Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Столице предстояла важная задача: пронести Санкт-Петербург на руках через выстроенный из городов живой коридор прямо к припаркованному во главе кортежа светло-голубому роллс-ройсу. Благо, конечно, у Питера не было свадебного платья и фаты, но в качестве сопровождающих всё равно назначили Екатеринбург и Ростов-на-Дону. Никому из присутствующих не улыбалось, если Москва в какой-то момент уронит благоверного. Миша справился, на удивление, фактически с улыбкой. Он прошёл через бросающий в них лепестки белых роз коридор прямо к машине и даже смог посадить Сашу на заднее сиденье, не ударив головой о крышу. Женя удивился: Москва, конечно, выглядел на миллион, но он скорее бы предположил, что дело в стероидах, чем в реальной силе. После того, как женихи с дружком и подружкой залезли в роллс-ройс, Лёша поскорее устремился к своей машине, где его уже ждал нервно переминающийся с ноги на ногу Женя. На самом деле, у Одессы нервы были как стальные канаты. Но если они сегодня хотят провернуть дельце шито-крыто, стоило сбросить напряжение заранее. Он уже пытался сделать это утром в душе с Лёшей, но разливающаяся по костям тяжесть подсказывала, что стоило бы повторить в машине. Особенно, когда весь такой красивый Донской приблизился к нему в своём костюме с красной лентой. С виднеющейся на шее цепочкой, на которой, как Женя уже знал, висело его обручальное колечко. – Отвязался от Киева? – быстро спросил Лёша, мимолётно погладив его локоть. В нескольких машинах от них Дмитрий Олегович садился в тонированную иномарку. – Симферополь прикроет, – кивнул Женя, внимательно наблюдая как охрана украинской столицы рассаживается по машинам. – Он мне кое-что должен. Лёша встал к нему ближе, тщетно делая вид, что машет через две машины Астрахани с Махачкалой, сражающихся за место на пассажирском. – Где твоё платье? – тихо спросил Лёша, склоняясь к его плечу. – В багажнике, – чётко отрапортовал Женя. – А стволы? – Там же. – Водителя подкупил? – Обижаешь. – Кольца? – У Донецка моё, твоё у Дарена. Будут свидетелями. – Выйдешь за меня? Женя слегка повернулся к нему, встречаясь со взглядом выразительных зелёных глаз. Таких же головокружительных, как в тот день, когда Женя увидел их впервые и потерял голову. – Снова? Лёша мелко кивнул. Они стояли на улице под неожиданно ласковым московским солнцем всего в паре сантиметров друг от друга, но между ними чувствовалась такая тяга, что Женя был вполне уверен: со стороны видно прошивающее их электричество. – Да. Лёша улыбнулся, и у Жени почти заныли зубы от желания поцеловать его. – Зазубри это слово. Женя скользнул пальцами по его запястью и сел в машину. Лёша последовал за ним. Свадебный поезд (или как по-современному сейчас говорили, кортеж) предназначенный для того, чтобы отвезти женихов и гостей в Храм Христа Спасителя, представлял собой довольно мрачное зрелище. Сплошь и рядом чёрные майбахи (наверняка, настоял Москва), украшенные цветами и лентами (наверняка, настоял Питер), создавшие нехилую пробку на дороге. Хотя Женя, крепко сжимая руку Лёши в машине, не смел осуждать. У него даже этого не было. Их «побратимство», устроенное мэрами Одессы и Ростова-на-Дону в сентябре 2009 года, было самым похожим на свадьбу, что могли себе позволить Лёша с Женей. Они обменялись кольцами в радушном кругу ЮФО, Запорожья и пограничных городов Украины, после чего администрация устроила небольшой праздник с выступлением джазового оркестра, где они так напились и натанцевались, что ночью ограбили филиал Центрального Банка. Привычные к выходкам своих городов мэры почти закрыли глаза на несколько созданных ими при побеге аварий и пропавшие из банка деньги. Но Женя с Лёшей на всякий случай махнули в Ялту на медовый месяц, где ждать, пока схлынет гнев начальников, куда приятнее. У них не было выкупа, свадебного кортежа, фешенебельного отеля и одного из самых крутых храмов России. У них, на самом деле, никогда всего этого и не будет, и даже не из-за денег (всё-таки не так жили, как прибедняются). Единственное, что они могут себе позволить – тайное венчание вдали от осуждающих глаз. Никакой радости на лицах близких, никакого медового месяца, никаких пожеланий счастливого будущего и дорогих подарков. Но Жене насрать. С высокой колокольни