Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Если уж Лёша за что взялся, то непременно доведёт до конца и исполнит в лучшем виде. Даже если на сегодня его задача заключалась в том, чтобы довести Московского до конца коридора. Честно признаться, он Мишу в такое говно с развала Союза не видел. Вот уж что с людьми любовь творит. А грозился КАМАЗ водки выглушить не глядя. На тебе, стойкая столица. Хватило шестнадцати бутылок. После этого Лёша, на самом деле, не считал. Миша посигналил о знаке остановки и прислонился к одной из дверей. Лёша приложил его карту-ключ, предусмотрительно вытащенную из кармана брюк (под пристальным вниманием Жени, разумеется, всё было честно). Но дверь не открылась. Лёша приложил ещё раз. Не вышло. Миша, заметив его манипуляции, покачал головой и постучал в дверь. А потом ещё раз – громче. Лёша успел было предположить, что Московский вызвал проститутку к себе в номер, дабы скрасить одинокий вечер, но дверь, как ни странно, открыла та, из-за которой он бы лучше прострелил себе коленную чашечку, чем назвал шлюхой. Камалия сонно протёрла лицо рукой. – Так, вали лесом, Московский. – Ты… – пролепетал едва слышно Миша, опираясь на Лёшу, чтобы не упасть. – А где Саша? Камалия прикрыла дверь, чтобы в проём была видна лишь она. – Саша спит. И ты иди ложись. – Но я хочу лечь с Сашей, – капризно выдавил Миша. Казань вполне себе вредно (очаровательно, как подметил в голове Лёша («Ах ты кобель!» – отметил в его голове Женя)) улыбнулась и указала на противоположную дверь, где, судя по всему, был номер Миши. – До свадьбы ни-ни, Московский! Лёша мог бы поклясться, что Москва сейчас задохнётся от возмущения. – Это с тобой до свадьбы ни-ни. А с Сашенькой мы уже на всех возможных поверхностях… – Терпи до брачной ночи! – рявкнула Камалия и захлопнула дверь прямо у них перед носом. Спорить с третьей столицей Российской Федерации было вполне себе бесполезно. Стучать вновь Московский не решился. Наверняка, почувствовал, что при повторном беспокойстве Казани Лёша его просто кинет. Миша перевёл взгляд на свою правую руку в наркоторговле. И состроил ту самую морду, заставившую Лёшу посреди ночи найти в Москве чачу. – Даже не смотри на меня, – предупредил Ростов. – Водочка, Алексей, – призывно прошептал Московский, сияя осоловелым взглядом. Но Лёшу не пронять. Он и так оставил свою жемчужину Чёрного моря на слишком долгое время. Зная строптивый характер Одессы, он вполне предполагал, что тот начал исполнять супружеские обязанности без него. – Ты не представляешь, какой Женя изобретательный, когда злится. – Но тебе же не больно, – удивился Миша. Лёша хмыкнул и, перейдя на противоположную сторону коридора, открыл ему дверь в номер. – Есть много других способов извести мужика, Миха, тебе ли не знать. Московский с раздражением выдрал у него карточку. – Ну и вали к своей жене! – Жаль ты к своей свалить не можешь! – хохотнул Лёша и, удостоверившись, что Московский вошёл в номер, ринулся прочь по коридору. Не будь он таким пьяным, смог бы заметить, что сбил пару углов плечами, пока бежал. Но в тот момент его волновало лишь количество оставшейся на Жене одежды. Дверь в номер он открывал трясущимися руками, даром что нужно было всего лишь приложить карточку. – Папочка дома, – объявил он, едва переступил порог. Женя, лежащий на кровати, тут же соскользнул к нему навстречу. – Мамочка чуть не умер тебя ждать. Одно из лучших качеств Жени – его сообразительность. Бывший (стараниями Киева) муж ждал его полностью раздетым. Даже трусов на худых бёдрах не оставил. Ну и молодец. Лёшу слишком кружит, чтобы пытаться его раздеть. Стягивая рубашку буквально на ходу, Лёша закрыл дверь и подступил ближе. – Ты задержался, – холодно