Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Никита никогда раньше не был на свадьбах. Ничего удивительного, на самом деле. Среди городов свадьбы случаются крайне редко, ведь все вокруг уже сотни лет друг друга знают. А когда ещё молодые города праздновали, Норильск был слишком маленьким, чтобы ходить туда. Да и без Красноярска заявиться было бы странно. А, как известно, Руслана города не очень любили (хотя и всегда приглашали), за что тот отвечал им тысячекратно, не поддерживая подобные мероприятия. Вот в клуб с Дугаром на трое суток – это пожалуйста, это конечно. Поэтому когда Руслан сказал ему, что они поедут в Москву на свадьбу, Никита с трудом пережил следующий месяц, сгорая от любопытства. Дугар, конечно, говорил, что в этом событии нет ничего особенного, а его настроение неуклонно мрачнело, стоило упомянуть о бракосочетании, но Никита ему не верил. Не то чтобы Иркутск когда-то ему врал, но доверять его избалованному вкусу Норильск давно разучился. Никита никогда раньше не был в Москве. Он, на самом деле, вообще мало где был: у Руслана не было привычки таскать его за собой хвостиком. Столица по-настоящему поразила маленького Енисейского. В самолёте, сидя у иллюминатора, он не мог оторвать глаз от тысячи огней, горящих в ночи. В такси, слушая ругань Руслана о космической стоимости поездки, он прилип к окну, не в силах перестать пялиться по сторонам. Дугару даже пришлось вести его за руку, настолько он подвис на Театральной Площади. Москва, казалось бы, никогда не спала. Норильск, на самом деле, тоже никогда не спал: работа на «Норникеле» шла в три смены, поэтому в любое время дня и ночи на горящих искусственным светом улицах можно было встретить рабочих, возвращающихся или отправляющихся на завод. Он запарился в первый же день пребывания. Июнь уже полноправно вступил в свои владения, отогревая столицу для местных и туристов. В Красноярске лето тоже было жарким (а из-за смога, порой, и душным), поэтому это время года Никита предпочитал проводить в прохладном Норильске, где тёплая погода стояла от силы неделю-две. У его рабочих даже была шутка: пропустил лето, пока был на смене. Руслан уже привык к климату сына, но Дугар, если случалось приехать в гости в это время, всегда удивлённо пялился на людей в шлёпках и сапогах, ведь некоторые даже не успевали переодеться, настолько неожиданно наступала оттепель. В остальном, Никите в Москве понравилось. Свадебная неделя прошла на удивление весело: он много времени проводил с Магнитогорском и Снежинском, ходил с ними в бассейн, на Арбат и гулял по площади, когда темнело и становилось прохладнее. В детские комнаты он ходить не хотел и был благодарен друзьям за поддержку в этом вопросе: Руслан слишком часто оставлял его с нянями в таких игровых, поэтому они довольно приелись. Может, ему было бы немного веселее в них, если бы отец не запрещал ему общаться с «жалкими людишками». Руслан, на самом деле, запрещал Никите не так уж и много. Формально, он его ни в чём не ограничивал и давал всё, что сын просил. Просто младший Енисейский очень не любил просить, на самом деле. Даже у Дугара, любившего его порой баловать. Отчего так сложилось, Никита и сам не мог понять: то ли ровнялся на отца, никогда ни у кого ничего не просившего, то ли слишком привык выживать самостоятельно, чтобы полагаться на кого-то. Люди с материка были странными. Вся свадебная неделя была немножко странная. Они тратили слова попусту, не координировали движения. Никита по-настоящему подвис, когда увидел в кафе, где они с дядей Юрой и тётей Аней ели мороженое, сидящих в ноутбуках людей. Никита привык, что энергия не должна тратиться понапрасну: идёшь – иди куда-то, сидишь в кафе – ешь и иди скорее по