Ликорис

      — Не волнуйся, Осаму, — Чуя кладёт свою руку поверх его, с теплом улыбаясь.       Шатен только кивает в ответ, чуть нервно поджимая губы и уводя взгляд обратно в окно. Прозрачное солнце еле видно из-за тёмных облаков, и лучи совсем не достают до земли, так что лампы в небольшом кафе включены везде, где только можно. Дазай закидывает ногу на ногу, для удобства ёрзая на плетеном стуле с приятной светло-зелёной подушкой на сидении. Немного сильнее сжимает чужие пальцы, неудобно упираясь костяшкой о стеклянную поверхность стола.       Сегодня, в субботу, Чуя, кажется, не особо с позитивным настроением написал ему, сообщая, что его сестра хочет встретиться с Осаму. И больше, чем сам факт встречи, Дазая удивило то, что у Накахары есть сестра.       У Осаму никогда не было семьи. У него был только детский дом, Одасаку и воспитательница Митсука-сан — единственная женщина в его жизни, которую он любил. В первое время, когда даже Сакуноске у него не было, Митсука лелеяла его, мягко дула на ранки на коленках и нежно гладила по волосам, нашёптывая слова поддержки, говоря, что он обычный, не ужасный и ни в чём не виноват, а мальчишки из соседней группы, которые издеваются над ним, приговаривая что-то про неполноценность, — сущие глупцы.       Иногда Дазаю казалось, что как только он открыл глаза, то увидел стены детдома. Он помнит первые шаги тут, первые слова, разбитые ожидания и мечты. И он бы никогда не подумал, что уходить, вырываться в большой мир из этого места будет печально. Хоть Осаму и знал — ему это надо. Но Дазай всю жизнь думает, что в университет он попал по чистой случайности.       По чистой случайности были одни из высших проходных баллов, совершенно неожиданно не отчислили с первой же недели, непонятно как является одним из умнейших учеников группы для однокурсников и преподавателей. И никакие бессонные ночи за чтением книг и подготовки тут, конечно, ни при чём.       Как-то так у Дазая Осаму завелось: он привык думать, что всё хорошее, что могло с ним случиться — случайность, везение, удача.       Может быть, рассуждал шатен, так думалось из-за того, что тень несчастья и огорчения всегда шла не просто по пятам, а с ним в ногу, словно она с Дазаем один человек? Потому что, кажется, не бывает таких неудачливых людей, как Осаму Дазай. Но как же тогда объяснить то, что рядом с ним находится кто-то такой удивительный, как Накахара Чуя?       — Всё будет нормально, — говорит ему рыжий, а сам нервно под столом трёт собственные пальцы друг о друга.       Его сестра — непростой человек. Он, лучше чем кто-либо ещё на этой земле, знает, сколько ей пришлось вынести, чтобы Чуя сейчас жил счастливо. Только он. Он один знает, как сестре было тяжело, какой уставшей и вымученной она приходила с третьей работы в час ночи и с какой нежностью шептала ему, что всё наладится.       — Чуя, — Дазай чуть сильнее сжимает его руку, поворачивая голову в его сторону. — Какая она?       — Она...       Прекрасная. Самая любимая. Красивая. Добрая. Родная. Нежная. Добродушная. Отзывчивая. Драгоценная.       — Замечательная, — Накахара немного качает головой из стороны в сторону, словно не может выбрать, какое из всех слов будет лучше всего описывать его сестру. — Вы поладите.       — Надеюсь.       Они не поладят.       Потому что Осаму не прекрасный. Не самый любимый. Не красивый. Не добрый. Не родной. Не нежный. Не добродушный. Не отзывчивый. Не драгоценный. Не замечательный.       Дазай Осаму сплошь и во всём не такой.       Не только с сестрой Чуи, с самим Чуей. С Одасаку или одногруппниками. Со всеми.       Иногда ему кажется, что всю свою жизнь он наблюдает. За людьми, за тем, как они реагируют, что говорят, как выражают эмоции.       И Дазай под них п-о-д-с-т-р-а-и-в-а-е-т-с-я. Словно пытается стать вторыми ими.       Но у него не получается, не получается, не получается.       Он смотрит на то, как себя ведёт Чуя сейчас: старается успокоить его, Осаму, иногда нервно дёргает ногой, время от времени сжимая их переплетённые пальцы чуть сильнее. Дазаю же всё равно: он спокойно разглядывает погоду за окном, безразлично следит за ползущей по подоконнику мошкой и устало сдувает спадающие на глаза волосы. И смотрит.       Он смотрит на сидящую рядом с ними молодую пару: девушка мило улыбается своему парню, смущённо посмеивается над его шутками, пока он заботливо размешивает ей чай, не спрашивая, кидает ей три кубика сахара, наверняка, как она любит. Дазай хочет также: сидеть с Чуей где-нибудь не здесь — может быть, дома, уютно склонив голову на плечо рыжего и читать какой-то глупый журнал. Но иногда ему так сложно позволить себе расслабиться хотя бы на секунду, потому что надо постоянно следить за своими действиями, за тем, что говорить, чтобы быть похожим на других. Поэтому он смотрит.       Смотрит на старика за окном: мужчина медленно шагает по тротуару, улыбается жене, вежливо держит её за руку, чтобы она не упала, потому что трость, видимо, уже не совсем помогает. Дазай такого не понимает: зачем мучать себя и жить, когда ты еле можешь ходить, с трудом открываешь глаза каждое утро и встаёшь с постели. Ему неизвестно, зачем люди желают жить, как можно дольше. И поэтому смотрит.       