процедил Женя, упирая руки в бока. – Извиняйся прямо посреди здесь. Лёша такой кайф ловил, когда Женя заставлял его чувствовать себя охеренно влюблённым. Обычно ему не надо было даже стараться, чтобы довести Донского до этого состояния. Само существование Одессы заставляло Ростов пялиться на сокровище Чёрного моря, как голодная собака на кость. Он подошёл почти вплотную, укладывая ладони на горячую кожу бёдер и прижимая его к себе. Грубые, мозолистые руки скользнули по нежной пояснице. – Прошу прощения, касатик мой, – шепнул Ростов, потянувшись за поцелуем, но Одесса вовремя ушёл от его губ, отстраняясь. – Не то пальто. Лёша нахмурился. Женя его редко дразнил после развода. Обычно им было слишком мало друг друга, чтобы мучить, но если уж стервозный характер Дунайского активировался – пиши пропало. Изведёт, со свету сживёт, заставит голодать по нему. Поэтому в такие моменты Лёша становился удивительно послушным для криминальной столицы России. – А как же надо? Женя упёр тонкие ладони в его грудь и с силой оттолкнул (на самом деле, скорее сдержанно, в противном случае Лёша уже бы валялся у стены с проломленной головой). А затем отступил, демонстрируя себя во всей красе полутёмной комнаты, освещаемой лишь торшером над кроватью. – Одеть глаза на морду. Лёша насупился. На что же он должен обратить внимание, если оторвать взгляд от худого, бледного, по-настоящему желанного тела Дунайского почти нереально? Особенно когда он стоит так: властно взирая из-под чёлки, с поджатыми губами и уже эрегированным членом. Ах, вот оно что. Лёша, конечно, был грубым, упрямым и своенравным городом, но вполне послушным, если дело касалось торгующего наркотой и людьми великолепного украинского порта. Особенно, когда тот неоднозначно приказал отсосать ему. Тотчас Ростов, держащий в страхе и на игле пол Центральной России, опустился на колени и медленно двинулся к черноморской жемчужине. Кожа у Жени на ощупь была не такой нежной и мягкой, как могло бы показаться с виду. Он весь состоял из резких, острых углов, крепкой силы, умеющей вовремя приложить прикладом по виску, хитрости и просчитывания каждого шага на двадцать километров вперёд. Острый на язык Одесса погребал под собой тех, кто не умел с ним обращаться, но при этом уверенно пользовался кем хотел. Такой изобретательный, такой хитрый, такой резкий. Однако Лёша искренне считал, что слаще, чем вкус его тазовых косточек под языком, не придумал ни один кондитер. Когда он взял на пробу головку, одна маленькая ладошка закопалась в тёмные кудри Ростова, сжимая и притягивая ближе, а вторая скользнула к подбородку, пальцами заставляя раскрыть рот шире. Лёша был послушным и впустил столько, сколько Жене захотелось. А значит, почти захлебнулся. Пришлось судорожно вспоминать, как дышать через нос и расслаблять горло. Нужно быть хорошим мальчиком. Нужно работать языком, пропускать за щёку и пытаться глотать, посылая мурашки вверх к груди Жени. Нужно быть послушным, чтобы получить сладости. Ласкающая ладонь легла на горло Лёши, чтобы почувствовать движущийся внутри ствол. Донской недовольно застонал и оттолкнул ладонь, притягивая его к себе руками за бёдра и ускоряя движения головой. Послушным можно быть до определённого момента. Из залитой румянцем груди Жени вырвался низкий грудной стон. Лёша тут же отстранился, заставляя влажный ствол ударить Женю по лобку. Момент настал. – Достаточно? – шепнул Лёша, чувствуя, как Женю прошибает от его горячего дыхания. – Ни в один тухес не лезет, – прохрипел Одесса, слегка задыхаясь. Лёша резко вскочил на ноги и тут же схватил Женю в руки, перекидывая через плечо. – Допизделся, – гаркнул Донской, шлёпая по худой заднице и направляясь к кровати. – Очень боязно, – хохотнул