Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Юра такие тусовки на дух не переносил, поэтому был запредельно рад, когда Аня предложила слинять с бранча и вытащить малых погулять по Арбату. Под шумок взяли с собой и Норильск, пока его папаша какую-то драму со вторым папашей разводил. Юра мимолётно порадовался, что не педик, а значит ни один мужик не взъебёт ему голову после того, как надоест иметь его задницу. Конечно, Дугар попутно глядел на свой ненаглядный Красноярск с плохо скрытым обожанием, но Юра был уверен, что между ними сейчас происходит знатная головоёбка. Снежка немножко ныла, что не взяли с собой Костю, но быстро заткнулась от восторга, увидев уличную ярмарку. Серёга, что-то прокричав о том, что такую красоту надо зафиксировать, утянул Никиту к портретисту и усадил смирно под кисть художника. Норильск отчаянно краснел, со страданием глядя на воодушевлённого Магнитку, комментирующего каждое движение художника. Юра купил Ане сладкую вату и сел рядом с ней на лавочку, пока Снежка убежала тратить отцовский бюджет. – А ты на свадьбу с кем идёшь? – непринуждённо спросила Аня, позволяя ему зацепить кусок ваты со своей палочки. – Как с кем? – удивился Юра, пережёвывая сахар. – С детьми, конечно, куда мне этих спиногрызов деть? – Да нет, я в смысле… – она неопределённо тряхнула рыжими волосами. – Кто твой +1? Юра перевёл взгляд на хохочущего Серёгу и скрывшуюся среди выставки какого-то мёда Снежку. Вопросы Перми ставили его в тупик, потому что, как правило, его детки нравились всем. Не могли не нравиться, ведь лучше них не было на свете никого! Зачем же она спрашивает? – Да ты чё, Ань, у меня +2, я ж не могу кого-то… – Юра, ну что ты за долбаёб? – простонала Аня, запихивая вату в рот. – Кто твоя пара, спрашиваю? – А… – озарило Юру. – Никто. Аня заметно напряглась. Взгляд искоса стал тяжёлым. – То есть пойдёшь не с Костей? – осторожно произнесла она. – С чего бы мне с Костей идти? – не понял Юра, а затем второе озарение снизошло на него похлеще метеорита. Он нахмурился, стараясь не слишком явно показывать злость. – Ань, ты опять? – А что здесь думать? – всплеснула руками Пермь, отправляя палочку в мусорку. – Вместе приехали, всё время милуетесь, да и у вас ребёнок общий… – Катя – моя дочка! – вспыхнул Юра. За семьдесят лет он уже наслушался о предполагаемом отцовстве Екатеринбурга столько, что кидался на всех, включая Костю, даже за намёк. Снежка была его – от ядерных установок до плохой экологии. Аня невпечатлённо закатила глаза. – Ты даже назвал её в честь Кости, Юра. Время идёт, а ты по-прежнему к нему свои голубые крылья подгоняешь… – Ты что, пидорасом меня назвала? – прищурился Юра. Этот разговор за последние триста лет у них переливался из пустого в порожнее по всем кругам Ада. – Ну почему пидорасом? – удивилась Аня. – Просто ты влюблён в него, это ж очевидно. Юра фыркнул, чувствуя, как желудок неприятно сжимается. Достал пачку сигарет из кармана и, вытащив одну, подкурил, не особо беспокоясь о том, можно ли здесь вообще. – Большей херни в жизни не слышал. – Ладно. То есть ты не против, если я его приглашу? Юра был против. – А может… со мной пойдёшь? – Скажешь тоже, Юр. Юра, на самом деле, понимал, почему Аня влюбилась именно в Костю. Даже не в сравнении между ними двумя: объективно сказать, Юра бы между собой и Костей тоже выбрал последнего. Не по-гейски, конечно, просто очевидное не замечать даже ему было тяжело. Ведь даже рядом с Курганом, Уфой, Москвой, Питером, да и всей Сибирью в частности, Екатеринбург смотрелся куда более выигрышно. Юра думал об этом всю ночь со вторника на среду, в тысячный раз перемалывая внутри себя, почему Аня выбрала именно Костю. Костя был очень красивым. Не такой лощённый, как Москва, не высокомерный, как Питер, не вызывающий, как Красноярск. Нет, у Кости была спокойная мужская красота, ухоженная, но как будто даже скромная. В этом он был чем-то похож на Иркутск, но Дугар всегда выглядел несколько опасным, в то время как Костя за всю жизнь Юры мухи без повода не обидел. Он вообще был крайне добрым. Юра откровенно ржал, когда кто-нибудь, не знакомый с Костей близко, рассказывал ему о том, какой Екатеринбург суровый и пугающий. Перед глазами сразу вставали образы, как Костя моет маленькую Снежинку в детской ванночке, пуская вместе с ней жёлтых уточек по воде, как он терпеливо выбрасывает все сигареты из квартиры Челябинска и готовит ужин, как дарит Анечке её первое бальное платье. Сколько Юра его знал, Костя всегда был исключительно сахарным крендельком, даже когда был Свердловском и курил куда больше самого Челябинска, а под кроватью держал куда больше оружия, чем Одесса. Юра его всегда стебал за мягкость