делам. Папа говорил ему, что он совершенно не умел расслабляться. Никита же считал, что они с Красноярском расслабляются чересчур много. Но какими бы странными ни были традиции этой свадебной недели, Никита был рад провести побольше времени с родителями. Да, большую часть года они жили вместе, но если уж ему случалось уехать в Норильск в зимнее время, возможность вернуться домой зависала в воздухе на полгода, а то и больше. И дело было не только в том, что по Енисею закрывали водное сообщение, а самолёты иногда приходилось заводить с толкача, поскольку они примерзали ко взлётным полосам. Просто у Никиты была куча дел. Отправить рабочих проверять сваи под домами, чтобы тёплый воздух не растопил мерзлоту, в которую они были вбиты, бесконечно сражаться с гендиректором «Норникеля» против продления рабочих смен, следить за снегоуборкой. Руслан в такие периоды его трудового запоя почти не звонил. Дугар звонил по утрам, рассказывал, как у них дела, и осторожно передавал привет. Никита знал, что никакого «привета» отец не передавал, но почти не обижался на него за это. Единственное, что расстроило его за эту свадебную неделю, была какая-то непрекращающаяся ссора между родителями. Никита не знал причины (хотя знал Руслана, которому обычно причина была не очень нужна), да и они вели себя почти как обычно, но младший Енисейский видел по их осторожному игнорированию: проблема есть. Обычно он не лез в их разборки (хотя обычно родители особо и не ссорились, каким-то образом уживаясь душа в душу). Во-первых, Руслан бы, конечно, ничего ему не сказал, но показал бы свою злость всеми доступными методами (чаще всего они были куда больнее, чем подзатыльники Челябинска своим детям, поскольку включали скорее моральную экзекуцию). Во-вторых, Дугар, по большому счёту, ему отцом не был. Они с Русланом не состояли в браке, усыновления он не оформлял, да и Никита в 99% случаев звал его по имени. Снежка с Магниткой Екатеринбург тоже по имени звали (хотя «дядя Костя» звучало нелепо для Норильска, всегда называющего своего папу «Дугар» или «Иркутск»), но, насколько Никите было известно, дядя Юра с ним не жил, а по словам Кати ещё и не спал. Что для Никиты, привыкшего к тому, что его комната в отчем доме находится довольно далеко от родительской спальни, было весьма странно. Ему вообще семья Кати и Серёжи казалась очень странной. Родители у них были как будто… не парой, что ли? Не занимались сексом, не целовались повсюду. Никита хотел спросить у Кати, не в разводе ли они, но постеснялся. Хотя даже если бы они были в разводе, они могли бы заниматься сексом. Лет тридцать назад, когда Руслан последний раз ругался с Дугаром, они всё равно продолжили заниматься сексом, хотя Ангарский и прожил безвылазно несколько лет в Иркутске. О, Никита помнил то время. Красноярск тогда был почти невыносим, и сын прятался от него в Норильске, по восемь месяцев не выходя на связь. Когда вернуться всё-таки приходилось, Руслан встречал его холодно, измученно, и Никите было очень жалко своего бедного отца. Он пытался говорить с Дугаром об этом по стационарному телефону, но тот отмахивался тем, что ему не стоит себя грузить. Никита был очень счастлив, когда они окончательно помирились, и Дугар снова переехал домой. Настолько, что прожил в душном Красноярске всё лето, после чего промучился с астмой всю зиму. Помня о той ссоре, Никита опасался, что напряжение, возникшее между родителями, может вылиться в новый разрыв, в ходе которого над Красноярском повиснет «чёрное небо», а в Иркутске снова вспыхнет эпидемия ВИЧ. Хотя свадебным утром всё началось довольно хорошо. Отец был очень красивым в своей рубашке винного цвета, а папа хорошо выглядел в своём костюме с собранными