Женя, за что был тут же перекинут на постель. Лёша, честно признаться, безумно по нему скучал. По тому, как он хихикает, но колени разводит, позволяя прижаться ближе, как вроде отталкивает, но худыми руками тянет, заставляя едва ли не лечь на себя. Дразнится, но всё-таки голодный до него как будто ещё больше, чем сам Лёша. Все поцелуи Жени – как первые. Как тогда, под пекущим солнцем на диком пляже близ Одессы. На губах всё ещё осталась соль после заплыва, а подушечки пальцев пахнут порохом. Губы двигаются уверенно, язык жаден до каждого прикосновения. А в голове стучит набатом: «Нахуй твою дружбу, Алёша». А после – влажные губы, бешено стучащее сердце, и Лёша глотает ртом его слова: «Не полюбишь меня – пристрелю». Лёша отрывается от родных губ и смотрит на Женю под собой. Покрасневшего от щёк до груди, чёлка отброшена с глаз, бледный шрам Великой Отечественной у брови, глаза цвета вод Чёрного моря сверкают, а худые ловкие руки расправляются с брюками Донского. Не то чтобы он действительно не потерял голову от любви. Рука самовольно скользнула к напряжённому лицу Дунайского, оглаживая гладкую щёку кончиками пальцев. – Я люблю тебя. Женя удивлённо замирает, хотя почти снятые с Ростова брюки не отпускает. – Да ты в говно, Алёша, – тянет он, хихикая. Лёша приподнимается на руках и быстрыми движениями ног скидывает брюки на пол. – Скажи, что тоже меня любишь, – требует он, нависая над Женей. В синих глазах столько нежности, что Донской в них с удовольствием бы утопился. – Кохаю, Алёшенька, – улыбается Женя совсем не едко, обнимая худыми ладонями его лицо и притягивая ближе. – Дуже сильно. Лёша счастливо улыбается в ответ и целует его. Последние годы у них было не так много нежных поцелуев. Всегда мало, всегда страстно, всегда как попытка съесть друг друга, чтобы больше не расставаться. Но сейчас – нежно настолько, что у Лёши, возможно, разовьётся сахарный диабет. Когда-нибудь ему, возможно, перестанет сносить крышу от Жени, как будто у них медовый месяц. Но точно не в этом столетии. И точно не в этой жизни. Нежность первой заканчивается у Жени. Он ёрзает под ним нетерпеливо, трётся членом о живот Лёши, кусается. Как Лёша уже говорил, послушным можно быть до определённого момента. Поэтому он без зазрения совести становится грубее, сжимает сильнее и совершенно бесцеремонно переворачивает Женю на живот, дёргает за бёдра к себе, заставляя встать в коленно-локтевую. Он оставил россыпь поцелуев вдоль костлявого позвоночника, жадно оглаживая худую подтянутую задницу. Женя был, как ранее сказано, крайне предусмотрительным, тщательно подготовившись к приходу бывшего мужа. Но они бы не были настолько идеальной парой, если бы Лёша не любил мучить так же, как Одесса. Он склонился к уже растраханному за сегодняшний день, смазанному входу и широко лизнул, заставляя Женю застонать и уронить грудь на постель, отклячивая задницу. Он был таким отзывчивым, поддавался ближе, позволяя трахать себя языком. Грациозный гепард тут же стал жалобно мяучащим котёнком, умоляющим засадить ему побыстрее. Лёша откровенно кайфовал от того, как гордый и сдержанный Одесса под ним был готов на любой разврат. Делай со мной что хочешь, как говорится, только не бросай в терновый куст (читай: не смей останавливаться, если не хочешь заряд из дробовика в жопе). Когда Лёша оторвался от него, скользнув губами вверх к пояснице, Женя недовольно заурчал и тут же захлебнулся стоном, почувствовав сразу два смазанных пальца внутри. – Не больно? – участливо-издевательски поинтересовался Ростов, чуть сгибая пальцы и находя губчатую точку, от прикосновения к которой Женя содрогнулся и зашипел. – Алёша, не делай мне смешно! Давай уже! Хохотнув, Лёша дёрнул его на