характера, но был готов перегрызть горло зубами любому, кто назовёт Костю тряпкой. Вот такой вот парадокс. Потому что Костя был сильным. Не как Курган, воспитывающий ФСБшников, или Ижевск, вооружённый до зубов. Это была… какая-то внутренняя сила что ли? Юра не знал, как эту хуету объяснить, но ему рядом с Костей всегда было спокойно. Обычно Челябинску были свойственны лёгкие приливы панического беспокойства за близких, когда он спать не мог, думая о том как помочь, как спасти. За Костю он никогда не волновался, потому что Костя был несокрушим. Ничто в мире не могло сломать его. Он был скалой, стоящей на смерть, но всегда нежно оберегавшей Юру. Здесь Юра понимал Аню ещё сильнее. Костя был так заботлив, так ласков с близкими, опекал настолько ненавязчиво (Юра даже не сразу понимал, когда он это делал), что не влюбиться в него действительно было сложно. Промучив себя этими мыслями всю ночь, завтрак он встретил крайне невыспавшимся. Он бы даже не встал, если бы Снежка не начала прыгать по его кровати, требуя проснуться. Она свой подзатыльник, конечно, отхватила, но Юре всё-таки пришлось спуститься с детьми в ресторан. Сегодня на завтраке было куда больше городов, чем вчера (ведь многие после знатной попойки отсыпались: Юра бы тоже спал, но долбанные дети вытащили его на свет Божий). Костя уже был в ресторане, сидя за столом со своим подносом и какой-то ужасно здоровой едой. Как обычно, забыл кофе и цедил какой-то свежевыжатый сок (судя по цвету, апельсиновый). Наверняка после завтрака будет тщетно стряхивать с себя сон и попрётся в спортзал, загоняясь до седьмого пота. Юра погнал малых к столу Екатеринбурга, а сам двинулся к шведской линии, чтобы набрать всего да побольше. Сам он ел немного, но два растущих организма, уже присевших дяде Косте на уши, требовали жрачки регулярно. – Кать! – крикнул он у кофемашины, разворачиваясь к их столику. – А? – Катя и Костя одновременно подняли головы в его сторону. – Да не ты, Снежка, – отмахнулся от дочери Челябинск. – Кость, тебе кофе взять? Тот кивнул, возвращаясь к внимательному выслушиванию состава ядерной боеголовки. В этот момент Одесса, наливающий рядом с Юрой чай, удивлённо повернул к нему голову. – Почему твою дочь зовут также, как Екатеринбург? – выпучив единственный виднеющийся из-под чёлки глаз, поинтересовался украинец. – Его зовут Костя, – передёрнул плечами Юра. «Катей» Костю называли только близкие, и ему совсем не улыбалось, чтобы это имя прижилось среди тех, кто с ним в одном поле не срал, как говорится. – И эти её волосы… – задумчиво протянул Дунайский, хмуря светлые брови. – А она точно твоя дочь? – Конечно, моя, – прорычал Юра, вытаскивая из кофеварки эспрессо и вбухивая туда три ложки сахара, как любил, но упорно не делал Костя. – Что за припизднутые вопросы? Одесса спокойно пожал плечами, назойливо стуча ложечкой по кружке. – Мы бы с Лёшей тоже своих детей хотели. Интересно вот, как у вас получилось. Они… что? У них с Костей… дети? Что? Они типа… Что? – Мы не… я не… – начал заикаться Юра, но Одесса, заметив спустившегося к завтраку Донского, тут же потерял к нему интерес. – Алёша! – помахал он рукой, привлекая внимание заспанного Ростова. – Вот ты где, казачок. И усандалил к нему, оставив Юру в полном раздрае. Что ж это получается? Люди думают, что они с Костей… кто? Родители, супруги? Что блять? Это только в хохлятских головах такая дичь творится или все так думают? Вспомнив вчерашние слова Анечки, Юра стал сильно сомневаться в том, что каждый в ресторане сейчас не смотрит на него так, будто он садится за стол к своему парню. Юра подвинул поднос детям, вручил Косте кофе и утащил с его тарелки блин. А потом подвис. Вот как они выглядят со стороны? Счастливые женатики с детишками, разве что без секса (хотя Юра сильно сомневался, что в браке можно трахаться)? Стоп. А откуда другим людям знать, что они не трахаются? Так они что, счастливые родители двух создающих ракеты ангелочков, которые при этом трахаются? Что блять? – Юр, ты в порядке? – участливо поинтересовался Костя, когда заметил, что Татищев не донёс блин до рта. Юра сфокусировался на лице напротив. Такое доброе выражение, такие глаза нежные. Он всегда так смотрит, или Юру уже какой-то московской голубизной накрыло? Какой пиздец. Юра прочистил горло и зажевал тупорылые мысли блином. Костя отодвинул от него кружку с кофе, подвинул к нему второй стакан сока и тарелку с овсянкой, бровями указывая: «Жри или сдохнешь». Юра вяло запустил ложку в овсянку, пытаясь прийти в себя. – Тебя Аня уже пригласила? – спросил он почти не агрессивно, ковыряясь в каше. Снежка и Серёга уже трескали свои бутерброды с колбасой. – Куда? – Как «куда»? – Юра пытался