волосами. Собираясь, они улыбались друг другу, целовались и даже разрешили Никите дождаться их в ресторане вместе с Нарьян-Мар, не пожелавшей отправляться на венчание. Никита с самого утра наблюдал за тем, как в банкетном зале суетится персонал и декораторы, устанавливают аппаратуру и сервируют столы. С любопытством он слушал, как ведущий (какой-то Моргенштерн, Нарьян-Мар говорила, что он певец) орёт на своих звукарей, а Роман Ковалишин, декоратор, сходит с ума, перемещаясь между полчищами своих сотрудников. Никита поймал себя на мысли, что ему интересен не только конечный вариант их творчества, но и сам процесс. Где-то в половине четвёртого в полностью украшенный и освещённый сверкающими светло-голубыми бликами банкетный зал стали стекаться гости. Ведущий тут же стал собирать их для встречи молодых. Никита остался сидеть за своим столом, где было отмечено его имя. Мечты о «детском столике» разрушились ещё часов в двенадцать дня, когда декораторы расставили схемы посадки. Он должен был провести всю свадьбу рядом с родителями. Руслан, скорее всего, будет недоволен. Не то чтобы он отсылал Никиту при первой удобной возможности, но сын знал, насколько отец любит уходить в отрыв и как скованно себя чувствует, когда рядом дети. Когда зал был почти заполнен, Дугар нашёл Никиту и отвёл к «свадебному коридору», выстроенному из гостей. Ему, как и всем остальным детям, дали команду собирать маленькие бонбоньерки, когда их начнут бросать в новобрачных. Ровно в четыре часа дня в зал влетела Казань в красивом тёмно-синем платье, встала у начала коридора, после чего Екатеринбург открыл двери нараспашку и встал по другую сторону от Камалии. Через двери вошли сияющий Санкт-Петербург с немного ошеломлённым, но улыбающимся Москвой. У Норильска даже заложило уши от криков и музыки, тут же вспыхнувших в зале. Великий Новгород и Смоленск вынесли новобрачным огромный каравай и ведущий сказал, что тот, кто отхватит больший кусок, будет главным в семье. Москва с Питером хитро переглянулись и тут же разорвали красивое произведение хлебобулочного искусства. Больший кусок остался у Александра Петровича и тот хохотал вместе с гостями, скармливая этот кусок Михаилу Юрьевичу. После этого юркие официанты обнесли гостей шампанским. Один из официантов, вручая Руслану с Дугаром бокалы, неуверенно посмотрел на Енисейского, когда тот указал глазами на сына. Красноярск цокнул и передал свой бокал Норильску, а себе взял другой. Конечно, Никите уже давно разрешили пить. Не то чтобы он прям напивался, но ни Руслан, ни Дугар никогда не были против алкоголя. Как говорил папа: «Лучше с нами, чем за гаражами». Отец же говорил, что, если ему хочется, он может делать что пожелает. Снежка и Магнитка, узнав на вечеринке о такой позиции родителей Норильска, не хило ему позавидовали, заставив его даже немного гордиться свободными взглядами своих предков. Выпив после каравая, Санкт-Петербург и Москва разбили свои бокалы «на счастье», а затем Казань сморщилась от своего шампанского и закричала, что ей горько. Этот крик подхватили все гости и в следующую секунду Михаил Юрьевич и Александр Петрович начали целоваться. Никите, привычному к таким проявлениям чувств, было, по-хорошему, по боку, зато стоящий напротив него Серёжа чуть прикрыл глаза. Странно это было, на самом деле. Чего тут стесняться? Пару дней назад Серёжа сам его поцеловал, сказав, что никогда ещё не пробовал. Никиту тогда это очень удивило, поэтому он не отказал. Ведь младший Енисейский, на самом деле, пробовал. Он и сексом уже давно занимался (не очень часто, на самом деле, но иногда случалось), хотя ощущения во время оргазма были не такие прикольные, как от секса под экстези, который он как-то пробовал в одном клубе, где