Спасти его

— Опишите лучший день в своей жизни. Не зацикливайтесь на орфографии и пунктуации. Главное — быстро. И пишите то, что думаете. Очередной пример жестокости Какаши — знает, как напомнить нам про мерзость и бессмысленность нашего существования. И чего он ждет? «День, когда папа подарил мне нового пони»? «Как мы на каникулах ездили на Багамы»? Лично я не люблю вспоминать прошлое. Какой смысл? Прошлое — оно в прошлом, там ничего не изменишь. И не выберешь из него один день, не скажешь: вот этот — самый лучший. Уж легче выбрать самый худший, тут несколько претендентов, хотя фиг я стану рассказывать про них Хатаке. Какое его собачье дело? Я подумала: вот возьму сейчас и откажусь. Что он со мной сделает? А потом внутри у меня что-то щелкнуло, и я подумала: «Ладно, сейчас напишу, сам напросился». Я взяла ручку и начала писать. — Время! — Протестующие вопли. — Прекратили писать. Не закончили — не важно. Сдавать мне не надо, будете читать вслух. Открытый бунт — крики: «хер вам!», «Да пошел!..» Внутри у меня все похолодело, я поняла, какого сваляла дурака. — Я хочу, чтобы вы по очереди вставали и зачитывали вслух то, что написали. Смеяться над вами никто не станет. Все в одинаковом положении. Попробуйте. Ор попритих. — Сакура, ты первая. Давай, выходи к доске. Не хочешь? Ладно, можешь с места, читай громко, чётко, чтобы все слышали. И так одного за другим. Каникулы, дни рождения, праздники. Чего тут еще ждать? А один парень, Канкуро, описал тот день, когда родился его младший братишка, — и тут в классе что-то изменилось. Все вдруг навострили уши: Канкуро рассказывал, как помог маме дойти до ванной, как завернул малыша в старое полотенце. Пара девчонок шумно выдохнули, когда он закончил, друзья хлопали его ладонь в ладонь, когда он возвращался на место. Что же, все по-честному, он поступил правильно, но у меня внутри все сжалось — при мысли о беззащитности, о хрупкости, о том, что их конец прописан с самого первого дня. Нет, это слишком. Маленькие дети — это не мое. Следующим вышел Лис. Он долго топтался на кафедре, переминался с ноги на ногу, пялился в свой листок. Было ясно: ему хочется одного — съебаться. — А это, блин, обязательно? — спросил он, прижимая листок к боку и закидывая голову, чтобы задрать глаза в потолок. — Обязательно, — твердо ответил Какаши. — Давай, мы все слушаем. Тут он был прав. Класс стих, всех проняло. — Ладно. — Наруто поднес листок к глазам, чтобы не видеть нас и чтобы мы не видели его. — Лучший день в моей жизни — это когда бабушка возила меня на поляну, но я не помню как называлось это место, какое-то странное название. Мы несколько часов ехали на автобусе, я заснул. Потом приехали — я никогда в жизни не видел настолько чарующего леса. До поляны надо было идти, и еще там было несколько беседок. Мы ели чипсы и мороженое, а еще там была небольшая песочница. Я поиграл со своими ровесниками, было весело и прикольно. Мы пробыли там часа два. Круто было. На задней парте кто-то заржал, однако беззлобно. Лис сгорбился от облегчения. Дело сделано. Он вернулся на место. А вскоре настала моя очередь. Кожу покалывало, я прочувствовала все нервные окончания в своем теле, пока дожидалась, когда Какаши назовет мое имя. И вот наконец: — Киёми, теперь твоя очередь. Я пошла к доске; одетая, я чувствовала себя голой. Повернулась, не поднимая глаза: не хотелось видеть, что все на меня смотрят. Наверное, нужно было что-нибудь придумать прямо на месте, притвориться такой же, как все, изобрести какую-нибудь слюнявую историю про замечательное Рождество, подарки под елками, какую-нибудь фигню. Но я не умею соображать так быстро — всяко не тогда, когда на меня смотрят. С вами так не бывает? Только потом до тебя доходит: можно было сказать вот это, ответить вот так вот, сразить их, чтобы они больше уже не встали. Но я стояла у доски, перепуганная, растерянная, и мне ничего не оставалось, только прочесть написанное. Я глубоко вдохнула и начала: — Лучший день в моей жизни. Встала утром. Позавтракала. Пришла в школу. Обычная скукотища. Обычная мысль: что я тут делаю? Никто меня не замечает, ну и ладно. Сижу в одном классе с другими идиотами — наш специальный класс. Зря трачу время. Вчера было то же самое, но вчера прошло. Завтра может и не настать. Есть только сегодня. Лучший и худший день моей жизни. Когда я закончила, повисла тишина. Глаз я не подняла, прислонилась к доске, сгорая со стыда. Тишина звенела в ушах, оглушала. А потом кто-то крикнул: — Ладно, не хнычь! Может, и не помрешь! И понеслось: вопли, смех. Что-то грохнуло — я непроизвольно подняла глаза. Лис перескакивал через стулья и парты. Добрался до шутника, сидевшего в заднем ряду — его звали Киба, — заломил тому руку и хряснул по физиономии. Класс взревел — Киба отбивался, остальные мальчишки превратились в тявкающую стаю, сбились в тесный, агрессивный клубок. Какаши бросился к месту битвы, пробиваясь сквозь толпу, расталкивая плечи, протискиваясь между телами. Я смяла свой листок и уронила его на пол, потом выскользнула за дверь и побежала по коридору. У меня была одна мысль: исчезнуть, найти какую-нибудь дыру, где можно побыть одной. И чтобы никогда больше не возвращаться в эту пыточную камеру. Я несколько часов проболталась по улице где попало — по всяким местам, где тебя никто не видит и всем на тебя наплевать, — а потом мне надоело болтаться по темноте. Я вернулась к Куренай , подошла к кухонной двери. Я думала, что она уже спит — было уже за полночь, — но оказалось, что она сидит за кухонным столом, стиснув в ладонях чайную чашку, и лицо у нее блекло-серое. Куренай чего только в жизни не перевидала: младенцы, малыши, «трудные» подростки вроде меня. На ее попечении перебывало двадцать две сироты. Она крепко вымоталась. Я в очередной раз проверила ее число: 14.07.2024. Ей осталось три года. — Киёми! — сказала она. — У тебя все в порядке? Ты где была? — Гуляла, — ответила я. У меня не было сил ей все объяснять. Да и с чего начать? — Иди сюда, Киёми. Садись. — Она не казалась рассерженной. Только усталой. — Я хочу спать. Она открыла было рот, будто все же собралась меня повоспитывать, однако передумала, шумно выдохнула и кивнула. — Ладно, поговорим утром. Обо всем поговорим. — Это была угроза, не обещание. — Пойду позвоню в полицию, я заявила, что ты пропала. Вот, возьми. — Она протянула мне чашку, полную на три четверти. Я поднялась наверх, поставила чашку на столик у кровати и, не раздеваясь, залезла под одеяло. Оперлась на подушки, потянулась за чашкой. Только когда теплая сладкая жидкость проникла в кровь, я поняла, как внутри холодно и пусто. Я устала как собака, но заснуть не могла. И я просидела всю ночь, закутавшись в одеяло по самую шею, пока сквозь занавески не начал пробиваться свет; на грани между бодрствованием и сном я встретила начало нового тусклого дня.