Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Когда Косте предложили стать шафером жениха, он знал, просто уверен был, что Шура заставит его страдать. И дело даже не в том, что ему пришлось выбивать дурь (буквально и фигурально) из дилера, пытавшегося продать Романову спиды на мальчишнике. И даже не в сигнализации в номере, за которую Уралову пришлось выложить приличную сумму, лишь бы Саша как течная сука не сбежал к Московскому ночью. И, разумеется, не в том, что тот истерично выносил ему мозги в рот наоборот, паникуя перед свадьбой так, будто его на заклание отдавать собираются. Больше всего его беспокоило свадебное утро. И не случайно. В девять утра Косте пришлось вместе со стилистом буквально силой стаскивать Сашу с кровати. Тот после мальчишника спал почти сутки с редкими перерывами на поесть. И совершенно не планировал покидать постель, даже красоты ради. После наведения марафета, Косте пришлось заблокировать все входы и выходы из номера, чтобы тот не нашёл алкоголь и не наебенился к едрене Фене. Даже свиту Романова он впускал по одному и после тщательного досмотра, параллельно думая о том, что Камалия – подружка жениха, то бишь Московского – явно сама протащила алкоголь болезному Москве. Он выслушал три этажа мата, прежде чем пришли Великий Новгород и Тверь, после чего Саше пришлось вести себя несколько приличнее. Но когда Пермь вместе с Гатчиной ускакали проводить выкуп, он испытал на своей шкуре всё недовольство Петербурга своим шафером. – Я хочу посмотреть! Костя, отойди! – требовал Саша, пытаясь пролезть через Екатерибург к выходу. – Посади задницу на диван, – ровно ответил Костя, стараясь его не трогать. Ещё помнёт свой элегантный чёрный костюм, визгу-то будет. – Я хочу посмотреть! – Да на что ты там хочешь посмотреть? – насупленно поинтересовалась Василиса, расставляя по накрытому красивой скатертью столу бокалы. – Конкурсы что ли? – А если он сорвался? – в панике всплеснул руками Саша. – Если он понял, какой это бред, и свалил в Дубаи? – на бледном лице Романова выступили капли пота, словно его тошнило. – Или работает? Я знаю Мишу, он точно весь в телефоне, пока Ростов за него все конкурсы проходит! – Хорошенькое начало брака, – хмыкнула Тверь, помогая официанту расставить закуски. – Много вы понимаете, Василиса Ярославовна! – рявкнул Саша, оборачиваясь к ней. Тверь вздёрнула светлые брови с издёвкой. Действительно, что может о браке знать женщина, вышедшая замуж всего шестьсот лет назад? Саша не выдержал её взгляда и снова метнулся к стоящему у двери Уралову. – Ну пожалуйста, Костенька, – схватил его за локоть друг, – золотой мой, ну дай посмотреть! Костя с трудом сдержал улыбку и выпутался из хватки Романова. – Не дам. Ты тоже должен томиться ожиданием. Сам же хотел русские традиции! – Да на хер эти традиции! – воскликнул Саша, получая пристальный взгляд в затылок от Новгорода. Понурившись, словно нашкодивший щенок, Саша повернулся к посаженному отцу и тихо пробубнил: – Простите, Святогор Рюрикович. Великий Новгород в ответ расхохотался и хлопнул Сашу по плечу, едва не кинув его в руки Кости. – Вот что с людьми любовь делает, Сашенька, – уверенным движением он взял Петербург за плечи и сжал в крепком объятии. – Ладно, Константин, идите, вас уже ждут. Я тут присмотрю за нашим женихом. Костя кивнул и тут же ретировался за дверь. Через два коридора от них Москва уже вовсю унижался в конкурсах, придуманных предприимчивой Гатчиной и Пермью. Костя остановился рядом с Петергофом, наблюдая. – Кто ты таков, мы уже поняли, – громогласно продолжила Аня, ухмыляясь во весь рот. – А вот за кем ты пришёл, нам ещё предстоит выяснить. Она протянула Московскому лист с десятком следов от губ. Костя помнил, как в восемь утра Аня примчалась к нему в номер и слёзно умоляла срочно накрасить губы, чтобы оставить на бумаге поцелуй. Костя на провокацию не поддался, но, судя по листочку, Юра вполне себе купился. Да, Костя знал, какие у Юры губы. Да, он знал, что Татищев балетную пачку наденет, если Анечка попросит. И ему вовсе не было больно ни от одного из этих фактов. Над листком Миша со сватами развели настоящую демагогию. Наблюдающие за выкупом тоже не остались в стороне: усиленно рассуждал о различиях женских