Он смотрит на женщину с яркими выкрашенными волосами, заходящую в кафе, видит, как Накахара расслабляется, напрягаясь, встаёт с места, улыбается и подходит к ней. Они обнимаются, говорят о чём-то, но Осаму не вдаётся в подробности. Дазай наблюдает. За её аккуратными, почти элегантными движениями рук, как она прикладывает указательный палец к нижней губе, рассматривает внешний вид своего брата, чему-то улыбается в мыслях, нежно гладит его по голове, из-за чего Чуя устало вздыхает, но не отворачивается. Она довольно постукивает его по рыжей макушке и медленно поворачивает голову в сторону Осаму, разглядывает его с головы до торса, потому что остальная часть скрыта за столом, слегка задерживает взгляд на бинтах на шее, тут же смотрит на его перемотанные кисти, и впервые в жизни шатен чувствует себя неловко под чьим-то взглядом.       — Что ж, — Чуя слегка нервно переступает с ноги на ногу, берёт женщину под руку и ведёт вперёд, усаживая её напротив ученика. — Осаму, это моя сестра Озаки Коё. Сестра, — Накахара чуть запинается, не зная как ему представить шатена. — Дазай Осаму.       — У вас разные фамилии, — не обращая внимание на эту заминку, говорит парень, всё также продолжая смотреть ровно в глаза Коё.       — Да, это... Довольно долгая история. Потом расскажу, может быть, — Осаму замечает, как поджимаются женские губы. Но просто кивает в ответ, делая вид, что ничего не заметил.       — Приятно познакомиться, — он слегка наклоняет голову вперёд, словно поклоняясь, в знак уважения.       — И мне, Дазай-кун, — женщина кивает в ответ, продолжая держать уголки губ чуть приподнятыми. — Ты что-нибудь заказал мне, Чуя?       — О, нет, прости. Хочешь чего-нибудь? — Накахара тут же начинает суетиться, пододвигает меню в руки сестры. Она мягко открывает последние странички, сразу же разглядывая предложенные сорта чая и указывает на понравившийся вариант Чуе, тот сразу же ищет взглядом официанта. — Что же, Дазай-кун, ты, значит, друг моего дорогого брата?       — Верно, — он складывает руки под столом в замок и думает. С чего бы Коё захотелось встретиться с ним? На сколько он понял, Чуя ни словом не обмолвился об их необычных взаимоотношениях, значит, для его сестры они — всего лишь друзья. С каждым ли другом она проводит такие встречи-допросы?       — Итак, — её веки чуть дрогнули, будто она отчего-то разочаровалась. — Расскажешь что-нибудь о себе?       Вот. Вопрос, ненавистный Дазаю больше всего на свете. Рассказать о себе. О каком себе, однако? О жизнерадостном порядочном парне, прилежно учащимся в университете и считающимся одним из лучших студентов на потоке? О уставшем от жизни мальчике из приюта, скрывающимся за слоями бинтов? О задорном стримере, проводящем трансляции с её братом, выводя его из себя чтением фанфиков и глупыми подколами? О н...       — Дазай-кун? Ты в порядке? У тебя какой-то нездоровый цвет лица.       Да. Он знает.       Ещё как только зашёл в кафе, стало душно и жарко, хотя окна приоткрыты, а кондиционер работает. А когда Озаки села напротив него, шатен внезапно почувствовал острую необходимость уйти, сбежать, закрыться от её пронзающего взгляда. Но нет. Нет, конечно, нет. Дело не в ней и уж тем более не в её каком-то там взгляде. Дело в Осаму.       — Извините, я отойду, — парень хмурится, приоткрывает рот, часто дыша и почти бежит в сторону уборной. Накахара лишь удивлённо смотрит ему вслед.       — Кажется, с твоим другом что-то не так. Он не заболел? — Коё вновь прикладывает палец к губам, рассматривая обеспокоенного брата.       — Не знаю, всё было хорошо. Вроде как, — Чуя с трудом отводит внимательный взгляд от закрывшейся деревянной двери туалета на сестру. Издёвка. Почти насмешка у неё на лице, заставляет учителя удивлённо округлить глаза. И он мотает головой. — Нет.       — Я уже высказывалась на этот счёт, — Коё вопреки кивает ему, прикрывая глаза. — Если история с Юан повторится, я буду принимать меры.       — Он не такой! — Накахара сдерживается, чтобы не стукнуть по столу, стискивая зубы.       — Я очень надеюсь, — женщина опять улыбается ему, вновь смотря на дверь, из которой так пока никто и не вышел. — Вдруг он отравился? Будь повнимательнее со своим другом, Чуя-кун.       — Конечно, — шипит на неё в ответ рыжий, продолжая сводить брови. — Схожу проверю.       — Думаешь, стоит? — тут же задерживает его Озаки. Чуя видит, как всё в ней говорит: не боишься ли ты разочароваться, если сейчас пойдёшь к нему? — Просто подождём ещё немного. Закажи мне чай.       Накахара думает ещё несколько секунд, ещё раз смотря на дверь. Да, он боится. Боится, что с Дазаем вдруг произойдёт то же, что и тогда, в его квартире, когда он ушёл в себя, долго смотря в зеркало.       Может быть, сестра права, стоит немного подождать, и Осаму придёт. В конце концов, когда Коё желала ему плохого? Она наверняка лучше знает. Так что Чуя тяжело выдыхает, прикрывая глаза, и садится на место, подзывая наконец пробегающего мимо официанта.       Дазай нервно поправляет бинты, смотря в чёртову дверь перед собой. Вдох-выдох. Всё, что ему нужно сейчас — это дышать. Спокойно и размеренно, успокаивая себя и стараясь подавить рвущуюся на лицо нервную улыбку. Всё хорошо, ему полегчало. Сейчас он выйдет отсюда, сядет за стол и расскажет о своей хорошей учёбе в университете и предполагаемом светлом будущем с хорошей зарплатой.       Вдох-выдох.