сдержать недовольство. – На свадьбу. Костя промолчал, пережёвывая свой сельдерей. Кажется, ответ на Юрин вопрос был очевиден. И очевидно, Костя согласился. Кто бы не согласился? Анечка же такая… такая… Юра даже не мог точно сказать какая. Ну вот просто идеальная же. Страстная гром-женщина, в меру романтичная, в меру с гаечным ключом. А какая красивая! Чего б Косте – самому такому красивому и идеальному – не согласиться? – А ты против? – осторожно спросил он, дожевав. Юра старательно изобразил смех, привлекая своей охуенно хуёвой актерской игрой детей. – Нет, конечно. Танцуйте, пляшите. Только не трахайтесь прямо посреди церемонии. Костя смерил его странным, убийственно-спокойным взглядом и пожал плечами. – Я не пойду с Аней. – Почему? – по-настоящему охуел Юра. Костя снова пожал плечами и глотнул из своей маленькой кружки. Щёки его как-то предательски порозовели, наверное, от горячего кофе. – Хочу с тобой пойти. – Правда что ли? – тут же воспрял Юра, едва ли в ладоши не захлопав. – Класс! Костян, ты настоящий друг! И ладно, что взгляд Екатеринбурга после этих слов стал каким-то измученным. Юра понимал, что отказываться от свидания с Анечкой тяжело. Он сам бы не смог. Но Костя всегда таким был – жертвующим, готовым ради друзей на всё, даже если самому от этого будет плохо. Юра Анечку очень понимал. Не влюбиться в Костю крайне сложно. Разумеется, Юра отправился на Питерский мальчишник. Его организовывал Костя, а они всегда развлекались по высшему разряду. Конечно, у Москвы была Пермь, и поймать несколько Анечкиных пьяных объятий дорогого стоило, но, Христа ради, Юра не одержимый и тоже хочет веселиться. Он оставил Снежку за старшую, потому что Магнитке, после того, как он устроил вечеринку и попиздился со сворой Московских, доверия нет. Кажется, малышня планировала позвать ещё Норильск, Мурманск и Нарьян-Мар. Юра надеялся, что у Снежки хватит ума пригласить Мурино, пока Химки совсем не развратил скромного сыночка Питера. Старший сын Московского Юре никогда не нравился (и он очень надеялся, что те три ящика пива, которые он нашёл в детской спальне, не рассчитывались на златовласых козлов). Мальчишник Александра Петровича праздновал, казалось бы, весь север. Катя щедрой рукой снял VIP-комнату в «IRON CLUB», где собрались все, кто имел хоть какое-то отношение к Санкт-Петербургу. Юра среди гостей даже Калининград узнал. Он узнал бы его раньше, если бы тот мог отлипнуть от Петропавловска-Камчатского хоть на минуту. Сначала бухали. Расселись по всей барной стойке под неоновым светом и глушили вискарь-водочку-джин, пока Александр Петрович, осторожной рукой Кости пьющий только сок, не дорвался до алкоголя. Затем всё пошло по пизде. Глушили текилу. Юра осознал это только когда они впятером слизывали дорожки соли с живота лежащего на барной стойке Красноярска. Пока он медленно охуевал с того, что гибкая талия перед плывущим взглядом была вовсе не какой-нибудь миленькой девочки, а Руслана, тот запрыгнул на Дугара и утащил его в толпу танцевать. К моменту, как пол под Юрой перестал качаться, Красноярск уже пытался трахнуть Иркутск прямо на танцполе. На всё это действо грустно смотрел Новосибирск, сидящий рядом с Юрой, Омском и Томском, игравшим в шахматную водку прямо за стойкой. Костя свалил, тщетно пытаясь выловить Александра Петровича в толпе. У Питера, кажется, были знакомые дилеры по всей стране. Юре, заметно захмелевшему, стало даже жаль парня, жадно пожирающего целующихся Красноярск и Иркутск глазами. – Не жалей, – прокричал он, наклонившись к плечу Коли. – Он того не стоит. Тот нахмурился, оборачиваясь, но как будто не злобно, а скорее тоскливо. – Много вы знаете, Юрий Иванович, – он перевёл взгляд обратно на танцпол, но кричать не перестал. – Он очень хороший. Юра хмыкнул, но за битами музыки его вряд ли услышали. Хороший. Не те слова, что можно применять к эгоистичному и самовлюблённому Красноярску. Да, красивый, да, бесконечно свободный от чужого мнения (а потому творящий что захочет). Но Юре было за что его ненавидеть. Хуже отца и любовника, чем Руслан, Россия ещё не придумала. Он совершенно не умел ценить, что имеет. И Юра бесился, глядя на то, как тот получает, чего не заслуживает. Безоговорочно любящего сына и души в нём не чающего любовника. – Если хочешь его трахнуть, он не откажет, – искренне добродушно посоветовал парню Юра. Новосибирск выглядел почти оскорблённым. Такая святая невинность, что даже жалко. Красноярск и раньше разбивал сердца, а здесь прям решил отыграться по полной. – Я не хочу его трахнуть, – прокричал под биты Коля. – Я хочу, чтобы он меня любил. Юра вздохнул и хлопнул его по плечу. Здесь он помочь не мог. Если бы знал как, не