и мужских губ Новосибирск, скромно подсказывал Владивосток, подмигивал стоящему над листком Иркутску Красноярск (Костя мог бы поклясться, что сегодня губы Руслана куда краснее, чем обычно, а на воротничке Дугара виднеется маленькое алое пятнышко от помады). Спустя несколько особенно громких выкриков, Миша всё-таки ткнул на один из следов. Пермь пожурила его за ошибку и протянула руку, требуя откупа. Миша закатил глаза, и Минску пришлось выложить несколько купюр в маленькую ладошку Ани. Им дали пройти по коридору ещё немного, после чего из-за закрытой двери номера вышел Нижний Новгород с серебряным подносом с лежащим на нём наливным яблоком, утыканным зубочистками. – Жениха ты не узнал, но сможешь ли описать его? – задорно расхохоталась Аня, протягивая Москве яблоко. Костя отыскал глазами в толпе Юру с детьми. Он бы очень хотел подойти к ним и с весельем наблюдать, как Московский судорожно придумывает комплименты Романову, вытаскивая зубочистки по одной. Но ему нельзя. Они не женаты, как Великий Новгород с Тверью, не пара, как Ижевск с Тулой, и даже не любовники, как Красноярск с Иркутском. По факту они друг другу совершенно никто. Костя отчётливо понял это в последний раз, когда вызывал Юре скорую, с ужасом глядя, как он задыхается кровавым кашлем, и полыхая яростью оттого, что ему нельзя было поехать с ним в больницу. Но сегодня в этой восторжённо-романтичной атмосфере чувствовал скорее тоску, чем гнев. Миша вытащил все зубочистки, и ему разрешили покатить яблочко по коридору, дабы оно указало ему путь к жениху. Костя двинулся за свитой Московского вместе с гостями. При условии, что на этой свадьбе было два жениха и ни одной невесты, своеобразные «женские роли» отчего-то отдавали Питеру. Мало того, что это было не совсем справедливо (Екатеринбургу вообще казалось, что всё это было задумано Святогором Рюриковичем и Василисой Ярославовной только как акт унижения Москвы), так ещё и Уралов был уверен: такая «женская позиция» немало триггерила Юру. О, о триггерах Татищева Уралову было известно всё. Он не был дураком или безнадёжным глупцом, да и игнорировать очевидное не входило в его критические взгляды на жизнь. Он знал, что дружеские отношения, связывающие их, совсем не были похожи на дружбу Челябинска с Курганом или Уфой. Друзья, в привычном понимании этого слова, не вели себя так… Костя даже не знал, как описать их обычное поведение друг с другом (зато, кажется, все вокруг знали, изводя его своими едкими или добродушными намёками). Да и Юра не совсем недальновидный идиот. За столько лет должен был понять, где закончилась их дружба и началось нечто совершенно другого эмоционального плана. И каждый раз, когда Костя видел в его глазах – вот оно, понимание, осознание – и ждал наконец хотя бы одного шага навстречу, взамен его сделанных ста, что-то толкало Юру к мысли о неправильности происходящего. Он не педик. Не любит мужиков. Долбиться в задницу – фу. Быть бабой он не согласен. У него есть член. Он любит Анечку. Анечка. Анечка была проблемой. И как же Косте было гадко от самого себя из-за того, что он действительно так считал. Рыжеволосая красавица подвела Московского к разложенным на манер лесенки табличкам на богатом ковре коридора. Наступая на каждую из них, жених должен был говорить, кто что будет делать в браке (в частности, усиленно делать вид, что возьмёт все обязанности на себя). Аня сегодня была в сверкающем голубом платье, открывающем вид на красивые подтянутые ноги. Огненная лава струилась по её точёным плечам, глаза сверкали весельем, а яркий рот то и дело растягивался в ухмылке. Она издевательски подтрунивала над Москвой, вызывая всеобщий смех. Роль тамады на этом выкупе ей была к лицу. Она была очень красива. Всегда такой была, но сегодня как будто особенно. Костя ещё помнил, как несколько веков назад она плакала, потому что женщины в Петербурге считали её дурнушкой за рыжие волосы и рябое лицо, как кривили носы портные за отсутствие округлости плеч, как она стеснялась надевать шёлковые перчатки из-за трудовых мозолей на ладонях. Помнил, как каждый день говорил ей, что она прекрасна. Как заказывал ей её первое бальное платье, когда война с турками закончилась и те привезли на ярмарку тонкий