Порох и искры

      Тире нравится, как мелодично звенит дверной колокольчик, когда в кофейню заходит очередной статный дядя в костюме-тройке, придерживающий под мышкой утреннюю газету. Они неизменно приходят: заказывают двойной эспрессо, садятся в углу и загораживаются газетой, закинув ногу на ногу. Остроносые лакированные туфли торчат из-под стола, а штанины задираются, являя миру длинные мужские носки, которые под штанинами заканчиваются неизвестно где — эта загадка Тире до сих пор не открылась. Зато Тира прекрасно представляет себе, где у дяди припрятан револьвер, а где — скрытое лезвие или внушительный раскладной нож.       Антураж кофейни привлекает абсолютно всех — Кларисса умеет создать одновременно и уют, и стиль, и рабочую атмосферу. Сверху, правда, весь интерьер щедро посыпан измельченным криминалом, — пулевые отверстия в стенах, треснувшее стекло на любимых старинных Клариных часах, перебитые лампочки в массивной люстре, — но эти ингредиенты Клара в кофе посетителям не добавляет. В этом плане гости предпочитают самообслуживание.       Тира скучающе подпирает подбородок кулаком, наблюдая за тем, как Клара заправляет кофемашину — единственную в городе и горячо Кларой любимую. Удивительно, но в перестрелках кофемашина не пострадала ни разу. Это говорило о том факте, что даже мафия осознавала ценность (как практическую, так и культурную) данного аппарата. В «Кошкином доме» действовало негласное правило — целиться максимально точно, ну или, по крайней мере, не в кофемашину.       Закончив ворковать со своей приёмной механической дочерью, Клара, будто изящная лоснящаяся змея, скользит между столами и ставит кофе перед гостем. Широко улыбается, опустив круглый поднос, и о чём-то весело переговаривается с газетой.       Тира одёргивает себя на улыбке, когда человек-газета неуловимым движением кладет небольшую бумажку Клариссе в карман фартука. Клара делает вид, что не замечает, и продолжает щебетать о чём-то явно несущественном.       Когда, наконец, она отворачивается от гостя, выражение лица её мгновенно меняется, становясь наигранно-раздраженным. Клара проплывает обратно за свою стойку, хотя, казалось, с таким лицом она должна была проделать этот путь громко и сердито топая, и выуживает из фартука аккуратно сложенный листок.       Тира делает попытку заглянуть в написанное, но Клара усмехается и прячет записку в один из небольших ящичков на уровне пояса.       — Скажу тебе так — лучше бы это были чаевые! — заявляет Клара и, упав на высокий стул за стойкой, быстро раскручивается на нем.       — Всё настолько плохо? — удивляется Тира.       — Нет, всё очень даже хорошо, просто я бы предпочла чаевые! — громко повторяет Кларисса. Газета в углу кофейни озадаченно вздрагивает. Клара наконец обращает внимание на Тиру. — Так что, говоришь, тебе сделать, дорогая? Один эспрессо?       — Одного некоего Винсента экспрессом, — Тира мгновенно мрачнеет, а свободный указательный палец начинает машинально ковырять деревянную стойку.       — Тебе руки оторвать? — мило улыбаясь, спрашивает Клара, и Тира сразу прячет руку в карман. Дурацкая привычка… Кларисса, спокойно и тщательно протирая свежевымытую чашку, внимательно наблюдает за её внутренними метаниями. — Кудряш, ты же понимаешь, что достать его ой как непросто…       — Я достану его из-под земли, с тобой или без тебя, — Тира начинает кипятиться и ёрзать на высоком стуле.       — Ну, ты конечно можешь попробовать, — немного разочарованно тянет Клара, вскинув тонкую бровь. — Но, если честно, с Эмилем тебе не совладать, сколько не иди по кровавой дорожке из трупов пешек. — Тира вспыхивает, — Этот твой Винсент, насколько я понимаю, его козырь. Ферзь, драгоценнее которого фигур на доске не бывает по правилам игры, и которого он будет до последнего держать у себя в рукаве — крепко застёгнутом на все пуговицы.       