сох бы по Ане уже три века. – Тогда, малыш, у тебя проблемы. Из толпы к ним вынырнул Приморский Вова. В мигающем свете стробоскопа его чистые голубые глаза сверкали, как будто он стырил у Александра Петровича несколько «аскорбинок». – Коленька, – прокричал он, хватая Новосибирск за руку, – пошли потанцуем? Сибиряков улыбнулся и позволил утянуть себя в гущу толпы, где люди яростно врывались под закосившего под Дэвида Гетту диджея. Юра вздохнул, отпивая из своего стакана (вискарь: как же у него после таких качелей градуса будет болеть башка, мама Мия), но тут же заметил Костю, пробирающегося через толпу, и приободрился. – Костян! – проорал он, надеясь, что друг заметит его. А поскольку Екатеринбург был идеальным во всех отношениях, он, естественно, заметил Юру и присандалил к нему с небольшой улыбкой на лице. Татищев тут же организовал ему лонг-айленд. – Ты уже в говно? – поинтересовался Костя, в один глоток ополовинивая предложенный стакан. – Когда программа начнётся? – заныл Юра, глядя как тот вытаскивает сигарету из его пачки и подкуривает. – Мне скучно. – Так пойди потанцуй, – неопределённо указал сигаретой на толпу Костя, опираясь спиной на барную стойку рядом с Юрой. Татищев насупился, перехватил его руку с сигаретой и затянулся. – Я не умею танцевать, ты же знаешь. – Ты умеешь танцевать, Юра, – улыбнулся Костя, заставляя Татищева покраснеть. Или в зале было слишком жарко? Пару столетий назад Костя действительно уговорил его потанцевать на одном из балов в Петербурге. Юра тогда думал сгорит со стыда, даром что Москва и Питером тоже танцевали вместе, но вальс оказался неожиданно приятным. Особенно потому, что Костя делал это великолепно и не заставлял Юру позориться перед всем честным народом своей неловкостью. – Это потому, что ты вёл, – тут же заартачился Юра, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки и шею. Костя улыбнулся, допивая свой коктейль вторым глотком. – Тогда пошли потанцуем? Не успел Юра ответить, как друг схватил его за руку и затащил в толпу. Юра танцевать сам не умел. Вот правда. Он казался себе слишком угловатым, слишком острым, чтобы движения были такими же слитными и плавными, как у Кости. На него никто не обращал внимания, но чувствовал себя Татищев всё равно неловко. Видя состояние друга, Костя привлёк его к себе за руку, уложил ладони на бёдра Юры и твёрдо принялся задавать его телу ритм, пытаясь подстроить под танец толпы. Юра с удивлением заметил, что двигается уже не так неловко. И как только заметил, обнаружил свои руки на плечах Кости. – Чувак, – хохотнул он, пытаясь отстраниться, – это по-гейски! Костя ухмыльнулся и притянул его обратно. – Иди на хуй, Юр. – На твой? – загоготал Юра, сцепляя пальцы за его затылком. – Мечтай! Они танцевали, пока не кончилось дыхание, а в боку не закололо (у Юры, если точнее; Костя наверняка мог бы так до утра). Когда вернулись к барной, заметили Дугара, почти уложившего Руслана на стойку. – Останови их! – прошипел Юра Косте, совсем не имея желания лицезреть гей-порно в формате HD. Тот незамедлительно кивнул, выцепил почти коматозного Александра Петровича с барной стойки (вместе с ним пришлось слезть Гатчине) и пригласил всех в VIP-зал, где начнётся программа мальчишника. Поднимаясь на второй этаж, подальше от битов музыки, Юра прикинул почему они просто не замутили мальчишник в бане, но потом понял, что тогда на Красноярске осталось бы слишком мало одежды, сдерживающей его от секса, и оценил жест Кости по достоинству. VIP-комната оказалась небольшим залом с диванами, парочкой столов и… сценой с шестом. Где уже сидела великолепная девчонка в одежде, которую им приходилось носить в XIX веке. – Александр Петрович, – лучезарно улыбнулась блондинка, скользнув к вошедшему в комнату жениху. – Поздравляю вас с мальчишником! Под аплодисменты и улюлюканье она увлекла Сашу к стулу (лучше сказать, трону), стоящему на сцене. Под томную музыку, внезапно зазвучавшую изо всех щелей, гости расселись по диванам. Юра оказался зажат между Софьей и Петергофом. Костя, как истинный шафер, под эротичные движения девушки швырял в Сашу деньги. И если стриптиз (Иисусе Христе, какие кренделя выделывала эта комсомолка) Юре понравился, то когда на сцену вышел какой-то облитый маслом парнишка, он откровенно захотел отключиться. Нет, не то чтобы ему было противно накачанное мужское тело, извивающееся на коленях Санкт-Петербурга, но он даже подумать не мог, что ноги мужчины могут так разъезжаться. Стриптиз перерос в бесоёбщину, когда под дружный хохот и крики с колен Дугара соскользнул Красноярск и под томные биты принялся стягивать одежду. Иркутск выглядел так, будто если бы не Улан-Удэ, уже сорвался бы