***

      Чуя знает, что они не живут вместе, не принимали решения съезжаться, но как-то сами собой вещи Осаму потихоньку перебирались в квартиру к Накахаре: несколько толстовок, футболок и даже пара джинсов, на случай если он останется ночевать у Чуи, а на следующий день нужно будет в университет, расчёска и даже зубная щётка небрежно лежали на его половине в ванной комнате, а на кухне как-то случайно появилась его любимая кружка, из которой Осаму всегда пьёт чай.       Они спокойно выходят вместе из квартиры и аккуратно расходятся за пару кварталов до университета, когда появляются совместные пары. Они с наслаждением смотрят по вечерам фильмы в гостиной на большом экране, нежатся под пледом или читают вместе одну книгу. Они с улыбками стоят на кухне в парных фартуках, которые сшил им Чуя, готовя что-нибудь на ужин, чтобы позже при приглушённом свете наслаждаться едой. И всё это вместе.       Но в последнее время Дазай стал всё чаще пропадать в общежитии, всё позднее приходить в квартиру и всё меньше напрашиваться на совместный вечер после прогулки. Он постоянно оглядывается по сторонам, словно ищет что-то, гуляет в определённо чётких местах, не давая свернуть куда-то, садится на одни и те же лавочки, нервно перебирая пальцы. Сначала Накахара думал, что Осаму просто переживает перед предстоящими экзаменами, поэтому Чуя уже несколько раз предлагал ему помощь с подготовкой, но тот всё отказывался и отказывался: от помощи, от совместных утренних и вечерних рутин, от прогулок, от Чуи.       Накахара хочет поговорить. Разобраться, чтобы не терзать себя какими-то глупыми мыслями обо всём на свете: начиная с того, что у Дазая вдруг могли появиться проблемы с законом, заканчивая изменой.       Он сидит на диване, подложив подушку под бок и пусто смотря на белый ковёр под ногами. Устало вздыхая, кидает встревоженный взгляд на часы. Они показывают 00:30, когда Накахара наконец-то слышит трель звонка. Рыжий вскакивает, быстро идёт в коридор. Не смотрит в глазок, чувствует, что там он, но не торопится открывать.       Накахара хочет поговорить. Но этот разговор либо всё прояснит, либо всё разрушит. А у Чуи было слишком много разрушающих разговоров.       Щелчок.       — Привет, — рыжий открывает дверь, пропуская ночного гостя внутрь.       — Привет, — тот моментально опускает глаза в пол, его рот приоткрыт, он тяжело дышит через него, но выглядит спокойным и умиротворённым. — Представляешь, я по этой темноте чуть не потерял дорогу сюда!       — Главное, что не забыл, — Чуя слабо улыбается, наблюдая за снимающим ботинки парнем. — Даз...       — Да не забыл бы я! — он вскидывает задорный взгляд и громко усмехается. — Нет, ну, у меня, конечно, иногда бывают проблемы с памятью, но не настолько же!       — Осаму, — он снова зовёт его, в очередной раз сталкиваясь с игнорированием, парень быстро сбрасывает на пороге куртку, проходя на кухню и продолжая о чём-то вещать.       — Да-да, не будь обо мне такого плохого мнения, Чу-уя-кун! Я ещё не настолько стар, чтобы забывать дороги, ха!       — Осаму! — Накахара прикрикивает, хмурясь. И шатен всё же замолкает. — Послушай, пожалуйста. Я... Я хотел поговорить с тобой.       — О, — Дазай, кажется, выглядит удивлённым, но кивает. — Давай, чаю для начала?       — Хорошо, — Чуя поджимает губы. Ладно, он готов уступить. В любом случае, ему всё ещё нужно подобрать слова для всего этого.       