Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Михаил Юрьевич Московский пережил многое за свои 875 лет. После тяжёлого детства в годы феодальной раздробленности, татаро-монгольского ига, кровавого присоединения земель к Московскому княжеству, кипы войн во все стороны земного шара, бесчисленного количества восстаний, трёх революций, Гражданской войны и Великой Отечественной Миша искренне полагал, что ничто в сытые годы современности не сможет вызвать у него паники. Так было до момента, как его драгоценная северная столица согласилась выйти за него замуж. Сначала он жутко обрадовался. Как он мог не радоваться? Его совершенно восхитительный и невероятный возлюбленный не только согласился признать их отношения перед всем миром, но и добровольно согласился связать себя с ним перед людьми и Богом. После того, как первый восторг угас (а в быстротечном ритме жизни Москвы это случилось довольно скоро), он несколько рассердился. Саша был в абсолютной истерике. Они ругались до разбитых тарелок («Это фамильный сервиз, Миша!») и слёз Петербурга (которые Мише пришлось отмаливать на коленях в буквальном смысле). Александр Романов, с детства привыкший к имперскому размаху, совершенно не понимал, как к свадьбе можно подготовиться за месяц. По его скромному мнению, к такому событию нужно готовиться годами. Организаторы рвали на себе волосы от запросов Саши, Камалия во время подготовки совсем позабыла русскую речь за матами, а Мишу посадили на такой сексуальный паёк, что он готов был расшатать Санкт-Петербург по камешку, лишь бы добраться до возлюбленного, который искренне оскорблялся, как Московский вообще мог думать о сексе или свиданиях в такое напряжённое время. Опустив этап с «торгами», Миша пришёл к смирению. Если уж в голову благоверного ударила идея, останавливать его совершенно бесполезно. Можно лишь подыграть и, возможно, получить угощение за послушание. Да, Миша понимал, что залез под каблук к человеку, который даже не носил туфли, ну и что? Во-первых, он сделал это слишком давно, чтобы помнить каково это – не исполнять каждую прихоть Саши. А во-вторых, ему под каблуком было удобно: не дует, дождь не капает, а в семье мир и спокойствие. Семья. Совсем скоро он сможет называть так Сашу вполне официально. Моя семья. Мой муж. Миша почувствовал, что руки стали трястись ощутимо сильнее. Это непривычное состояние охватило его, когда стилист закончил колдовать над его образом, помог одеться и подвёл его красивому антикварному зеркалу в раме из красного дерева. Миша смотрел на своё лицо – как обычно прекрасное – на уложенные волосы, на белый костюм с галстуком цвета незабудок, и чувствовал, как дышать становится тяжелее. Время девять утра, а он уже хочет выпрыгнуть из окна. Камалия, стоящая рядом с зеркалом, вздёрнула широкие брови. – Ты выглядишь так, будто сейчас грохнешься в обморок, – сообщила ему подружка жениха, взмахом руки отослав стилиста. Миша перевёл на неё полный ужаса взгляд. – Кого я обманываю? – прохрипел Миша, ловя воздух губами. – Какая нахуй свадьба? Я же совсем не создан для семьи. Камалия закатила глаза, складывая руки на груди. Миша схватился за грудь, оттягивая душащий галстук, лишь бы лёгкие снова заработали. – Я вечно на работе! Работа для меня всё! Я пропустил как мои дети начали ходить, о какой семье может идти речь? Казань отбила его руки от галстука и схватила за плечи, грубо встряхивая. – Не неси херни, это просто нервы. Миша почувствовал, как холодный пот прошибает его до костей. Глядя в модно подведённые глаза бывшей жены, он хотел схватить её руки и сдавить их на собственной шее. – А Саша? Он возненавидит меня! Точно возненавидит! Нахуя ему такой муж? Меня никогда нет рядом, я совершенно не умею заботиться и, вообще, ненавижу сраного Чайковского… Резкая пощёчина зазвенела у него в голове. Стальные обручи, сжавшие грудь, словно упали к его ногам, позволяя дышать. Камалия встряхнула его ещё раз. Эта женщина в гневе страшна. – Ты сейчас же возьмёшь себя в руки, отдышишься, пойдёшь и возьмёшь замуж единственного мужчину, который по какой-то немыслимой причине любит, терпит и не хочет отпиздить тебя каждый раз, когда ты открываешь рот. Миша нахмурился, чувствуя, как паника отступает куда-то на задворки сознания. Одной из своих великолепных черт он считал умение быстро брать себя в руки. – Ты хуёвая подружка жениха, ты знаешь? – проворчал он. Камалия ласково улыбнулась и поправила ему галстук. – Принести тебе водки? Вот почему Миша её так любил. Казань была лучшим городом на свете. После его молчаливого, но энергичного согласия, девушка щёлкнула его по носу и пошла к двери. – Только не финской! – прошипел Миша ей вслед. – И не чачу! Вообще не бери ничего, что предложит Донской! Казань не удостоила его ответом, закрывая за собой дверь исторического люкса, в котором обитал Миша. Вообще-то в день его свадьбы она могла бы быть поприветливее. Его свадьбы. Он выходит замуж за Сашу. Совсем скоро его ненаглядная северная столица станет его мужем. Миша приободрился, вновь