с дивана и нагнул благоверного, облапившего Санкт-Петербург, прямо на сцене. Новосибирск на соседнем с Юрой диване ёрзал, отчаянно краснел, но взгляда не мог оторвать. Юра понимал, на самом деле. Руслан был слишком красив для мужчины. Как ни странно, он был нисколько не похож на женщину, чтобы получить такую оценку. Такой подтянутый, с округлой задницей, изящным разлётом ключиц, он двигался, как змея, обволакивая своими чарами каждого присутствующего в комнате. Поэтому Юра почти не удивился, когда Питер шлёпнул его по заднице и схватил микрофон. – А теперь поблагодарим шафера за такой мальчишник! – прокричал Саша. С хохотом они утянули на стул Костю и принялись обласкивать его под бешенный ржач со стороны гостей. У Юры сжался желудок, когда Саша сел на колени ухмыляющегося Екатеринбурга и звонко чмокнул в губы, но, Боже, это было по-дружески, нет времени быть гомофобом в Сибирской тусовке. После стриптиза и ещё нескольких шотов текилы в голове ощутимо плыло. Поэтому, к своему стыду, Юра даже не понял, как его утянули играть в детскую бутылочку. Он сидел в полукруге из сибиряков и близких друзей Романова и не мог понять, как согласился на бутылочку при наличии всего двух женщин. Первыми целовались жених с Екатеринбургом. И зрелище это было, откровенно скажем, странное. Юра не мог понять, что в этом неправильного, но отложил мысли на долгий ящик, приходя ко мнению, что два мужика – это фу. Костя, крутанувший бутылочку, получил поцелуй от Красноярска. Если это вообще можно назвать поцелуем. Потому что Руслан опрокинул Костю на пол, заползая на него, а тот словно и не был против, облепив своими огромными ручищами изящную поясницу Енисейского. Разнимать их пришлось втроём – Саше, Юре и Дугару. Коля, кажется, тоже дёргался, но сделать что-нибудь не решился. Руслан упал в руки Иркутска, тут же закрыв рот под его поцелуем, Романов хохотал так, что чуть не грохнулся со стула (хотя был единственным, кто в кругу сидел, остальные расположились на полу), а Костю Юра уволок под бок, чтобы расшалившийся Екатеринбург под шумок не заработал гепатит. Следующим крутил Руслан и горлышко указало на смутившуюся Софью. Та даже икнуть не успела, как Енисейский засосал её по самые гланды. Юра вздохнул. Вот, ещё одну потеряли. Софья крутанула бутылку, и судьба слегка улыбнулась Юре. Всё-таки не придётся ему сосаться с мужиком. Поцелуй с Гатчиной был… как поцелуй с женщиной в принципе? Мягкие губы, сладкие прикосновения. От неё приятно пахло и Юра даже позволил себе подмигнуть сестре Питера, когда они разорвали поцелуй. Настроение было отличное. До момента, как бутылочку пришлось крутить ему и горлышко указало на Иркутск. – Я так не играю! – заорал Юра под массовый гогот. Руслан, лежащий на груди ухмыляющегося Дугара, стрельнул в него глазами. – О, гомофоб нарисовался! Дружный хохот дополнился слабыми попытками Новосибирска объяснить, что все города являются пансексуалами. – Я не буду его целовать! – всё также свирепо заявил Татищев, дёргаясь встать, но тут же приземляясь обратно под сильной рукой Кости. – Мой дядя самых честных правил, Юрий Иванович, – пожурил его жених, облизнув тонкие губы. – А карточный долг – дороже денег, – весомо заметил Костя, подталкивая его к бутылочке, над которой уже склонился Дугар. – Ой, иди на хуй, Кать, это даже не карты, – буркнул Юра, проводя ладонью по лицу. – Ладно, ходы на мой сторона. Он наклонился к Иркутску и… позволил поцеловать себя. Поцеловал его? Как это называется, когда целуются два мужика? Поцелуй с Дугаром не был похож на поцелуй с девушкой. Он был грубее, тяжелее, напористее, и, будем честными, с куда более выраженной страстью, чем женщины в принципе могли. Юра даже не понял, как пропустил его жаркий язык в свой рот. А когда понял, не знал, как сопротивляться и сражаться. Да и зачем, если Иркутск всё делал как надо? Дугар отстранился и Юре пришлось открыть зажмуренные глаза, сталкиваясь с острым взглядом тигриных глаз. – Скажи он хорош, Татищев? – под хохот прокричал Руслан, притягивая Иркутск обратно в свои руки. – Завали хлебало, – выплюнул Юра, падая рядом с притихшим Костей. Руслан не обратил на него внимания и улыбнулся, укладывая голову на грудь Дугара. – Ты хорош, – сообщил Красноярск, под улюлюканье всей комнаты заглядывая в глаза Иркутска снизу вверх. Тот в ответ наклонился и под дружное «ооо» засосал его так смачно, что опрокинул на пол. Послышался свист, когда Дугар перекинул ногу через бёдра Руслана, седлая его, и музыку снова выкрутили погромче. Александр Петрович заявил, что с них на сегодня хватит бутылочки и едва не ебнулся, поднимаясь со стула. Глядя как тотчас подскочивший Костя пытается удержать Питер на ногах, Юра