себя, заставляя встать ровнее. Смазал уже пульсирующий от желания засадить член заботливо приготовленной Женей смазкой и совершенно легко толкнулся. Из губ вырвался стон. Лёша точно не мог определить, у кого конкретно, но очень надеялся, что соседи за стеной не придут тарабанить в дверь. Потому что ему было так хорошо, что он с готовностью бы вышиб мозги каждому, кто посмеет их потревожить. Медленно, размеренно и неторопливо он позволил бёдрам толкаться, удерживая Женю на месте руками и не давая двигаться навстречу. Внутри было жарко, мокро от смазки, узкие стеночки сжимались, а худая спина Дунайского дрожала. – Маэстро, жмите аккорд, – прошипел Женя, когда от медленного движения по груди Лёши начала подниматься горячая волна кайфа. Донской знал, злить Одессу – себе дороже. Особенно когда он такой жадный, когда так просит. Движения стали быстрее, крепче, яростнее, как будто единственным желанием Лёши стало вдолбить Женю в кровать, дабы он никогда не смог подняться на ноги и свалить в свою Украину. Хватка на бёдрах чуть ослабла, одной ладонью Лёша поглаживал дрожащую спину под собой, пока Дунайский, тихо рыча сквозь пелену сладких стонов, насаживался сам. Лёшу штормило. От вида рассыпающегося под ним от страсти любимого тела, от его жадности, от того, как Женя хватает его за руку, разрешая полностью навалиться на себя. От его стонов, разрывающих Лёшину грудь, от его изящных пальцев, слишком маленьких для пистолета и ростовской ладони, переплетающихся с его. Он его любил. Так сильно его любил, каждым кусочком своего тела. Он бы затрахал его до смерти, если бы мог, съел все его поцелуи, оставил на каждом сантиметре не по-южному бледной кожи багровые засосы, чтобы сказать всему миру: ты мой. Я убью всех, кто попытается отнять тебя у меня. Я выпущу кишки каждому, кто помешает нам любить друг друга. – Я сейчас кончу, – выдохнул Лёша в костлявую лопатку, тут же отмечая её поцелуем. Женя исчез из-под него так быстро, что он даже не понял, в чём дело. Осознание пришло, когда Дунайский быстро перевернул его на спину и оседлал. Они снова были вместе, соединены, двигались на встречу друг другу. Только теперь Женя держал его взгляд, позволяя мозолистым ладоням Ростова двигаться по его телу в беспорядочной ласке. Только теперь в безбрежных синих глазах Лёша видел свои собственные мысли. Ты мой. Каждый, кто попытается разлучить нас, пожалеет, что родился на свет. Ему хватило нескольких толчков, чтобы кончить под буквально вырывающим из него оргазм взглядом. Жене хватило пары движений руки, чтобы излиться на живот Лёши, прогибаясь в спине. Не успел Дунайский выровнять дыхание, как Лёша совсем не аккуратно стянул его с себя и заставил улечься на грудь. Женя, всегда такой сообразительный, прижался губами к его сытым поцелуем. – В душ и повторим? – игриво улыбнулся Одесса, скользя мягкими губами по его челюсти. Ростов рассмеялся. – Ты жадничаешь. Дунайский фыркнул и, слегка поморщившись, сел на постели. Хорошо, что они занимались сексом на покрывале, текло из него знатно. – У нас всего неделя, конечно, я жадный, – он поднялся с кровати и потянулся, разминая мышцы. Не услышав ответа, Женя обернулся, вскидывая бровь. – Чего? Лёша поймал себя на мысли, что его выражение лица уж больно грустное для того, кто только что поймал оргазм до звёзд перед глазами. Но если уж «жена» заметил, то не отцепится. – Может поговорим с Киевом и Москвой? – неуверенно предложил он. Женя ожидаемо нахмурился. – На свадьбе все будут добренькими. Авось погостишь у меня. – Алёша, не начинай, – закатил глаза Женя. – Или я тебя просто украду? – с большим энтузиазмом предложил Лёша, поднимаясь на колени и обнимая его за бёдра. Женя неуютно переступил ногами на гостиничном