Тира исподлобья смотрит на хозяйку кофейни, и больше всего на свете ей хочется, чтобы все это оказалось пафосной выдумкой. Но, к сожалению, Тира слишком хорошо знает, что это правда.       — Да и к тому же имя для всех операций он всегда использует другое, в этом смысле он даже обскакал Эмиля, настоящее имя которого каждая собака в городе знает.       Клара с сочувствием смотрит на гостью — тёмные кудри рассыпались по столешнице, когда Тира от чувства бессилия бухнулась об неё лбом.       Кларисса отставляет натёртую до блеска чашку в сторону и принимается за новую.       — Мне кажется, что ты просто ищешь мальчика из своего детства. Такого, каким он живет в твоих воспоминаниях, — Клара ободряюще накручивает Тирину кудряшку на палец, любуясь. — Но ведь люди меняются. И твой дружок мог вырасти в невиданной беспринципности тварь. Хотя, нет, это вряд ли, потому что тогда Эмиль не стал бы держать его так близко к себе. В любом случае, тебе нужно немного отключиться от своих воспоминаний — в твоём случае они только мешают. Помни, что ты ищешь умного и рассчётливого молодого мужчину, а не сопливого напуганного мальчишку. — Клара выдерживает многозначительную паузу. — Восемь лет прошло, как-никак.       Тира тоскливо подпирает подбородок ладонями.       — Эспрессо? — весело спрашивает Клара, влюбленно разглядывая блестящую белоснежную чашку.       Тира обреченно кивает и запрокидывает голову, считая целые лампочки в гигантской люстре.       Вскоре дверные колокольчики прощально звякают, когда Тира, помахав Клариссе, выходит на улицу.       Ветер сразу подхватывает и треплет пышные Тирины волосы, и она раздраженно запихивает их за ворот пальто, чтобы не лезли в лицо.       Внутри всё кипит. Злость, обида, тоска — жар распространяется откуда-то из груди, подступает скомканными ругательствами к самому горлу. Тира вытаскивает из нагрудного кармана сигарету и спички.       После пары затяжек становится ощутимо легче, и Тира останавливается рядом со знакомой телефонной будкой. Трубка так и просится в пальцы, и Тира, чувствуя себя законченной наркоманкой, входит внутрь и снимает её.       Та послушно молчит ей в ухо, и Тира, выпустив сигаретный дым из легких на волю, усмехается.       — Ммм, я бы… Я бы хотела поговорить с тобой, балда. Правда, дельного разговора у нас бы всё равно не вышло. Почему? Потому что всё, о чем я могу думать, это то, как прострелю тебе колено или плечо. А лучше — и то, и другое. Колено, чтобы не убежал, а плечо просто потому, что держать трубку можно и одной рукой, — Тира смеётся. Впервые за долгое время она чувствует себя хорошо, по крайней мере, ей так кажется. — Знаешь, Клара считает тебя каким-то чудовищем, но… Мы-то оба знаем, что на самом деле ты просто… Ничтожество. Трус и размазня, вечно строящий из себя надёжного парня. Чудовища не могут быть ничтожествами. Я не думаю… Что ты заслужил называться чудовищем…       Тиру начинает трясти. Что-то странное и объемное поднимается из самых глубин сознания, перегоняет кровь из ног в голову, и перед глазами всё плывёт.       — Я… Я… — Тира чувствует, как по щекам льётся бесконечный обжигающий поток слёз. — Я не представляю, как ты мог вырасти, — наконец выдавливает она, сжимая в мокрых от слёз пальцах пружинный провод: — Без меня…       Без меня…       В окне напротив, под самой крышей, у окна стоит светловолосый парень. Пальцы его судорожно стискивают трубку, прижатую к уху, а взгляд прикован к девушке в телефонной будке. Парень опирается ладонью свободной руки о подоконник, скинув перед этим на пол стопку исписанных листов и старую перьевую ручку. Зажигалка сама просится в ладонь и парень, откинув крышку и нервно щёлкая кремниевым колёсиком, закуривает, не отводя взгляда от телефонной будки и не отнимая трубки от уха.       Тьма за его спиной охотно зализывает маленький огонёк зажигалки, и Винсент затягивается, роняя искры на подоконник. Пальцы, подносящие сигарету к губам, нервно дрожат. Он переводит взгляд на них и горько усмехается.       Дожили.