понял, что ему просто необходимо сегодня наебениться. Юра, честно признаться, не знал, то ли они коллективно вызвали такси, то ли Костя, самый заботливый и лучший человек на свете, привёз его в отель и на своём горбу отволок в номер, забыв об обязанностях шафера. Заплывший взгляд распознал только чужой номер (и правильно, нечего малым брать заразительный пример). – Ты мой саааамый лучший друг! – тянул Юра, почти лёжа на Косте, пока тот тащил его к застеленной постели. – Да я понял, Юр, – терпеливо ответил Екатеринбург, одним движением руки стягивая покрывало с кровати и отбрасывая на пол. – Не, ну правда, – Юра обнял его за шею, мешая снять с себя футболку. – Ты такооой классный, – Костя со вздохом стянул с него кроссовки и толкнул на кровать, заставляя сесть. – Будь ты девочкой, я б с тобой замутил. Костя немного напрягся и в гробовой тишине стянул с Юры футболку через голову. – Так дело только в том, что у меня есть член? – ломким голосом поинтересовался он, принимаясь расстегивать на Юре штаны. Юра его, на самом деле, не стеснялся. Это была далеко не первая попойка, после которой Косте пришлось укладывать его спать. Благо что блевать не начал после такси. – Ну а как же? – он икнул, двигая ногами и позволяя стянуть с него чёрные джинсы. – Член — это большая проблема. Костя хмыкнул и толкнул его на кровать, заставляя лечь. – Почему? – поинтересовался он, снимая брюки. – Ну как же? – удивился Юра, подгребая под голову подушку. – Два члена вместе? А трахаться-то как? Костя с громким фырканьем плюхнулся на кровать и подгрёб Юру под бок, укладывая его голову на свою широкую грудь. Юру качали вертолёты, а потому закрывать глаза он и не подумал. – Ты удивишься, – ровно ответил Костя. Юра положил ладони под голову, поудобнее устраиваясь на груди Кости. От его пропахшего клубом, куревом и алкоголем тела распространялось приятное тепло, но в комнате, надутой кондиционером, всё равно было слегка холодно. Словно почувствовав дрожь, Костя положил руку ему на плечо и потёр его, разгоняя кровь. – Всё равно, с мужиком трахаться – это не то, – выдал Юра после долгого раздумья. – А тебе откуда знать? – ещё раз фыркнул Костя. Юра поднял голову, едва ли не губами утыкаясь в его подбородок. – А тебе? Карие глаза Кости блестели в полутьме, отбрасываемой не выключенным над дверью светильником. – Я знаю. У Юры в голове стало неожиданно пусто. Первым порывом было грохнуться с кровати и поскорее отползти. Но мысли о том, что Костя – его самый лучший на свете друг, самый заботливый и любимый человек, быстро догнали, заставляя остаться в руках. Хотя язык нёсся впереди его головы. – Ты… что? – прохрипел Юра внезапно севшим от шока голосом. – Ты… трахался с мужиками? Это же… ну… фу, блядство. Он не хотел обижать Костю. Но Костя не обиделся, потому что был лучшим человеком в мире. Спокойно пожав плечами, он ответил: – Не согласен. Лучше мужика минет ни одной женщине не сделать. – Это поч… – Юра заикнулся, – …почему? Костя как-то непривычно усмехнулся и снова потёр плечо Юры, согревая. – Потому что мужик знает, что при этом чувствуешь. А не как женщины – на ощупь. Юра внутренне с ним согласился. Логично, что мужчины в минете были куда лучше женщин хотя бы потому, что у них был член и они точно знали, как будет приятнее. Но природная ослиность не дала промолчать. – Ну, сосать – это ещё не секс. А в жопу это же… – он поморщился, вспоминая пьяные разглагольствования Кургана, – …больно. – Откуда тебе знать? – удивился Костя, вздёрнув свои красивые брови. – Это может быть очень приятно. Юра скорчил гримасу. Типичный мужлан. – Ну, тому кто ебёт да, а кто принимает… – Если мужчина опытный, это не больно, а очень приятно, – перебил его Костя, натягивая на вечно мёрзнущие ноги Юры одеяло. Юра скривился. – Не, ну фу. Как разобраться, кто среди гомиков за женщину? Тело под ним словно окаменело. И это была не приятная твёрдость мышц Кости. Он был напряжён, злился. Юре это не нравилось. – Да никто там не за женщину, – отрезал Екатеринбург. – Всё согласно полу. Юра не мог понять. Он много лет видел перед собой сплошь и рядом гетеросексуальные пары. Всегда была женщина – милая и нежная – и мужчина – сильный и заботливый. Откуда бы взяться другим вариантам? И пусть среди городов всем было плевать, кто какого пола. Юре никогда не было. – Да ну не, Кость, так не бывает. – Хорошо, – Костя подтянул его ближе, накрывая ладонь Юры на своей груди. – Давай так. Мы ведь Снежку с Серёжей оба воспитываем, так? Опять двадцать пять. Не заебались ли все тыкать его носом, что Снежка ему меньше дочь, чем Екатеринбургу? Юра взглянул на Костю. Он бы никогда с ним так не поступил. Он знал, как Юра любит Катю, как