ему на чужое мнение и осуждение. Ничего из того, что было у Москвы и Питера ему не нужно. Он готов ютиться в шалаше, лишь бы с милым. К храму, оцепленному на сегодня для туристов, прибыли уже к самому времени. Конечно, Женя понимал, что Москву митрополит будет ждать как Второго Пришествия, но женихи всё равно, теряя тапки, устремились со своими свидетелями вперёд, чтобы приготовиться. Алёше, как одному из сватов, полагалось быть в первых рядах, поэтому он коротко поцеловал Женю в висок и ускакал следом. Женя встряхнулся, пытаясь взять себя в руки. Не время гнать волну. Откуда это вообще взялось? Алёша любит его, он любит Алёшу, они хотят быть вместе и всегда будут хотеть. Если Донскому не стрельнёт моча в голову, всё пройдёт шито-крыто. – Нивроку, – пробурчал Женя себе под нос и сплюнул через плечо. Пора действовать, если он хочет сегодня выйти замуж за самого шикарного мужчину на свете. Пока гости разгружались из машин и прогулочным шагом устремлялись к храму, Женя сканировал взглядом персонал, готовящий свадебный коридор. Найти интересующее его лицо не составило труда. Мужчина расставлял клетки с голубями по установленным точкам. Жене не составило труда подкупить его и заставить отнести коробку в условленное место. Примелькавшийся охране человек не вызвал подозрений и груз проверять не стали. Оно и хорошо. Жене совсем не улыбалось начать палить до назначенного времени. Завершив приготовления, он направился в храм. Мост, сегодня оцепленный, без толп народа открывал великолепный вид на белокаменное здание со сверкающими золотом куполами. Зайдя внутрь через раскрытые двери, Женя почувствовал, как воздух вокруг него словно сгустился от тяжёлого запаха ладана и кадящих свечей. Ростов говорил ему, что Санкт-Петербург намеренно приказал отключить подсветку, чтобы создать впечатление старины. В полумраке сверкало сусальное золото, обволакивающее росписи на стенах и потолке. Храм был разделён на три престола: центральный, освящённый во имя Рождества Христова, с алтарной – великолепным белокаменным сооружением – к которой вела красная дорожка, по которой должны были пройти женихи, и два боковых на хорах – Николая Чудотворца и Александра Невского. Именно там предстояло находиться гостям всей их небольшой братией (несмотря на то, что городов собралось довольно много, огромный храм вмещал до 10 тысяч человек). Через расписанный композицией «Отечество» купол, изображающий Господа Саваофа с младенцем Иисусом и Святым Духом в виде голубя, а также Спасителя и Богоматерь, по храму разливалось солнце, демонстрируя иконостас на галереях, однако лучи приглушались к полу, где за освещение отвечали свечи. Женя нашёл взглядом своих братьев и направился к ним. Даже во время церемонии ему не разрешили остаться рядом с Алёшей. Вызвавший его «на ковёр» вчера вечером Киев с гневом заметил, что и так дал им слишком много воли, а Евгений совсем потерял приличия и патриотизм. Женя хотел было поспорить, что за всё, что они с Москвой с ними сделали, столицы должны им куда больше, но благоразумно не стал. Не хватало быть сосланным в Одессу раньше положенного. Женя чувствовал, как спрятанный за поясом под жилеткой макаров отчего-то не греется теплом его тела. Наверное потому, что сам он обливался холодным потом. Венчание – самое важное таинство свадебного ритуала. Оно не только делает невесту женой, а жениха мужем (в их случае, мужем и мужем), но и создаёт нерушимую связь между супругами, неспособную разбиться ни одной людской рукой. Венчание предполагало полное слияние любящих душ, поэтому в современном мире использовалось не так часто: ни изменить, ни передумать, ни развестись. Наблюдая как закрывают двери и тихие голоса гостей превращаются в тишину, Женя думал о том, почему же так нервничает. Разве он хотел изменять Алёше? Зачем ему этот гембель? Он не хотел передумывать, и разводиться (даже в 2014) не хотел. Он любил Алёшу больше всех на свете. Очень долго любил и не потерял и грамма этого чувства за прошедшие столетия. Любил ещё когда Алёша видел в нём лишь близкого друга, любил пока тот был счастлив в браке с Нахичевань (Царствие ей Небесное), любил пока тот был молодым казачком, а Одесса – южным сокровищем империи, любил, пока тот не понимал, что делать с их чувствами. И потом – тоже любил. И сейчас тоже