отец оставил его часа на четыре. Когда после поцелуя Никита предложил ему переспать, если он хочет, Серёжа отчего-то покраснел, как помидор и, заикаясь, сбежал к пришедшему Екатеринбургу. На вечеринке они утрясли это дело и, как сказал Магнитка, он «откровенно охуел», узнав, что Норильск потерял девственность ещё лет пятнадцать назад, и занимался сексом и с девочками, и с мальчиками. Никита тогда (да и сейчас тоже) не понял его удивления, ведь Руслан купил ему его первые презервативы ещё когда ему исполнилось по человеческим меркам тринадцать. Сказал, что лучше уж так, чем наступит важный момент, а у него при себе не будет контрацепции. Вряд ли Никита бы чем-нибудь заболел или смог с кем-нибудь зачать, но неприятности себе обеспечить – уж точно. Отсчёт секунд поцелуя прекратился, и женихи прошли по коридору к своему столу. Гости стали разбрасывать бонбоньерки – конфеты, монетки, орешки – и дети бросились их подбирать, но Никите не пришлось участвовать в этом ритуале: под строгим взглядом отца он не двинулся с места. Не то чтобы он действительно собирался ползать по полу в поисках орехов, но дать понять отцу, что он себя контролирует – всегда приятно. Под музыку гости разошлись за столики, уставленные холодными закусками и салатами. Всё это действо сопровождал какой-то искромётно шутивший комик (вроде он назвал себя Павлом Волей), сегодня работавший вместе с певцом. Руслан со вздохом приземлился на свой стул и тут же подставил свой бокал официанту. Никита всегда восхищался своим отцом: даже головы не повернув, Руслан заставлял людей исполнять любую его прихоть лишь взмахом ресниц. Сын был уверен, что если бы отец захотел, Дугар бы уже мчался в Иркутск за абсентом. Хорошо, что Руслан никогда им так не пользовался. После того, как гости утолили первый аппетит (Никита не ел с самого утра), ведущие призвали родителей дать своё благословение. Первым поднялся Смоленск – немного усталый светловолосый мужчина с повязкой на глазу, в конце концов так растрогавшийся, что расплакался и обнял Михаила Юрьевича, неловко и с улыбкой похлопавшего его по спине, до такого хруста, что аж Никита услышал. Спустя несколько минут его подвиг повторил Великий Новгород, густым и зычным басом наставлявшего Сашеньку Невского (Никита немного подвис, пока Дугар тихо не объяснил, что такая фамилия у Александра Петровича была до расстрела последних Романовых) и игриво угрожавшему Москве. Вынесли горячие закуски и пока Никита ел пирог сабурани, услышал, помимо весёлого тоста от Казани и спокойного от Екатеринбурга, как Руслан тихо говорит Дугару, что куда-то пропали Ростов-на-Дону с Одессой, и за столом ЮФО Краснодар улыбается слишком наигранно, а Донецк у стола Украины прячет взгляд слишком интенсивно. Тост Киева настолько дышал пафосом, что Никита даже удивился, почему его вообще пригласили. Рядом стоящий с ним Минск пытался как-то разбавить напыщенность речи брата, но у Норильска сложилось впечатление, что Дмитрий Олегович относится к свадьбе несколько с неприязнью. – Ты на наш подарок карточку положил? – тихо спросил Руслан у него, игнорируя первый конкурс. – А это важно? – промычал Никита, не отрывая взгляда от разворачивающегося действия. Москва с Питером соревновались, кто лучше друг друга знает под хохот гостей. – Не отвечай вопросом на вопрос. – Положил, – вздохнул Никита, поворачиваясь к отцу. – Подписал: «С любовью от Красноярска, Иркутска и Норильска». – С какой любовью? – нахмурился Руслан, складывая руки на груди. – Я их вовсе не люблю. – Так было вежливо, – терпеливо заметил Никита. Руслан фыркнул. Он терпеть не мог, когда сын не поддерживал его социопатичность. – Есть тебе дело до вежливости? – Они на свадьбу нас пригласили, – заметил