коврике. – А потом папочка тебя домой не возьмёт, потому что ты уже порченный. – Алёша, ша! Лишнее болтаешь. – Почему? – удивился Донской, когда Женя не позволил поцеловать себя. Вместо этого Дунайский уложил тонкие запястья на его плечи, сцепляя пальцы на затылке. – Не хочу думать о расставании, когда мы только встретились. – Но ведь мы всегда думаем об этом, – ответил Донской, мгновенно понимая, что а) свадьба настроила его весьма сентиментально б) это действительно правда. Им никогда не было достаточно, потому что всё время, что у них было – ворованное. Выторгованное беспрекословным подчинением, своей проданной совестью и кровью. Неправильное, когда речь идёт о любящих. Всё с ними происходящее было неправильно с самого начала. Какое право Москва и Киев имели разлучать родных друг другу людей? Почему втянули братьев в свою политическую войну? Да Ростов лучше знал Луганск и Донецк, да и всё Запорожье, чем каких-то непонятных мужиков из Сибири, которых видел раз в двадцать лет. А о Дальнем Востоке и говорить нечего, он там даже ни разу не был! Почему у него отнимают любимых, в то время как всей России на это насрать? Женя знает, о чём он думает. Старается всегда держаться подальше от этой темы, старается доказывать, что всё также любит его, но это вовсе не мешает Лёше иногда отпускать эту мысль свободно гулять в голове и разрушать его изнутри. Женя вздыхает, потирая переносицу. – Ты меня устал уже, Алёша. Пойду в душ, – он разворачивается в сторону ванной, но тут же бросает нежный взгляд из-за плеча. – И не закрою дверь. Лёша выпускает воздух из лёгких, когда он скрывается в ванной. Набрав побольше воздуха, он резко садится, разминает мышцы и спрыгивает с кровати. Женя прав. Не стоит портить грустью отведённое им время. Особенно, когда с ненасытным бывшим мужем есть занятия поприятнее. Завтрак начинается в обед. У Лёши трещит голова, как будто та белка из «Ледникового Периода», который они с Женей смотрели в двухтысячных, затолкала жёлудь ему в череп и прыгнула. Едва ли не весь вчерашний день он пил. Едва ли не всю сегодняшнюю ночь он пытался выебать своего незаконного супруга так, чтобы на полгода вперёд хватило. Обычно оба этих действия не вызывают в нём такого отходняка. Но в обед Александр Петрович решил устроить «обручальный бранч», на котором не было ничего из алкоголя, кроме «мимозы». Видимо, в качестве проклятия за то, что в первый же вечер города традиционно нажрались. Хотя, это как сказать. Москва, что удивительно, был бодр, как огурчик. Цедил свою «мимозу», то и дело убирая бокал из-под руки Санкт-Петербурга. Александр Петрович, кажется, дал зарок не пить всю эту неделю. Или этот зарок дала Казань, заплатившая всему персоналу, чтобы от императорской столицы изолировали все мини-бары. Красноярск, сидящий напротив за столом, выглядел, как всегда, великолепно-свежим, наверняка три килограмма тональника на себя наложил. А вот под глазами Иркутска и Новосибирска, сидящих рядом с ним, залегли такие глубокие тени, что Челябинску не снилось. Челябинск, кстати, тоже был здесь. Пить ему до талого, как и Ростову, было привычно, однако он смотрел на свою мимозу с таким отвращением, что Екатеринбургу пришлось удалиться ненадолго из-за стола, чтобы вернуться с банкой пива и под шумок протянуть её Татищеву под столом. Лёша, заметивший эту манипуляцию, с тоской перевёл взгляд на Женю. Тот краем уха прислушивался к высокопарному диалогу «о приданом», который вели Смоленск и Великий Новгород. Сегодня они должны были «ударить по рукам», выражая своё «родительское согласие» на брак. А потому бессмысленное расхваливание Санкт-Петербурга и колкие выпады Смоленска должны были слушать все. – Такого красавца, как Сашенька, во