любит. Жене вообще казалось, что в его сознании существует какая-то странная градация любви к Ростову. Где бы он ни был – в полях, в море, на войне, в разлуке – он не просто не мог перестать любить его: он, как бы глупо это не звучало, с каждым днём любил его всё сильнее Хотя для Жени это не звучало глупо уже много десятилетий. Он давно перестал удивляться той силе, с которой его сердце стучит о грудь при одной мысли о Ростове. Из алтарной вышел митрополит в дорогих одеждах с несколькими прислужниками и направился к мягкой скамеечке, напевая громким, разносящимся под сводами храма голосом. Хор мальчиков у иконостаса поднял мотив и в воздухе словно разлилось нежное пение херувимов. Женя представить не мог, как Москва убедил митрополита обвенчать двух мужчин. Наверное, роль сыграла не совсем обычная природа этого брака: строго говоря, они могли бы оказаться и женщинами, ведь они всё-таки города. Не то чтобы на всех углах трубилось, что среди людей живут города, сёла, хутора и станицы, но вышестоящим чинам (как и церковным служителям) полагалось знать о том, насколько жива земля, на которой они живут и служат. Митрополит остановился у скамеечки. По обе стороны от неё остановилась Казань с обвязанным вокруг тёмных кос изящным платком и Екатеринбург с каменным лицом. Митрополит запел на одной ноте, а голоса хора разлились перезвоном колокольчиков, когда двери открылись и в храм ступили женихи. На светлых, сверкающих золотом волосах Москвы и тёмных кудрях Санкт-Петербурга лежали изящные венцы, а руки их, устремлённые к алтарной, были перевязаны белой лентой. Женя видел, как у Михаила дрожат ноги, но под взглядом своего жениха он расправлял плечи и уверенно вёл их к скамеечке. Они преклонили колена на платок перед скамейкой и сложили руки на мягкую бархатную ткань. Гости словно единым порывом двинулись чуть ближе, желая рассмотреть, как митрополит читает над ними молитву. Хор голосов затих. В тишине слышался лишь голос священнослужителя. Женя нашёл взглядом Алёшу. Тот смотрел на него неотрывно, и Дунайский даже не знал как долго. Сердце пропустило удар. Женя никогда не задумывался, почему Лёша любил его. Не принимал, как должное, разумеется, но всегда так сильно хотел любви Донского, что даже не задумывался над тем, как заставил его испытывать это чувство. И пусть Ростов часто говорил, что любил его куда сильнее, Женя не мог с ним согласиться. Потому что он настолько вплавился в его кожу, прикипел к его сердцу как неоперабельная опухоль, что готов был пойти на любое преступление, на любую мерзость, лишь бы получить его. Он бы начал войну, утопил Украину с Россией в крови, продал бы миллионы людей в рабство, собственноручно убил Нахичевань, Ереван и кого угодно, кто смотрел бы на Лёшу дольше положенного. Он бы перестрелял каждого в этом храме, зарезал бы голыми руками, устроил бы здесь кровавую баню, если бы на кону стояли объятия Донского. То были не пустые слова. В годы Великой Отечественной он проливал реки крови, сражался на чужую смерть, голодал и страдал, но жил, лишь бы вновь увидеть колдовской взгляд зелёных глаз, ощутить под руками его грубую кожу и почувствовать его свежий запах – с острыми нотками горького табака и рабочего пота. А ведь тогда их связывала только дружба. В 2014 году Лёшу выдирали у него с руками, с сердцем, под пытками, осуждением и нищетой. Женя сдался всего на минуту и был готов сожалеть о ней каждую секунду своей оставшейся жизни. Женю даже не пугала та сметающая всё на своём пути сила, с которой он любил Лёшу. Он не чувствовал себя нездоровым, опасным. Он голодал по Донскому, жаждал каждую клетку его тела и чувствовал солнце на коже только от его улыбки. За эту бесконечную и короткую неделю рядом он понял, что умереть легче, чем отпустить Ростов вновь. Москва и Питер поднялись на ноги, стали повторять за священником свои свадебные обеты, но Женя их даже не заметил, не услышал. Потому что в мире не было больше никого, кроме Лёши в его чёрном костюме с цепочкой на шее и сверкающей серьгой в ухе. Где-то на периферии сознания митрополит объявил их мужьями, и гости принялись аплодировать. Лёша перевёл взгляд на Москву и Питер, слившихся в поцелуе, а Женя никак не мог перестать смотреть на него, чувствуя, как сердце становится настолько огромным, что разрывает