заботится о ней, как растит и лелеет. Он ведь делал всегда также, не разделяя, кто ей ближе. – Так, – согласился Юра тихо, утыкаясь носом в ткань футболки Кости. – Кто из нас за маму? – Да никто, – ощерился Юра, сжимая край футболки у живота Кости. – Я батя, а ты папа. Тот выразительно промолчал. Юра, сквозь мутную пелену алкоголя, закатил глаза. – Это совсем другое, – цокнул он языком. – С девочками нужно быть нежным и ласковым. А с мужиком… – Ты всегда будешь нежным и ласковым с любимым человеком, несмотря на пол, просто потому что ты этого человека любишь, – резко перебил его Костя, заставляя замолкнуть. В этом весь он. Всегда говорит правильные вещи, с которыми Юре сложно смириться. Юра поскрёб оголившийся пресс короткими ногтями. – Я слишком в говно, чтобы думать о таком. Небось завтра проснёмся и скажешь ещё, что я педик, – на последних словах он попытался рассмеяться. Получилось дерьмово. – В этой комнате только один из нас спал с мужиками, – хмыкнул Костя, целуя его в макушку. Юра оторвал голову от его груди и взглянул прямо в жёлтовато-карие глаза. Такие тёплые. Совсем не как у педика. Обычный мужик, каких в мире тысячи. Нет. Костя такой один. – Не могу до сих пор поверить, – глупо хлопнул ресницами Челябинск. – Тебе что… – он запнулся, чувствуя, как горячеют щёки, – …правда нравится? Костя усмехнулся. Очень красиво, как он всегда умел со своим обычно неподвижным лицом. – Мне со всеми нравится. – А ну… – Юра улёгся обратно, забрасывая ногу поперёк его бёдер, – ...чужой член? Не противно? – У меня такой же, что тут противного? – в голосе Кости явственно чувствовалось удивление. – А… ну не знаю… волосы? – Волосы? – недоумённо переспросил Костя. – Ну да, – Юра качнул головой, потёршись лицом о футболку Кости. – Щетина там, лобок, не знаю, ноги. Грудь Екатеринбурга задрожала от хохота. – Тебя вот волнует, есть ли у женщин волосы на ногах? Юра фыркнул, вспоминая, сколько Аня спускает на всякие шугаринги, не имеющие особо никакого смысла. – Да похуй ваще. Костя переместил ладонь с его плеча в волосы и потрепал по макушке. – Тогда какая разница есть ли они у мужика? Некоторым вообще лысые нравятся. – Эт верно, – вздохнул Юра и решился спросить ещё, чем чёрт не шутит. – А… ну знаешь… ты чужой член сосал? – Костя молча кивнул, Юра почувствовал это движение. – И как тебе? Костя на мгновение замолк, и Юра решил, что перегнул палку. Ну не спрашивают друганов о таком! Расскажи ему Курган, точно бы обосрался от смеха. Но Костя не такой. Над ним смеяться никогда не хотелось. С ним – да, но не иначе. – Сначала слегка странно, – отстранённо поведал Уралов. – А потом, не знаю, член и член. Даже приятно иногда, если не кончать в рот. Мы с Казанью об этом говорили, и она сказала, что в этом плане пол совершенно не важен. Либо тебе нравится, либо нет. Женщинам многим тоже не нравится. Юра внутренне с ним согласился, но виду не подал. Он вот тоже куни не любил. Ну не знал, как его делать, хоть убей. Да и страшно почему-то было. Уж больно внутрь и непривычно… – А… тебя кто-нибудь…? – он задохнулся, не в состоянии спросить дальше. – Или только ты? – Всякое бывало, Юра. – Ну расскажи, – пьяно заканючил Юра, слегка ударяя его по груди. – Никогда не видел настоящего педика. Костя тут же вздёрнул его лицо к себе за подбородок, заставляя встретиться с плавленым золотом в его глазах. – Я, по-твоему, педик? Отчего-то Юре стало очень стыдно. – Нет, ты же… – он хотел было отвернуться, но пальцы Уралова крепко держали его за подбородок. – …ты же Костя. Ты не педик. Ты мой лучший друг. Юра буквально видел, как дёрнулся кадык Екатеринбурга. Это движение отчего-то отозвалось вибрацией в его костях. – И если я тебе скажу, что кончил, не прикасаясь к себе, потому что меня долбили в задницу, ты тоже будешь моим другом? – охрипшим голосом спросил Костя, как кобра держа его взгляд. Юра почувствовал, как в горле стало сухо, как будто о стенки потёрли наждачкой. О таком он даже подумать не мог. – Ахуеть… – прошептал он в ответ. – А так можно вообще? – Ты удивишься, – хмыкнул Костя, отпуская его лицо. Юра, всё ещё заворожённый, обратно лёг щекой на его грудь. В голову лезли всякие неприличные картинки. – Ахуеть, – повторил он и кашлянул. – Ну, я бы не решился. – Почему? – Ну я ж не педик, – фыркнул Юра. – А я, значит, да? – даже не глядя на лицо Кости, Юра почувствовал его усмешку. – Нет. Просто ты… ты Екатеринбург, – он вздохнул, зарываясь лицом в мягкую ткань футболки. – Тебе похую мороз. А меня засмеют. – А тебе не похуй? – раздалось над его головой. Вопрос, на самом деле, был лишним. Юре никогда не было похуй, что подумают другие. Потому что… ну, со стороны же виднее, верно? – У