оглядывая себя в зеркале. Раздался тихий стук в дверь, и Миша приободрился ещё сильнее. Эта женщина была супергероем, или он не первопрестольный! – Заходи скорее! – позвал он, разворачиваясь. В номер вошёл Смоленск. Алексей Рюрикович был одет в строгий чёрный костюм от Армани, который Мише пришлось буквально уговаривать его принять. После всего, что ради него перетерпел этот старик, сделать его самым шикарным гостем на свадьбе было меньшей из расплат. – Мишенька! – улыбнулся Алексей Рюрикович, раскрывая руки. Миша, скрепя сердце, принял объятия. На самом деле, не особо скрепя. Он любил этого старика, как собственного отца. Юрия Долгорукого он особо и не помнил, а Ростов Великий с ним не нянькался, предпочитая вести затяжные войны за власть. А вот Алексей Рюрикович вырастил его, заботился и защищал (пусть сначала и невольно) всю свою жизнь. – Такой взрослый уже, – сердечно улыбнулся Смоленск, отстраняясь и прикладывая тёплую ладонь к щеке Миши. Широкую, мозолистую. Отцовскую. Миша знал, как ему польстило стать посаженным отцом на свадьбе. Пусть он и ворчал, что Саша для него слишком молод, ветрен и «европеизирован», последний оставшийся глаз всегда смотрел на Московского с нежностью отца, желающего своему ребёнку лишь счастья. И пусть Миша уже не был ребёнком (лет так пятьсот), но порадовать старика в такой мелочи – дорогого стоило. – Смотрю, на тебе уже есть новое, – Смоленск кивнул на костюм с некоторым неодобрением. Миша знал, что тот хотел традиционных русских цветов на свадьбу, но в плане цветовой палитры Саша был неумолим. – Что-то голубое, – он кивнул на галстук Миши, от чего тот едва сдержал смех, вспомнив как в народе зовут его ориентацию. – Пора дать тебе что-то из старого. Он достал из кармана пиджака небольшую красную коробочку и несколько смущённо протянул Мише. – Но подарки позже… – Это подарок только тебе, – перебил его Смоленск. – Вашей семье я подарю на пиру. Открой. Миша нетерпеливо открыл коробочку и обнаружил там небольшой и явно старый складень. Московский шокировано поднял взгляд на Алексея Рюриковича и достал кольцо. Золотой ободок был ярко вычищен, хотя и поистрепался от времени. Под крышкой обнаружилось маленькое изображение святых Бориса и Глеба – первых покровителей Смоленска. – Мне его сделали в двенадцатом веке, – сказал Алексей Рюрикович, любовно погладив перстень. – С тех самых пор я всегда носил его с собой. Они сберегли меня, а значит, сберегут и тебя, Мишенька. – Спасибо, – севшим голосом ответил Миша, заворожённо глядя, как Алексей Юрьевич надевает перстень ему на палец. Больше он сказать не смог, поэтому просто обнял Смоленск, щуря глаза, чтобы сбежать от предательских слёз, о которых совершенно забыли его глаза. Вскоре вернулась Камалия с бутылкой и, когда комната стала наполняться сватами жениха, под шумок дала выхлестать её Мише в пару глотков. В десять утра Лёша Донской (одетый, честно признаться, даже немного странно, как будто сам в качестве жениха выступать собрался) вскочил, хлопнул в ладоши и сообщил, что пора выдвигаться. Камалия быстро подорвалась за бутоньеркой, но её остановил Митя, взявший цветок в руки. – Красная роза, – пафосно начал старший брат, разглядывая цветок, – на языке цветов всегда символизировала настоящую любовь. Сегодня, Мишутка, я хочу, чтобы ты помнил. По-настоящему тебя любят в мире совсем не много людей. Но все они готовы ради тебя на всё. Минск передал ему плотную коробочку, и Митя достал оттуда сложенный ситцевый платочек. Тот был совсем уж застиранным, старым и таким тонким, словно готов был развалиться от любого прикосновения. У Миши второй раз за день перехватило дыхание. Он помнил этот платочек. Митя хранил его в Киеве в сейфе под бескислородным колпаком. Единственное свидетельство, что у трёх братьев когда-то была мама. Миша её никогда не видел. Вернее, видел, но тогда ещё был настолько маленьким, что не помнил ни единой её черты. Он лишь помнил, что голос её был лучше любой музыки, а от её объятий он чувствовал себя защищённым и любимым. Её звали Русь. Миша исходил всю Европу и Азию в её поисках. Открывал новые земли, покорял новые народы, вёл кровопролитные войны. Но ни на Кавказе, ни в Сибири, ни там, на Дальнем Востоке, где встаёт солнце, не смог её найти. Митя положил платочек в его нагрудный карман у сердца и вдел бутоньерку в петлицу. Миша потерял своих братьев так давно. Ещё пытался вести какие-то отношения с Колей, но реальность была сурова. Его братья стали ему совсем чужими. Когда у него была минутка задуматься, когда на сон уходило куда больше времени, чем требовалось, он вспоминал свои юные годы. Милого Коленьку, потерявшегося в Литовском Княжестве, но беспрестанно славшего Мише письма. Старшего Митю, наказывающему быть примерной столицей и с теплотой кутавшего в медвежью шубку. Всё-таки свадьба была не лишней. Они с Сашей, конечно, не перестали бы любить друг друга и без неё. Но именно благодаря ей, ему удалось вспомнить, что в его стеклянном сердце давно поселилось слишком много городов.