грудь. Холодная решимость овладела его телом. Сегодня он обвенчается с Алёшей, или все из этого храма выйдут вперёд ногами, а он-таки обвенчается с ним. Связанные лентой Михаил и Александр двинулись к выходу из залы, за ними потянулись гости. Женя двинулся вместе с толпой и змеёй юркнул в небольшой коридор. Несколько стремительных секунд и он в маленькой комнатушке, в народе названной котельной. Там его уже ждала коробка. У Жени было мало времени. Сейчас молодожёнов будут осыпать лепестками алых роз, они выпустят два голубка в небо и пройдут первый мост из необходимых для крепкого брака семи. Гости останутся на первом мосту пить шампанское, в то время как новобрачные со свидетелями двинутся дальше вместе с фотографом. Им нужно провернуть дельце до того, как все уедут в отель, но успеть к последним машинам, чтобы никто не заметил погони, которая непременно последует (и свадебного платья Жени, что немаловажно). Женя раскрыл коробку и поднял чехол с платьем. Хоть бы не помялось что ли. Он не знал, как объяснить своё желание венчаться в свадебном платье. В прошлый раз Лёша уговорил его перед ограблением, но они были ужратые в хламину. Не то чтобы Женя любил носить женские вещи, но тогда идея показалась ему просто великолепной. Да и награда, которую он получил от Лёши прямо в свадебном салоне (а потом ещё в машине, и несколько раз во время брачной ночи), того стоила. Но сейчас, проводя пальцами по нежному гладкому шёлку на лифе (консультант в магазине говорила ему, что мало кому подходит атлас из-за его своеобразной посадки на фигуре, а на нём сидит идеально), он чувствовал невероятный трепет, даже при условии, что по горло был закопан в воздушный фатин и дорогую парчу. В дверь коротко постучались, и Женя открыл её, быстро впуская пришедшего по условному звуку. – Давай раздевайся скорее, времени мало, – прошептал Донецк, перехватив у него платье и аккуратно вытаскивая его из чехла. Женя во мгновение ока сбросил брюки, жилет и рубашку, оставшись в одних бесшовных трусах. Специально подбирал, чтобы под платьем не выделялись. Отработанным движением Донецк помог ему натянуть чулки, надел на него кольца, заставил наклониться и быстренько надел платье через голову, после чего принялся колдовать с застёжкой. Женя, не теряя времени, наклонился к коробке снова и достал шёлковые перчатки по локоть, игнорируя лежащие на дне коробки калаши. – Вдохни, прелесть моя, – пробормотал Донецк, застёгивая платье до конца. Женя натянул перчатки и обернулся к нему, позволяя приступить к расправлению фатина и тафты на кольцах. Они решили обойтись без украшений, Донецк только прошёлся по его волосам расчёской и подхватил второй автомат, первый вручив Дунайскому. – Готов, мой хороший? – со сверкающими глазами поинтересовался он, когда приготовления были завершены. – Курить хочу, – жалобно проблеял Женя, позволив себе эту секунду слабости. Донецк усмехнулся и закинул калаш на плечо. Он должен был успеть передать его Лёше: им с Краснодаром не стоило светиться. Понятно, что Одесса с Ростовом попадут в опалу, но своих младшеньких подставлять не хотелось. – Не в церкви же. Женя коротко выдохнул и кивнул. Дверь открылась. Донецк быстро отделился от него. Женя, крепясь духом, двинулся к залу, смиряя шаг. Алёша должен был успеть. Храм был почти пуст. Все гости давно ушли, а служителей осталось крайне мало: сегодня здание было закрыто для посещений и щедрой рукой Москвы все получили выходной. Сначала на Женю, степенно плывущего в своём свадебном платье, не обратили внимания. Хор собирал ноты у центрального престола. Митрополит беседовал с заранее подкупленным алтарником у иконостаса. Женя гордо вздёрнул подбородок и поднял автомат. – Без криков и глупостей, – зычным голосом проговорил он, и его голос разнёсся над сводами храма. Те, разумеется, не послушались. Никто никогда не слушался, да что ж с этим народом не так? В купол стрелять не хотелось, а шальная пуля могла вполне отскочить от стены, поэтому Женя направил дуло в правый коридор и издал несколько предупреждающих выстрелов. Крики стихли, и присутствующие попадали на пол, закрывая головы руками. Лишь митрополит остался на ногах. – Как смеете вы в доме Господнем! – дрожащим от ярости голосом проговорил он, краснея от гнева. – Безбожник! Богохульник! – Вовсе нет, святой