муслин, воздушную тафту и нежный, как Чёрное море, атлас. Как после войны купил ей туфли за бесценок на день рождения. Помнил каждую свою ошибку, которая привела Анечку к безнадёжной влюблённости. Костя опёрся на стену, наблюдая как Аня требует с Миши выкуп за то, что в цветике-семицветике тот прокалывается с важными для Саши датами. Как глупо над ними посмеялась судьба. Или Бог, если Московскому угодно. Аня то и дело бросала короткие взгляды на Костю, словно ища его одобрения. А Костя то и дело смотрел на Юру, мучая себя его восторжённым взглядом, направленным на Пермь. Как глупо и как жестоко. Костя не был пессимистичным человеком. Оптимистом он, строго говоря, тоже не был, но жизнь не виделась ему в чёрно-белых тонах. Просто изредка, когда грудь особенно сильно сдавливала мысль об их проклятом замкнутом круге, ему казалось, что его существование похоже на беспросветное мучение себя и других. Вся процессия, наконец, дошла до номера Санкт-Петербурга. Саму дверь прочно скрывали воздушные шарики (через которые Косте пришлось продираться при выходе). Московскому вручили дротики, которыми он должен сбивать шары, при этом называя свои положительные качества, чтобы доказать, что достоин Романова. Костя совсем потерял интерес к выкупу. Уж с комплиментами самому себе Мише помощь была не нужна. Юра никогда не будет его. А если и существует хоть крохотный шанс на взаимность, то она никогда не будет такой сильной, как к Ане. И Аня будет страдать. Если Аня когда-нибудь ответит на чувства Юры, то будет больно уже самому Косте. И, возможно, Ане, потому что глубина её чувств для Уралова тоже не тайна. Варианта сделать больно Юре и ответить на чувства Ани Костя не рассматривал. Ему нравилось думать, что он честен сам с собой. Когда последний шар был лопнут и проход освобождён, Костя открыл дверь и впустил в огромный номер Романова едва ли не пятнадцать человек разом. Все, кто не поместился, остались у открытой двери слушать. Саша сидел на диване между Великим Новгородом и Тверью, отчаянно краснея. В своём чёрном костюме, вышитом серебряными нитями (у Миши – золотыми) с небрежно уложенными волосами и белой розой в петлице он снова напомнил Косте того самого юношу, которого несколько столетий назад ему представили как новую столицу Российской Империи. Юный, неиспорченный, незапятнанный предательствами, кровью и войнами. Влюблённый до одури в недостойного человека. Костя смотрел на Мишу, протягивающему к Саше руки так, словно в комнате больше никого не было. Честно признаться, не то чтобы Екатеринбург стал считать свою столицу достойным, но хотя бы мог признать, что за столько лет тот вполне доказал, что достоин Романова. Когда Мише уступили место и на софе те сели уже вдвоём, сцепляя руки, сваты разлили по бокалам шампанское и выкрикнули первый из тысячи за сегодня тост за счастье молодых. Костя принял от Донского бокал и почувствовал, как его снизу тянут за пояс. Опустив взгляд, он заметил Снежку, пробравшуюся к нему через толпу. Чёрные глаза блестели, с надеждой глядя на Костю снизу вверх. В своём белом платьишке (с какими криками со стороны Юры и уговорами со стороны Уралова они заставили её напялить его, кто бы знал) и изящным гнёздышком из кос на голове она выглядела так, словно в жизни ни одной ядерной установки не придумала. Маленькая вымогательница. Костя бросил взгляд на Юру, глушившего шампанское в нескольких метрах от них, и опустил бокал вниз. Катюша тут же коротко отпила шампанское и вернула, прижимаясь к его боку. Костя допил шампанское и вернул бокал проходящему мимо официанту. Этот ребёнок вьёт из него верёвки и совершенно не стесняется. Благо хоть у Серёжи хватает совести хотя бы не курить рядом с ним. Пора было выдвигаться. Кортеж уже ждал перед отелем, но всегда нужно было брать в расчёт московские пробки. До храма Христа Спасителя нужно было ещё добраться, попутно удержав женихов от нервов и непреднамеренного суицида. Когда гости гурьбой стали суетиться, раздался крик: кто-то украл обувь Саши. А ведь жених не может ехать на свадьбу босиком! Миша, уже довольно взвинченный, принялся уговаривать своего будущего мужа купить новые туфли по дороге, но неугомонная Аня заявила, что обувь наверняка сама к ним