Пять минут, что Накахара тратит на заварку и разлив чая, проходят в тишине. Осаму тоже о чём-то думает, он выглядит расслабленным, зачем-то перебирает пальцы, слегка улыбаясь. Чуя ставит перед ними кружки и садится напротив.       — Итак, — шатен чуть постукивает по краю стакана ногтем, смотря на преподавателя. — О чём же ты хотел со мной поговорить?       — О тебе, — тот выгибает бровь, удивляясь и словно переспрашивая, точно ли он правильно услышал. — Я хочу понять, что с тобой происходит: почему ты пропадаешь где-то ночами, избегаешь меня, странно себя ведёшь?       — Я? — он указывает на себя пальцем, не веря, что говорят действительно про него, что он всё это делал, заставляя Накахару волноваться.       — Расскажи мне, — Чуя настойчиво хмурит брови, чуть подаётся вперёд, как будто в голову пытается ему залезть, заставить говорить.       — Всё нормально, не знаю, что заставило тебя так подумать, — шатен нервно улыбается, качая головой.       — Осаму, — Накахаре страшно. Он не хочет произносить догадки, не хочет, чтобы сестра оказалась права, не хочет чувствовать боль. Он вновь зовёт его. — Осаму.       — Что? Чуя.       — Осаму, — он его зовёт, зовёт, зовёт, но не может достучаться до него. Чуя разговаривает не с ним, это не он. Это его оболочка, его тело, его движения, слова, но не мысли, не душа, не Осаму Дазай. — Пожалуйста, я помогу, обещаю.       — Чуя, — шатен жмурится, задыхаясь.       Их обоих как будто приковали цепями, не давая возможности двигаться, им как будто закрыли нос и рот, не давая возможности вздохнуть, как будто надели на их шеи тернистые ошейники, не давая повернуть головы, как будто заслонили солнце и убрали свет, не давая взглянуть друг на друга.       — Это правда? — рыжий еле дышит, произнося догадку. Он знает, что Дазай всё понял. И теперь он знает, что это правда.       — Прости, — шатен качает головой. Он не должен был это говорить, а Чуя не должен был догадываться.       — Как давно?       — Это...       — Как давно, я спрашиваю!       — Чуя, — Осаму вновь жмурится, опираясь лбом о стол. Ему стыдно. Он не может смотреть ему в глаза.       — Это Юан? — Накахара едва слышно хлюпает носом, закрывая веки. Он тоже не может сейчас смотреть на фигуру напротив, не испытывая при этом волны отчаяния и боли. Шатен ему в ответ лишь кивает, извиняясь. — Сможешь оставить меня на этот вечер? Я хочу побыть один.       Дазай поднимает голову. Он смотрит в закрытые глаза, с сожалением сводя брови. Приоткрывает рот, желая сказать что-то ещё, оправдаться, но получается лишь бессвязный всхлип.       — Обещай, что мы ещё поговорим.       — О, обязательно, — зло кивает Чуя, вставая из-за стола. — Просто захлопни дверь, когда будешь выходить, она сама закроется.       Накахара встаёт у окна, делая большой глоток чая. Он вместе с этим глотком старается проглотить всю боль и обиду в сердце, всё, чего он так не хочет сейчас чувствовать. Осаму нечего сказать. Он кивает, зная, что Чуя этого не увидит, стоя к нему спиной, и тихо уходит. Слышится хлопок. Такой же громкий, как и звук падения от собственного сердца рухнувшего к ногам Чуи. Накахара всматривается в своё отражение в окне. Слёзы текут непроизвольно, а руки слегка трясутся, чудом не проливая содержимое кружки. Чуя чувствует, как будто это последний день в его жизни, будто он потерял то, что делало его... им.