всей России не найти, – пробасил Святогор Рюрикович, показывая на сидящего рядом с ним Александра. Питер зарделся, как маков цвет. – Я бы поспорил, – шепнул Красноярск, положив голову на плечо Иркутска. Все знали, что Иркутск строили те же архитекторы, что и Санкт-Петербург, только вот Лёша был уверен, что Руслан совсем не это имел в виду. Дугар, бросивший на него огненный тигриный взгляд, кажется, тоже это понял. – Я бы тоже, – шепнул своему сокровищу Чёрного моря Лёша. Женя бросил на него косой взгляд из-под чёлки и вытянул из нагрудного кармана жилетки фляжку. – Домашнее, – тихо сказал Женя и кивнул на пьющего, как молоко матери, пиво Юру. – Не только Екатеринбург любит своего мужчину. Прикладываясь к фляжке и попутно слушая, как Смоленск стыдит Питер за «дружбу больно близкую» с Хельсинками, Лёша думал о том, что никого в мире так не обожает, как свою Одессу. Обручение прошло почти спокойно. Когда Псков устало растащил по местам Новгород и Смоленск, как будто не желающих отдать своих «дитяток» в руки «срамному», взял слово Минск, и после его проникновенной речи о любви «деток», Миша подарил Саше кольцо. Довольно вычурное, с большим чистым брильянтом (наверняка, Якутск постарался). Лёша тоже дарил Жене кольцо. Почти скромное, на самом деле, маленькое, с красивым сапфиром под цвет синих глаз. У Жени очень тонкие пальцы, поэтому он издолбил себе всю голову, прежде чем угадал с размером. И то, не очень угадал, на самом деле. Кольцо было значительно больше требуемого, но Женя, сказав «да», целовал его так крепко, будто оно подходило идеально. Бранч перерос в какую-то светскую тусовку, когда официанты растащили столики, позволяя разбиться на группы. Лёша с удивлением узнал среди многочисленных (вчера всех как будто было меньше) гостей Хельсинки и Париж, поздравляющих Москву и Питер с помолвкой. У Миши дёргалась щека и он обнимал Сашу слишком уж собственнически, но с улыбкой принимал поздравления от иностранных гостей. Саша был словно вырван из реальности, беспрестанно пялясь на столицу влюблёнными глазами. Лёша с Женей отошли к ЮФО, где уже попахивало разлитым винишком и шёл разговор о предстоящем мальчишнике. – А мальчишник для Москвы я устраиваю! – гордо отрапортовал он друзьям, вызывая одобрительный гул. – Что наркоманы могут понимать в веселье? – фыркнул Красноярск довольно громко, стоя в паре метров от них с Иркутском. Женя рядом с Лёшей окаменел. – Осади, рыжий, – предупреждающе прорычал Одесса, разворачиваясь и убирая руку за спину. Донскому было прекрасно известно, что скорее всего тот сейчас достанет макаров и пристрелит Енисейского на месте. Даром что тот не умрёт, конечно. Но визгу-то будет! – Не надо, – попросил он с несвойственной ему осторожностью. Хотя почему, вполне свойственной. Так всегда бывает, когда дело касается его черноморской жемчужинки. Енисейский ехидно улыбнулся, бросая хитрый взгляд из-под выразительных ресниц. – Послушай бывшего, Евгеша. Одна заява, и тебя быстренько депортируют. Женя улыбнулся в ответ. Холодно. Ростов аж до позвоночника прошибло. – А ведь слухи не врут, – на месте Красноярска, Лёша бы уже обосрался от страха от одного его голоса. – Единственный мозг у тебя расположен в районе твоей жадной жопы. Других причин угрожать тому, кто может сделать в твоей заднице ещё одну дырку, не вижу, – Иркутск дёрнулся, но Женя достал ствол, предупредительно направив его в грудь закрывшему Красноярск городу. – Не дёргайся, красавчик, – процедил Женя с улыбкой. Некоторые близ стоящие гости уже начали оборачиваться. – Твоя сука сейчас очень хочет извиниться и сделать так, шоб я его искал. Лёша уловил, как в другом конце зала Москва поворачивает голову в их сторону, и положил ладонь на ствол