вернётся, если он её позовёт. А раз уж туфли были из телячьей кожи, стоило звать на привычном языке. Когда спустя несколько минут пререканий Миша всё же издал звук быка в гоне, Костя и Снежка одновременно отвернулись, пытаясь не расхохотаться в голос. Обувь Саши тут же нашлась под кроватью, и гости начали высыпать из номера. – Вот вы где! – добрался к ним Юра, держа под локоть Серого, всё ещё страдающего похмельем после вечеринки «без родителей». – Ты с нами поедешь, Кать? Костя совсем забыл сказать ему. Глупая ситуация, ведь он совершенно не обязан отчитываться перед Юрой о своих действиях, да и тот сам бы мог догадаться, но они настолько привыкли играть в семью без свадьбы и секса, что он мгновенно почувствовал вину за отголоски радости в тёмных глазах Челябинска. – Я поеду с женихами и Камалией, – немного понуро сообщил он, стараясь не опускать смущённо глаза. – А как же мы? – удивилась Снежка, всё ещё прижимаясь к его боку. Костя почувствовал, как внутренности скручиваются в тугой жгут. – Вы можете сесть к Илье, там всё равно все машины с водителями, – извиняющимся тоном произнёс он, поглаживая Катю по плечу. – Но я хочу с тобой, – тихо сказала Снежка, вновь кидая на него взгляд снизу вверх. Такая маленькая, такая беззащитная (ага, как же), такая хорошая. Костя добровольно взвалил на себя обязанность быть ей лучшим папой, но даже не потрудился сказать, что свадьбу они проведут раздельно. Юра бросил взгляд на дочь и взял её за руку. – Мы с Костей в храме будем, да? – он перевёл взгляд на Уралова, и улыбка сползла с его лица, словно и не было. Костя попытался не покраснеть от досады. Ему уже махала Казань, подзывая к женихам, решающим какие-то вопросы с Минском и Киевом на пониженных тонах. – В храме мы с Камалией свидетели, должны рядом стоять, – тихо пробубнил Костя, надеясь, что они не услышат, не обратят внимания и не будут смотреть на него этими недоверчивыми взглядами одинаково разочарованных чёрных глаз. – Значит, после? – без особой надежды спросил Серёжа, переводя взгляд с отца на Костю и обратно. Уралов сжал зубы, поймав взглядом, как Красноярск подхватывает Иркутск под руку и ласково улыбается ему. Им можно. – На фотосессию едем. Я там, вроде как, вьючное животное. Буду таскать вещи женихов и, наверное, свет, – он бросил взгляд на суетящегося фотографа и его ассистентов, снимавших свадебное утро. Юра, судя по нахмуренным бровям, начал закипать. – На свадьбе ты ведь тоже с нами не сядешь, так? Костя попытался вложить во взгляд все эмоции, которые испытывал по поводу этого разделения. – Извини, – он коснулся запястья Юры, но тот выдернул руку и натянуто рассмеялся. – Да чё ты, какие проблемы. Ты ж у нас весь такой занятой, – Юра пытался скрыть обиду в голосе, но его нападки говорили сами за себя. – Юр… – Ты со мной даже не потанцуешь? – перебила начинающийся поток извинений Уралова Катя, перехватив обе его руки в свои маленькие ладошки. Костя улыбнулся, отвлекаясь от её отца. Хоть один Татищев любил его безоговорочно и без оглядки на мнение окружающих. – Конечно потанцую, Снежик. Все мои танцы – твои. Она привстала на носочки и Костя, быстро уловив намёк сурового Снежинска, коротко чмокнул её в макушку и обнял. – Хорошо, – прошептала она ему в ухо. – Только папе один оставь, а то он танцевать любит, но стесняется. Костя отпустил её и улыбнулся. Кажется, впервые по-настоящему за сегодняшний день. Юра выглядел недовольным и уже побыстрее хотел свалить вслед за остальными гостями из номера, но перспектива танца воодушевила Уралова куда больше, чем он готов был признаться, поэтому хмурый вид Татищева он смог проигнорировать. – Хорошо. С папой тоже потанцую. Костя хотел его поцеловать. Не хотел отпускать просто так, обиженного, как будто не нужного. Хотел позволить себе также, как Казань поцеловала Нижний Новгород и отослала с другими гостями, хотел поцеловать и отпустить, тем самым обещая, что все остальные дни до конца его жизни он будет рядом. Хотя бы в щёку, хотя бы мимолётно. Но не мог себе этого позволить. Даже такой мелочи не мог. Юра ушёл, уволок за собой детей, коротко попрощавшись, оставляя за собой запах тяжёлого парфюма и никотина. А Костя остался, не в состоянии позволить себе эту важную мелочь.