Порох и искры

      Она побежала в столовую, где в обеденный час находилось больше всего людей… Сейчас это место напоминает самый страшный, самый невероятный кошмарный сон — обугленные руки, торчащие из-под обломков крыши, стойкий смрад, от которого слезятся глаза, запах паленой плоти и беснующееся пламя.       Винсент застывает на месте, не в силах сделать ни шага вперёд. Воздух пронзает крик. Винсент вздрагивает, судорожно ищет глазами. И находит…       Тира кричит. Её придавило тяжёлой, объятой огнём деревянной балкой и теперь одежда на её спине горит. Тира кричит, — это душераздирающий, нечеловеческий крик, от которого звенит в ушах, и кожа покрывается гусиной сыпью. Жар, который, как Винсу казалось, источает его тело, не мешает внутренностям замёрзнуть в мгновение ока.       Винсент понимает, что она видит его, зовёт на помощь, но сам не может ступить и шага. Ноги не слушаются, а в ушах только Тирин крик вперемешку с оглушающим треском пламени, пожирающим все вокруг. Людей, деревянные балки, цветы на подоконнике, Тиру… И даже Винсента. Правда, в температурах он уже запутался: то ли пламя стало ледяным, то ли сам Винс настолько потерял ощущение реальности, что ему теперь обжигающее чувство кажется ледяным поцелуем…       Тира тянет руку, кричит, и вдруг глаза её закатываются, голова опускается, и вся она обмякает, будто кукла.       Крыша над головой Винсента трещит, и он отступает назад, чувствуя невероятно обжигающие дорожки слёз на щеках.       Пожарные бросаются к нему, и как только он переступает порог, здание складывается, будто карточный домик, а огонь продолжает пиршествовать.       Винсент позволяет какой-то женщине смыть ему сажу с лица водой, и перед глазами встаёт вчерашняя сцена в туалете, когда Тира хохотала с расквашенным носом, а сам он безуспешно пытался умыть её…       Пустота. Выгоревшая пустота внутри и едва слышное покалывание в пальцах.       Пока пожарные водят хороводы вокруг неприступного пожарища, Винс просто сбрасывает с себя руки обступивших его взрослых и протискивается, высвобождаясь из плотного круга ног. Поднимает голову и вдыхает чистый воздух. А после — драпает, что есть силы, не обращая внимания на окрики за спиной. В ушах до сих пор только один крик. Пронзительный до зубовного скрежета.       Винсент бежит, и ветер, бьющий в лицо, смазывает слёзы, отирая горящие щёки и лоб сухой холодной ладонью.       Весь оставшийся день Винс не помнит. Сначала долго бежал, потом ещё дольше шёл, — судя по кровавому месиву вместо пяток. Шатаясь и скользя ладонью по кирпичной кладке стены, Винсент останавливается. Сердце, в отличие от всего остального тела, бьётся настолько медленно, будто Винс не бежал, а на протяжении всего дня неторопливо впадал в анабиоз.       Ему не больно. Уже не больно. Уже не противно от самого себя. Всё, всё, абсолютно всё внутри выгорело. Какая теперь разница, какая разница?.. Пустота, пустошь, выжженная равнина. Безразличие — тупое и жалкое. Даже подумать нечего. Ничего не приходит на ум. Покати шаром — от уха и до уха.       Только рука что-то сжимает.       — Вот ты и попался, мелкий крысёныш, — откуда ни возьмись за спиной вырастает здоровенный амбал. — Не рановато ещё?       Винсент смеряет мужчину безразличным взглядом. Что?       Сердце, которое совсем затихло, как мышка в норке, и вот-вот должно стукнуть, всё не стучит…       Удар сбивает его с ног. Кожа на ладонях стирается о землю, и Винс стискивает зубы. Пачка сигарет отлетает в сторону. Зачем они вообще ему были нужны?..       — Бедняга, если бы ты знал, у кого спёр… — амбал нависает и, видимо, хочет добавить ногой, но тут его останавливает голос.       Винсент даже вскидывает подбородок от удивления — настолько голос кажется знакомым. Вернее, не голос, а сама интонация. Винс будто слышит себя. Взрослого себя: немного усталости и хрипотцы, но точно такое же желание скрыть за маской безразличия опасный секрет…       — Не трогай мальчишку, Орм.       Худой, но крепко сбитый, гибкий светловолосый мужчина присаживается рядом с Винсентом, глядя прямо в глаза. Они, наверное, жутко красные и опухшие, но Винс спокойно выдерживает взгляд. Безразличие встречается с безразличием, и в глазах странного мужчины вспыхивают заинтересованные искорки.       — Давай. Скажи мне, почему я должен оставить тебя в живых.       Винс не тупой, и он представляет, кто перед ним. Но сейчас это не имеет никакого значения, и он просто говорит то, что вертится на языке уже много часов подряд: и жжётся, и больно жалит внутреннюю сторону щёк. А когда Винс открывает рот — падает на землю высохшей мертвой осой:       — Я убил свою подругу.       Мужчина мягко хмыкает, улыбка у него почти ласковая.       — Чу’дно, но, сдаётся мне, ты можешь предложить факт поинтересней, — он неспешно поднимает с земли свою пачку сигарет. Достаёт одну и, открыв Винсенту рот указательным пальцем, вставляет сигарету ему между зубов. — Хочешь, дам прикурить?       Тонкие узловатые пальцы выуживают из внутреннего кармана пиджака изящную и, похоже, очень дорогую зажигалку.       Винсент завороженно смотрит, как вращается колёсико, и из-под него вылетают красные слепящие искры.       В следующее мгновение набычившийся амбал за спиной мужчины вспыхивает как спичка и, корчась, падает на землю. Сдавленный вопль отражается внутри головы Винсента, превращаясь в эхо Тириного крика.       — Какая умничка, — новый знакомый мгновенно распрямляется и вздергивает за собой Винса, поставив мальчишку на ноги.       Губы его растянуты в кривоватой ухмылке.