      Смотри на себя, Чуя Накахара.       Смотри и не отворачивайся.

      Он вытаскивает телефон из кармана, мутными глазами ища нужный контакт. Задерживает палец на пару секунд над кнопкой вызова. Ему нужно выговориться, ему нужен совет, ему нужна...       — Сестра, — Накахара со свистом выдыхает, когда та спустя несколько секунд поднимает трубку. — Ты была права.

— Права? — Озаки на несколько секунд задумывается, хмурится, не понимает. — У тебя что-то случилось? Ты где?

      — Я дома, — Чуя произносит это с какой-то вопросительной интонацией, рассматривая через отражение в стекле кухню. Правда ли он дома? — Ты была права по поводу Дазая.

      На той стороне молчат несколько секунд. Но Накахара знает, что она всё ещё тут, слушает его прерывистое дыхание, и он не удерживается от всхлипа.       — Что думаешь делать?

      — Я не знаю. Я хочу быть с ним. Хочу помочь ему.

      — Помочь? — в её голосе звучит неприкрытая ирония, что заставляет Чую нервно сжать зубы.

      — Он не такой!

      — Ах, не такой? Ты мне только что сказал, что я была права, Чуя!

      — Он не наркоман! — Накахара выкрикивает, злясь на сестру, на себя, на Дазая, крепко сжимает в руке телефон и громко дышит через нос, пытаясь успокоиться.

      — Ты ведь знаешь, — спустя несколько минут молчания, начинает Коё. — Знаешь, что это не так.

      — Я не могу бросить его, — парень опирается лбом о стекло, прикрывая глаза. Он действительно не верит, что оказался в такой ситуации, однако теперь всё встаёт на свои места: и переменчивое настроение Осаму, и провалы в памяти, и его неожиданные пропажи, и странное поведение. — Ему это помогает. Я думаю.

— Помогает? Ты знаешь, что наркотики делают с людьми. Я видела, — женщина на том конце делает небольшую паузу, словно не решаясь сказать что-то, но Чуя всё знает и без этих слов. — Мы видели.

      — Я должен что-то сделать, — Накахара качает головой. В трубке слышится неопределённое мычание. Он знает, сестра имеет полное право быть против, отговаривать его и ругаться. На её месте Чуя поступил бы также. — Я люблю его, Коё.

      — Что? — Озаки перестаёт что-то бессвязно шептать, проклиная ситуацию и Дазая. — Любишь?

      — Люблю.

      — Ты хочешь быть... — она вновь замолкает. Им слишком тяжело говорить на эту тему. — Хочешь стать как наша мать? И закончить как она?

      — Не хочу.

      — Тогда выбрось всё это из головы. Выбрось, Чуя, выбрось. Забудь его. Вы не придёте ни к чему. Ни к чему хорошему уж точно, — парень слышит, как она всхлипывает, прикрывает себе рот, чтобы не зареветь в голос. — Ты же знаешь... Пожалуйста, Чуя. Вспомни её.

      — Но разве то, что мама его любила — преступление? Разве то, что я люблю его — преступление?       Коё ничего не отвечает, пока Чуя вертит стакан в руке, задумчиво смотря в напиток.

Чай как-то быстро остыл. Или ему просто показалось, что он был горячим? Может, горячей была всего лишь чашка?

В этот вечер они оба уснут, но не в обнимку, как раньше, не за долгими откровенными переписками, а в разных кроватях. И на следующий день, двадцать седьмого мая, Дазай Осаму пропадёт отовсюду. Чуя Накахара вновь почувствует себя брошенным. Зрители лишь негодующе похлопают глазами.