меня ж дети, – протянул он, надеясь, что его ответ будет исчерпывающим. Костя снова замолчал и Юра начал подсыпать, прежде чем Уралов взял его за плечи и заставил смотреть на него. – А если бы я тебе сказал, что Магнитка целовался с Норильском, ты бы как отреагировал? Ну, охуел, для начала. – Они сосались? – переспросил Юра, смаргивая сон. – Ну охуеть теперь. Красноярск в качестве тестя – вот ещё жесть. Костя хлопнул ресницами, словно не совсем его понимая. – То есть… ты не против? – Почему мне быть против? – удивился Юра. Он, может, и не понимал, как можно трахаться с мужиками, когда есть такие милые и нежные женщины кругом, но никого же не осуждал, правильно? – Кто как хочет, так и дрочит. Да и Никитку неплохо бы к нам забрать, пока его тупорылое воспитание этой шлюхи до вскрытых вен не довело. Костя отчего-то улыбнулся и поцеловал его в лоб. С ними такое порой случалось. Никакой эротики, конечно. По-дружески. Потому что выказывать привязанность лучше, чем поцелуи, человечество ещё не научилось. Юра, вон, тоже своих детей иногда целует. Юра вновь уложил голову на Костю, только в этот раз устроившись на его плече, чтобы видеть через крепкую челюсть его лицо. – Почему ты называешь Руслана шлюхой? – поинтересовался Костя, словно все темы для разговора исчерпались. – Ну а как? – удивился Юра. – Его Дугар так любит, долбоеб, а тот жопой перед Колей крутит. Да и не только перед ним. Костя слегка пожал плечами, заставляя Юру съехать в изгиб его шеи. – Может, он тоже Дугара любит, просто не показывает это при всех? Юра в такое не верил, как бы Иркутск и Новосибирск не пытались себя обманывать. – Так люди не любят, Катюша. Глаза у Кости были очень красивые. Желтовато-карие, как червонное золото. – А как люди любят, Юр? Вопрос был сложным. Юра любил своих детей больше всего на свете. Он готов был дать им столько подзатыльников и поцелуев, сколько они пожелают, готов был в лепёшку расшибиться, чтобы им было хорошо. Но эта любовь была родительской. Он любил Анечку, её страсть, её смех, её вечные подъёбы и мягкую улыбку. Он был готов учить её танцевать (даже при условии, что сам не шибко умел), дарить ей танки и всегда быть рядом, когда оставит очередной ухажёр. Но та любовь была к ангелу. Он любил своих друзей – Кургана, Уфу. Они были ему ближе всех, и он был готов за них и в огонь и в воду. Но та любовь была братской. И Костю он тоже любил. Не мог объяснить как, но любил настолько, что готов был встать под дуло танка, лишь бы не причинять ему боль. Готов был его отталкивать, смеяться над ним и язвить – что угодно, лишь бы он забыл, как мало времени осталось Челябинску. Никогда не получалось оттолкнуть, на самом деле, потому что дороже всего на свете Юре были моменты, когда он мог прийти к Косте и рассказать, как прошёл его день. После срывов Юра, как правило, приползал обратно под всегда такой понимающий взгляд Кости. Если быть честным, Костя сам приходил, не позволяя ему погружаться в себя. Вытаскивал из грязной пучины, в которой Юра тонул. И Юра позволял ему заботиться о себе, зная, что у Уралова разрывается сердце от безысходности. Он ведь всегда таким был. Заботился об отбросах, потому что не мог иначе. – Не знаю… – честно ответил Юра, теряя в мутном взгляде лицо Кости. – Любящие хотят, чтобы любимому человеку было хорошо, боятся сделать ему больно, заботятся. Костя улыбнулся уголком губ, но лицо его осталось каменной маской. Не то чтобы Юра хотел за неё лезть. – А Руслан этого не делает? Юра громко фыркнул. – Я бы не стал свой хер пиарить повсюду, если бы хотел, чтобы моему любимому было хорошо. – Как с Аней? – голос Кости звучал ломко. Наверняка потому, что Юра, почти лежащий на нём, передавил ему дыхалку. – Аня… – Юра вздохнул особенно тяжело. – Несбывшаяся мечта. Она ж меня никогда не полюбит. Он не дурак, он знал это. Давно уже перестал надеяться, даже при условии, что надежда последней умирает. Аня была таким далёким идеалом, что он и думать забыл о том, чтобы когда-нибудь быть с ней. Ни в одной Вселенной она не была его. И Юра, на самом деле, за столько лет с этим смирился. – Почему? Вот тут Юре уже удалось искренне рассмеяться. – Да ты посмотри на меня. Как меня можно полюбить? Бухаю как чёрт, курю, страшный как Смерть. Да и сдохну через пару сотен лет. Грудная клетка Кости под щекой Юры судорожно дёрнулась. Широкая ладонь накрыла его макушку, закапываясь в смоляные пряди. – А, по-моему, ты прекрасен. Юра хмыкнул, закрывая глаза. От Кости пахло домом. – Вот бы ты был девчонкой, Костян, – прошептал он, чувствуя, как вертолёты оставляют его, а сознание уплывает в заоблачные ебудали. – Я бы тебя никогда в жизни не отпустил. Он уснул почти мгновенно.