отец, – спокойно ответил Женя, приближаясь. В близи митрополит выглядел куда более испуганным. – Просто этот способ куда быстрее обычных уговоров. – Сложите оружие и молитесь о прощении грехов своих! – возопил защитник веры. Алтарника на полу била крупная дрожь. – Так и поступлю, святой отец, – кивнул Женя, направляя дуло ему в грудь. – Сразу после того, как вы обвенчаете меня с моим благоверным. На секунду на лице митрополита отразилось недоумение, но он быстро справился с собой. – Вы не сможете пролить кровь в доме Господнем! Кара будет вечно преследовать вас в гиене огненной! Женя закатил глаза. Отпущенное время утекало сквозь пальцы, и он совершенно не мог себе позволить слушать проповедь. – Вы же знаете, кто я таков, святой отец. Вряд ли меня ждёт смерть в привычном её понимании. В старческих глазах отразилось осознание, но митрополит не сдавался. – Вы ничего от меня не добьётесь! Я буду стоять на смерть во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Женя слышал краем уха шепотки молитв хора, превратившиеся в крики, когда из-за алтарной вышел Алёша с автоматом в руках и шальной улыбкой на лице. – Вы – да, – хохотнул Донской, заставляя митрополита обернуться. Дуло автомата Жени уткнулось в его спину. – А вашим служкам? Как думаете, им ещё рано становиться мучениками или уже можно? Женя дал ему минутку на обдумывание ситуации и довольно ощутимо подтолкнул его дулом, заставляя вновь обернуться к себе. – Одна просьба, святой отец, – спокойным низким голосом произнёс Женя, глядя прямо в старческие глаза. – Она вам ничего не стоит. Оборона падала, Женя видел это. Он миллионы раз видел, как сдаются люди, но удовольствие всегда было как в первый. – Вы пришли с оружием, – попытался придать голосу холода митрополит. – Представить не могу, сколько Москва вам выложил и сколько уговаривал. У меня нет ни денег, ни времени, – Женя перезарядил автомат, глядя как холодный пот выступает на висках священника. – Только любовь, святой отец. Они мерились взглядами ещё с минуту, в которую Лёша проявил чудеса сдержанности. Женя надеялся, что митрополит видит: он скорее выпустит ему кишки прямо на Евангелие, чем откажется от идеи венчания с Лёшей. Спустя вечное мгновение митрополит вздохнул. – Отпустите детей. Под весёлый крик Алёши «живо, мелюзга!» послышался топот десятков детских ног, и хористы исчезли за алтарной. Ничего, далеко не уйдут, все выходы из здания заблокированы. Лёша подошёл к ним ближе, останавливаясь у скамеечки с автоматом на плече. Женя коротко улыбнулся ему, всё ещё держа священника на мушке. Тот растерянно огляделся и знаком показал алтарнику встать и зажечь кадило. – У вас нет свидетелей вашего союза, – ещё раз попытался митрополит. Женя свистнул, и из-за левого и правого престолов вышли Краснодар с Донецком в скрывающих лицо и волосы масках. Свидетели остановились у них за спинами, где недавно ещё стояли Екатеринбург с Казанью, и приняли в руки автоматы. Дарен, на самом деле, стрелять умел очень плохо, но Женя мокруху устраивать и не собирался. Митрополит в последний раз вздохнул и принял от алтарника кадило. Мальчик раскрыл псалтырь. – Преклоните колена. Женя на дрожащих ногах встал на платок, постеленный перед скамейкой. Лёша последовал его примеру, опускаясь рядом. На заднем плане Донецк помог расправить шлейф платья. Ленты у них не было, поэтому пока над их головами разносились молитвы, они лишь держали пальцы сцепленными на бархатной подушке скамейки. Женя бы не отпустил его руку ни за какие коврижки. Свидетели подали алтарнику кольца и тот передал их митрополиту. Никаких вышитых золотом подушек, просто два золотых ободка – один побольше для мозолистых рук Ростова и поменьше для маленьких пальцев Одессы. Женю трясло, когда он надевал кольцо на палец Лёши. Он даже не вполне сознавал, что говорит его рот, лишь смотрел на его красивое лицо и чувствовал, как внутри кипят слёзы, а в горле стоит ком и голос разрывается счастьем. Митрополит подал им приходскую книгу, куда вписал дату бракосочетания. Дрожащей рукой Женя расписался. Он мог поклясться, что перо в ладони Алёши тоже ходило ходуном. Когда митрополит осенил их крёстным знамением и губы Лёши накрыли его, Женя почувствовал себя, наверное, самым счастливым городом в этом мире. Не наверное. Самым счастливым.