Жени, заставляя опустить оружие. Не будь они в такой обстановке, он, конечно, первый достал бы калаш из-под стола, но быть разлучённым с Одессой раньше положенного совсем не хотелось. Только в таких случаях у Лёши включалось в голове что-то под названием «здравый смысл». Даром что контуженный. Не говоря ни слова, он потянул Женю за локоть прочь из ресторана. За ними, естественно, никто не пошёл. В номер идти не хотелось, а возвращаться в зал – себе дороже. Авось не успокоит своего сучливого Иркутск. Тогда уж Ростов сам разнимать их не полезет. Может, под пару пуль подставится, но разнимать – точно нет. – Не обижайся, касатик мой, – проворковал он, переплетая пальцы с Женей и выводя его из отеля. В июньский день Театральная Площадь была залита солнцем. – Эту шлюху никто всерьёз не воспринимает. Кроме разве что Иркутска с Новосибом, влюблённых кретинов. – Да срать на него, Алёша, – фыркнул Женя, потянув его к фонтану. – Он предсказал погоду на вчера. Правду сказал. Лёша нахмурился, садясь возле воды. Рядом с ними топтались жирные, как куры, голуби. – Ты же знаешь, что я больше не колюсь. – Да я не об этом, – отмахнулся Женя, проводя пальцами по воде. – Ведь ты мне правда бывший, – как-то грустно продолжил он, избегая взгляда. – Это все знают. Особенно после того, как я прилюдно тебе кольцо отдал. Крыть было нечем. Всё пошло под откос ещё когда Беловежское соглашение разорвало, казалось бы, неразрушимую нить между Доном и Запорожьем. В один день 1991 года Лёша и Женя проснулись и обнаружили, что живут в разных государствах. Е58, проходящая через всю Новороссию от Одессы до Ростова-на-Дону, была забыта, как будто не связывала южные сердца две сотни лет. Обласканные всей бывшей империей «Южные морские ворота» оказались на краю чуждого ему по духу государства, а Тихий Дон жалобно тянул связанные руки к Югу, которого в результате передела границ лишился. Женя после этого начал таять на глазах. Из великолепного, сверкающего всеми имперскими традициями города он стал превращаться в захудалую и бедную провинцию на окраине государства, с которым его связывало куда меньше, чем с милым сердцу Югом. Это убивало Лёшу. Они всё ещё могли видеться, любить друг друга, но брошенное на растерзание Киеву Запорожье тратило свою бесценную валюту быстрее, чем скакал курс рубля – свою колоритность, самостоятельность и неординарность. Свою любовь к оставшемуся маленьким клочком на краю Российской Федерации Югу. А потом случилось присоединение Крыма, и Лёше второй раз в жизни разбили сердце. Донской никогда не думал, что ему может быть так больно после смерти Нахичевань. Но спустя почти сто лет после её гибели, Евгений Дунайский прилюдно вернул ему золотое кольцо и ушёл. Лёша никогда не знал, почему это называется разбитым сердцем. Ощущение было такое, будто ломаются кости. – Мы же договорились… – прохрипел он внезапно севшим голосом. – Перестань сказать, Алёша, – отрезал Дунайский, взяв его большую ладонь в свои маленькие. – Ты на меня тогда обиделся. – Ненадолго же, – проворчал Донской, сжимая тонкие пальцы. – Я сделал тебе больно, – не отступал Женя. – Не специально же. Трудно было отрицать правоту Одессы. Он сделал ему больно. Не прошло и пяти лет с их официального бракосочетания – с момента, как они танцевали под импровизационный джаз на главной площади, как Женя на спор предложил ограбить Центральный Банк в костюмах жениха и невесты, как они целовались, не смотря на дорогу и удирая от тупорылой милиции все в крови, под звук разбивающихся от пуль стёкол машины – как Женя при всех отверг его любовь. А потом звонил через неделю, и у бухавшего, как чёрт, Лёши разрывалось сердце от его слёз и извинений. Им обоим было больно. Они оба