Дугар, подперев щёку рукой и лениво наблюдая за тем, как Москва с Питером пытают близлежащие столы. Руслан закатил глаза. – Если бы меня не пригласили, вся Сибирь бы не поехала. – Я думал, это Новосибирск решает, – удивился Никита. – В его мечтах, – нахально ухмыльнулся отец. Конкурс завершился сокрушительным поражением Москвы и довольной победой Питера, которую они тут же закрепили поцелуем. Свет в зале сконцентрировался на них, по танцполу разлился туман, и ведущий объявил первый танец молодожёнов. – Наконец-то движуха началась, – Иркутск откинулся на стуле, наблюдая как изящно Михаил Юрьевич ведёт Александра Петровича к центру зала. – Сейчас разрешат танцевать и начнутся конкурсы, – пояснил Руслан Никите, коротко и лениво погладив его по волосам. – Так что сможешь свалить к своим дружкам. Только из отеля – ни шагу! Никита обрадовался: без Снежки и Серёги было как-то совсем тоскливо. И радовался до момента, как пары начали подниматься и выходить танцевать к Москве и Питеру. Потому что к ним подошёл Новосибирск. Если людей с материка Никита считал просто странными, то Николай Александрович его действительно раздражал. Один из немногих городов, вызывающих у Норильска стойкую неприязнь. Для Никиты не было секретом, что родители занимались сексом не только друг с другом. Он, этого, конечно, никогда не видел. Ни Руслан, ни Дугар никого домой не приводили, а если они все вместе шли куда-то отдыхать – возвращались в таком же составе. Но Никита не был ни глухим, ни слепым. Разговоры о «шлюховатом Красноярске» и «бесстыдном Иркутске» гремели по всей Сибири. Воркута писала ему, что это ненормально, но Норильск так не считал. Если его родителям хорошо, то какая ему разница. У Никиты тоже никогда не было постоянной девушки или парня (ему это попросту никогда не было особо интересно) и, хотя он с Вероникой никогда не занимался сексом, общаться настолько близко хотелось только с ней, даже при наличии в его жизни Серёжи. Вот только Николай Александрович не хотел просто заниматься сексом с его отцом. Он хотел его любить. Никита видел это по его сияющим глазам, когда он смотрел на Руслана, по его ревности, когда Дугар обнимал или целовал Енисейского. Новосибирск, кажется, даже не скрывал. А Никите совершенно не нравилось то, как отец отвечал на эти взгляды. Николай Александрович пригласил Руслана танцевать и тут же увёл на танцпол. По своему обыкновению, старший Енисейский даже не подумал спросить разрешения у Дугара, флегматично за ними наблюдавшего. Никита нахмурился, глядя как нежно Сибиряков обнимает отца за талию, а тот над чём-то смеётся, закидывая руки за его затылок. – Па… – позвал Никита, тут же смутившись. Он очень редко называл так Дугара, чаще всего случайно. – В смысле… Иркутск, – повторил он снова. – Что, Никит? – не повернув к нему головы, откликнулся Дугар. Никита порадовался количеству произнесённых тостов. Выпив, Дугар становился несколько разговорчивее. Ну, или когда был растерян. – А почему вы с Русланом не поженитесь? – робко поинтересовался Никита, глядя как улыбается Николай Александрович его отцу. – Потому что мы мужчины, – спокойно ответил Иркутск. – А женятся на женщинах. – Ну тогда… – Никита перебрал в голове подходящие слова. – Почему не выйдете замуж? Дугар отвёл взгляд от танцпола и перевёл его на Никиту. Снежка говорила, что у Иркутска довольно пугающие глаза – раскосые, тигриные, горящие. Лично Никита был с ней не согласен. Если угадать и знать, в этом огненном мареве можно погреться. – А зачем нам это? – всё также спокойно ответил Дугар. Никита слишком давно знал его, чтобы не понять, как тот любит избегать прямолинейных вопросов и всячески старается запутать собеседника. В его случае папа называл