина грязно выругался, прежде чем вновь зазвенеть цепями.       Девушка встала на ноги, понимая, что всё это бесполезно, и потянулась к полке. Дверца с громким звуком встала на место, пока Джинни набирала жидкости в шприц, поглядывая на следящего за её действиями Шомберга. Глаза того нервно забегали из стороны в сторону. Она нажала на поршень, выпустив немного жидкости, а потом снова присела рядом с мужчиной, что пытался отползти от неё подальше.       Тонкий металлический кончик иглы застыл перед её глазами, пока она, подняв уголок губы, разглядывала его нервную улыбку. Взгляд Шомберга метался от шприца к её лицу и обратно, а потом он застыл, выдавив из себя тихое:       — Что это?       Джинни мило улыбнулась, словно старалась успокоить его, как успокаивают детей перед прививкой, и, выдержав длинную паузу, произнесла так, словно это действительно должно было порадовать его, словно она хотела сказать: «Будет не больно, это как укус комарика, раз и всё», но вместо этого она сказала следующее:       — После того, как я вколю тебе это, у тебя будет три дня, чтобы подумать о добровольной сделке. Решишь отказаться — умрёшь. Поверь, эти три дня будут худшими в твоей жизни, — тон её не был угрожающим, вовсе наоборот. — Это жидкая смерть, лично моё изобретение. Она впитывается в твою кровь и доставляет такой дискомфорт, какого ты ещё не испытывал, — Джинни видела, как мужчина заёрзал.       А потом так же резко замолчала, закрепив свои слова добродушным выражением лица. Когда она наклонилась ещё ближе к нему, чтобы закатать рукав, мужчина внезапно дёрнулся, но Джинни лишь склонила голову в сторону, накладывая на него обездвиживающее заклинание. Она небрежно закатала его рубашку и воткнула иголку под кожу, нажимая на поршень.       Мужчина застонал, когда жидкость растеклась по его венам, зрачки расширились, а сам он лишь раскрывал рот, глотая воздух рывками.       — Думаю, ты всё-таки хочешь пить, — кивнула головой Джинни, поднося наконец фляжку к его рту и позволяя каплям упасть ему на язык. Мужчина блаженно прикрыл глаза, пока Джинни не похлопала его по щеке. — Я буду приходить к тебе каждый день, красавчик, — усмехнулась девушка, — если по истечении трёх дней ты не согласишься — умрёшь, а если всё же дашь мне то, что нужно, — Джинни потёрла пальцы друг об друга, губами произнося слово «адрес», — я дам тебе противоядие, которое мгновенно усмирит твою боль.       Мужчина протестующе замычал, когда она пошла к выходу из комнаты.       — О, не переживай так, мы скоро увидимся, — бросила ему девушка на прощание, закрывая за собой дверь.

      ***

      Каждую божью пятницу Драко появлялся рядом с боевым госпиталем, принося им новые лекарства и прочие ингредиенты, которые могли понадобиться при изготовлении зелий. Это был его ритуал в каком-то роде.       Первый раз он появился там, когда этого потребовал Лорд. И это стало единственным, куда Драко мог частенько ходить по своей воле. То есть отчасти это был приказ Волдеморта, однако какая-то часть внутри него упорно не соглашалась с этим. Потому что ему нравилось. Нравилось быть полезным, не убивая людей.       Сегодня он надел серое пальто, появившись на опушке леса без пятнадцати семь, как и обычно, держа в руках маленький белый мешочек. Впереди стояло кирпичное здание, выкрашенное в бледно-серый цвет, все носилки наконец занесли внутрь, так что перед зданием теперь можно было разглядеть равнину. Летом здесь росли самые разные полевые цветы, зимой же, как сейчас, всё покрывалось снегом.       Драко выдохнул, пар из его рта тут же взмыл в небо, касаясь голых веток деревьев. Он обогнул очередной ствол, касаясь его кончиками пальцев. Из здания послышались душераздирающие крики, из-за чего Малфой поморщился, застыв на месте, как каменное изваяние. Драко знал, что это за крики, прекрасно ощутив то же лечение на себе. Людей там, не имея наркоза и лучшего места, поскольку Мунго было полностью разрушено, сгорев до основания, резали без анестезии.       — Не нравится, когда кричат? — Драко обернулся в сторону голоса, наставив палочку на предполагаемого противника. Но там не было никого, кто мог бы с ним разговаривать. Драко казалось, что он сходит с ума.       А потом воздух рядом с ним колыхнулся. Джинни Уизли собственной персоной, наконец сняв с себя плащ-невидимку, стояла рядом с ним, касаясь пальцем древка его палочки и медленно опуская то вниз. Малфой не мог не признать, что был заинтересован. В том, зачем она здесь. Почему пришла. Что от него хочет.       — Не нравится, — ответил на её риторический вопрос Малфой, наблюдая, как девушка переводит взгляд в сторону госпиталя.       Девушка медленно обошла его, теперь встав напротив, слегка запрокинув голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза её были прищурены, а лёгкая хитрая улыбка на губах не предвещала ничего хорошего. Но Драко знал, что та не собиралась его убивать. Потому что будь оно так, не стала бы тянуть так долго.       — Поттер наябедничал? — смешно скривился Драко, наблюдая как гаснет любой намёк на улыбку в лице напротив.       — И об этом мы поговорим тоже, — заверила его девушка, пригладив передние пряди, выбившиеся из хвоста. — У меня есть, что тебе предложить, Малфой, — совершенно по-слизерински улыбнулась Уизли, протягивая ему руку. — Позволишь?       И как только он легонько сжал её руку, почувствовав крепкое рукопожатие в ответ, ноги его оторвались от земли, а перед глазами всё закрутилось, кроме хитрого взгляда напротив, что не обещал ничего хорошего. Уизли аппарировала.