предпочитали не вскрывать ещё не зажившие раны. Но свадьба – это всегда эмоциональная встряска. Особенно когда на людях вам отведено столько времени вместе, что все видят в вас лишь тикающие часы, отсчитывающие сколько ещё осталось до конца счастья. До первого срыва и взрыва. – Я всегда делаю тебе больно, потому что не рядом, – тихо сказал Женя, гладя большими пальцами тыльную сторону его ладони. – Хочу как раньше. Чтоб ты моим был, и никто нам не мешал. Лёша поднял его лицо за подбородок. Они были в сердце Москвы, при свете дня, но он никогда не стеснялся показывать, как дорога ему его жемчужинка. И был вполне готов перестрелять всех, кто косо посмотрит на них. – Я и так твой. Он всегда был таким. Грубой силой рядом с Жениной изобретательностью. Всегда такие дополняющие друг друга, даже когда дружили. Всегда так подходящие друг другу. – А кольцо где? – требовательно спросил Дунайский, словно пытаясь доказать его неправоту. Лёша усмехнулся и достал из нагрудного кармана рубашки золотую цепочку с маленьким колечком. – Вот оно. Женя удивился. – И часто ты его с собой носишь? – Всегда, – честно и без смеха ответил Ростов. Он правда всегда его носил. Когда-то, конечно, кольцо красовалось у него на пальце, заставляя беспричинно улыбаться от одного только взгляда. Но после развода своё он выбросил в Дон в пьяном припадке гнева. А Женино, отданное, сохранил и носил у сердца. Синие глаза напротив были сейчас такими яркими, что не стыдно было пропустить несколько сказанных Одессой слов, любуясь ими. – Алёшенька, – повторил Женя, чуть сжимая его ладонь с кольцом. – Что, жемчужинка моя? – моргнул Ростов, приходя в себя. – Давай обвенчаемся. – Чего? – если бы Лёша сейчас не сидел, то обязательно упал бы. – А что? – с вызовом вскинул подбородок Женя. Синие глаза сверкали. – Питеру и Москве можно, а нам нельзя? – Москва – столица, – весомо ответил Донской, с закипающим в крови адреналином угадывая в очах благоверного дьявольский одесский блеск. – Большой клавиш маленького рояля, – отмахнулся Женя, обнимая его шею руками. – Чем мы хуже? Меньше любим что ли? – А Киев как же? – севшим голосом проговорил Лёша, чувствуя необычно холодные пальцы на шее. – Митя набожный. Против Божьей воли поперёк не пойдёт. Он буквально видел, как под светлыми волосами Одессы крутятся шестерёнки, превращая мысль в идеально выверенный план. Не зря в нём когда-то жили самые изобретательные преступники мира. Соньке Золотой Ручке не снились гениальные стратегии Евгения Дунайского. – А как же? – попытался в последний раз Лёша, внутренне содрогаясь от страха и желания. – В России даже браки однополые не регистрируют. Что уж о батюшке говорить. Женя вскочил на ноги и принялся разгонять голубей, меряя шагами плиты Театральной Площади. – Москву с Питером кто венчать будет? – Патриарх, конечно. Даром столица что ли? Женя остановился и улыбнулся ему. Ах, как он был красив. – Как думаешь, патриарх под дулом пистолета читать молитвы умеет? Лёша вскочил на ноги, не имея сил сидеть на месте. В один прыжок он добрался до бывшего мужа и схватил его в руки, сжимая в медвежьем объятии. – Ну ты шебутной. Женя радостно улыбнулся и солнце словно осветило Москву ярче. Его тонкие руки нашли плечи Ростова и обвились вокруг них. – Говори, Алёша, будешь со мной венчаться перед Богом? Других знать будет не положено. Да и развестись больше не сможем. Лёша без лишних слов прижался к его тонким губам поцелуем. На этот раз их никто не остановит. – Чтоб я с тобой развёлся? – выдохнул он в его тёплый рот. – Ищи дурака! – Тогда кругом-бегом свадебное платье покупать? Вспомнив, сколько приятных вещей можно сделать со свадебным платьем, Лёша едва сдержал стон. – Что угодно для моей жемчужинки.