Порох и искры

      Пустые листы расслабляют и успокаивают. Кажется, что в них, как в воду или в рыхлый снег, можно погрузить — пальцы, ладони, запястья, предплечья — руки по локоть.       Винсент любит сидеть перед пустой тетрадью несколько минут, просто закрыв глаза. Еще он очень любит старую перьевую ручку. Стальную. Он помнит, откуда она, хоть и писать научился рано, и всегда писал только ею. Это мамина перьевая ручка. Он забрал её в свой последний день дома из ящичка её письменного стола. Винсент любит медленно выводить буквы, подражая каллиграфическому стилю. Его это расслабляет и успокаивает.       Винсенту нравится то, как плавно тонкая линия перетекает в широкую. Как блестят невысохшие чернила: вгрызаясь, впитываясь в белоснежный лист. Как пахнет бумага. И какой красивый, выверенный, чёткий узор получается в итоге.       Почему-то с раннего детства Винсенту нравится все надёжное. Каллиграфичное. Правильное. То, на что можно положиться. Что-то, что позволит тебе держать себя в руках. У Винса эта мысль застряла в мозге костей — держать себя в руках. И непонятно, откуда она.       Сколько он себя помнил, этот подсознательный сверчок стрекотал где-то внутри, и все повторял: «контроль, спокойствие, равновесие»       Держи. Себя. В руках.       С чего бы это? Ах, точно…       Винсент слушает этот внутренний голос. Слепо. Просто знает, что не слушать его — глупее, чем слушать. Ты сам — единственный, кому можно доверять. А довериться можно только надежному человеку. В понимании Винсента надеждый человек должен быть спокойным и прагматичным.       Перо выводит букву за буквой.       Винс догадывается, откуда могла взяться навязчивая мысль о самоконтроле. Или думает, что догадывается. В любом случае именно сейчас, когда рядом с ним появилась Тира, все догадки кажутся верными, а мотивы — стоящими. Он не глупый, и знает, что с ним что-то не так. Просто так родители не бросают детей. Не швыряют их в детский дом. Да, конечно, это блажь отчасти, и отдают, и швыряют, — здесь едва ли не половина таких, — но Винсент чувствует, что с ним все по-другому. Воспоминания о последних днях дома — размытые, будто покрытые полупрозрачной матовой плёнкой. И самое чёткое из них — неприятный, злой визг матери, которая будто увидела паука или мышь. Или дьявола. Дьявола мать боялась больше всего на свете. Первый по яркости — этот визг, вопль ужаса и ненависти. Затем — звук чего-то разбитого. Хлопки дверью. Истеричные рыдания. А потом он оказался здесь.       Перо выводит букву за буквой.       Впервые когда он увидел Тиру, четыре года назад (ей было семь, а ему — девять), Винс почему-то подумал, что с ней была похожая история. Вся она была какая-то сморщенная, обожженная, иссушенная… Точнее, внешне Тира ничем не отличалась от совершенно здоровых детей. Физически с ней все было в порядке. Но у Винсента сложилось стойкое ощущение, будто перед ним обугленный труп. Помнится, тогда он едва успел забежать в туалет и его сразу вывернуло на пол.       Перо выводит букву за буквой.       Позже действительно оказалось, что без огня в истории бедной девочки не обошлось. Ей до сих пор припоминают, если хотят задеть, но Тира, в отличие от Винсента, ведет себя очень стойко — пальцы сразу же впиваются в волосы обидчика, а вторая ладонь сжимается в кулак… Даже после такой трагедии… Пожара, из которого живой вышла только она… Тира не боится пламени, и всегда лезет в самое пекло. А Винс боится. Очень боится пламени, и сам не знает, почему. В его жизни не было инцидентов с огнём.       Перо выводит букву за буквой. Винсент может писать часами, даже закрыв глаза.       