это «обучением жизни», хотя вслух никогда не признавался. – Просто я думал… – Никита пожал плечами, отхлёбывая шампанского из бокала, – … когда люди любят друг друга, они вступают в брак. Иркутск усмехнулся и показал официанту знаком подлить шампанского. Сам он пил джин. – Брак – не красивое слово, – наконец ответил папа, чокнувшись с ним бокалами. – Звучит как что-то бракованное. – А есть для этого красивое слово? – Никита снова пригубил шампанского. В голове приятно плыло, хотя он был уверен, что сейчас куда трезвее однозначно нализавшегося пива под столом Серёжи. – Супружество, – сильное слово повисло между ними в воздухе. Дугар смотрел в свой бокал на прозрачную жидкость. – Это когда двое как будто в одной упряжке, как лошади, знаешь? Вместе идут по жизни, в любви. – Красиво, – вздохнул Никита. – А почему вы с Русланом… – Называй его папой, – перебил Дугар, бросая на него огненный взгляд. – … с папой, – тут же поправился Никита, – не в супружестве? Дугар неожиданно тепло усмехнулся. Хотя почему неожиданно? Может для каких-то чужих сибиряков неожиданно. Никита такую улыбку видел очень часто. Почти постоянно она была направлена на его отца или него самого. – Твой папа не хочет за меня замуж. Никита смотрел на него с минуту, с удивлением понимая, что Дугар действительно в это верит. Отчего-то на душе стало горько и какое-то сонное оцепенение нахлынуло с головой. Такое, порой, случалось. Психиатр, к которому его записал Красноярск, говорил, что так проявляется эндогенная депрессия, но ни Руслан, ни его сын особо не верили в то, что города вообще могут болеть чем-то подобным. Никита сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь привязаться к окружающей обстановке. У него всё хорошо. Сейчас лето, тепло, он ест вкусную еду и пьёт дорогое шампанское, впереди у него целый вечер интересных конкурсов, в которых он если не поучаствует, то понаблюдает, отец в хорошем настроении, а Дугар, заметив его состояние, взял его за руку под столом. Всё хорошо. – Ты не прав, – уже более спокойно ответил он, аккуратно вынимая пальцы из большой ладони Иркутска. – Почему? – с усмешкой поинтересовался Дугар. Никита даже не улыбнулся в ответ. Он вообще редко улыбался, но сейчас Ангарский его откровенно расстраивал. Он-то всегда считал, что Дугар, как никто другой, понимает его отца. Иногда было обидно сознавать, что на самом деле Красноярск знает только Норильск, хотя первый и отказывается это признавать. – Потому что папа тебя любит. А когда люди любят друг друга, они вступают в… супружество. Иркутск попытался скрыть появившееся раздражение, слегка передёрнув плечами. – Это же не обязательно. – Наверное, – согласился Никита, но отступать не пожелал. Когда дело касалось Руслана, он готов был стоять до конца за своего отца с материка. – Но папа тебя слишком сильно любит. Даже больше меня. Он вышел бы за тебя замуж, если бы ты захотел. И мы бы были настоящей семьёй. – Разве мы не настоящая семья? – нахмурился Дугар, не донеся бокал с джином до губ. – Не знаю, – честно ответил Никита, чувствуя как волна расходится от затылка к спине. Иркутск ничего на это не ответил, осушил свой бокал и громко поставил его на стол. На танцполе перед ними Николай Александрович уже откровенно лапал Руслана. – Твой папа, Никитка, – чуть охрипшим голосом произнёс Дугар, – не умеет признаваться, что любит кого-то. Даже перед самим собой. Никита перевёл взгляд на танцующую пару, ловя мимолётный взгляд Руслана. Тот коротко им ухмыльнулся и снова вернул всё внимание Новосибирску. – Но мы ведь знаем? – Конечно. Конечно, мы знаем. Песня закончилась, и Руслан, взяв Николая Александровича за руку, потащил его прочь с танцпола. Только не к столам, а в сторону уборных.