Непосредственно лично познакомились они спустя два года после первого появления Тиры в детском доме. В то время она ещё не нажила себе столько врагов и тумаков. За два года в полном одиночестве Тира немного поднапиталась и распрямилась, в глазах спустя долгое время наконец-то забрежили влажные отблески. А Винсента, всегда краем глаза наблюдавшего за ней, тянул в её сторону какой-то профессиональный интерес, и теперь, когда Тира из обугленного сморщенного тела посреди пожарища потихоньку превращалась в молодой древесный побег, вновь способный на жизнь и цветение, Винсу ничего не оставалось как защитить её от безжалостного топтания — не он один заметил, что Тира ожила.       Так всегда и бывает. Особенно в такой хищной среде. Пока сидишь в углу и не подаешь признаков жизни, тебя не замечают. Мало кому нравится обескровленная тухлятина. Но как только ты наберешь достаточно сил, чтобы в первый раз открыть рот и потребовать своего — тебе сразу напомнят, что твоего у тебя нет, да и тебя-то сейчас опять не будет.       И Винсент решил вмешаться.       Для него это было несвойственно. Он никогда никого не защищал, и совсем не был похож на того, кто может защитить даже себя, но… Когда вас двое — это обстоятельство имеет огромную силу. А когда жертва вдруг перестает быть одинокой, прицел немного сбивается, и жертвой ее уже назвать нельзя.       И с тех пор так и повелось. Тира с каждым днём будто возвращала себе свои силы, напитывалась солнечными лучами, водой, мелкими конфликтами, закаляющими и раззадоривающими её ещё больше. Винсент наблюдал за этим восстановлением сначала с искренней радостью, затем — со все нарастающей тревогой. Что будет дальше?       Он хотел научиться у Тиры её стойкости, бесшабашному бесстрашию перед огнём, которое видел в ней только он своим странным внутренним зрением. Но на деле, вместо желанного самообладания, к которому он так стремился всю свою жизнь, Винсент почему-то вдруг начал терять стабильность. Оказалось, что Тира не боялась пламени потому что сама была чрезвычайно пылкой и немного безумной. Совершенно сумасшедшей. И Винс нехило входил в резонанс с этой взбалмошной. Он продолжал вытаскивать её из передряг, потому что не мог поступить иначе, отказаться от ответственности, да и заслужила она бо’льшего, чем осознание того, что Винсент просто хотел перенять её манеру поведения, но бросил, потому что манера не подошла. Да и нельзя было уже назвать это правдой. Между ними образовалась крепкая связь — дружба, симбиоз, партнерские отношения.       Но Винсент ярко чувствовал свою нестабильность, и от этого становилось страшно. Он изо всех сил хватался за свои мантры: держи себя в руках, сосредоточься, успокойся, — и это помогало, но не всегда и не достаточно. Что всегда удавалось, так это сохранить спокойное, безразличное выражение лица, что было залогом нормальной жизни. Именно это умение помогало в любой безвыходной ситуации, так почему бы не сделать его своим настоящим лицом?       Это была его огнеупорная стена.       Но Винсент не чувствует себя в безопасности ни на секунду, находясь рядом с Тирой. Как было сегодня. Тут никакая огнеупорная стена не поможет. Каждый раз после разговоров с Тирой, после хватаний за руки, пинаний под коленки, тычков в рёбра, похлопываний по плечу… Каждый раз Винсент чувствует, будто весь вымазан в каком-то сером сухом веществе… И эта навязчивая мысль о…       Пламени.       Рука вдруг соскакивает с листа — перо разбрызгивает тушь по странице. За окном глубокая ночь. Тетрадь закончилась. Винсент снова исписал всю. Капли стекают вниз по бумаге, как синюшные слёзы.       — Чёрт, — Винсент перелистывает все страницы с конца тетради в начало. Обычно он очень внимательно следит за тем, как и что пишет, но в этот раз…       Белоснежная бумага испещрена поперек каллиграфически выведенными, стройными рядами букв, которые, по причине своего абсолютно случайного, хаотичного порядка — отказываются складываться в слова.       — Черт.