"Тебе он... просто поможет"

POV Том       — Лея, что Вас всё-таки беспокоит? Нет таких людей, которым не о чем рассказать, а Вы сейчас в возрасте начала «самокопания». Я хочу быть хоть чуточку полезным, — я улыбнулся, искренне желая узнать девушку.       — Наверное… — она поправила волосы, затем ремень сумки.       — Я могу задавать вопросы, которые будут казаться чуть суховатыми и резкими, а могу послушать Вас, — попытался приободрить её.       — Вы ведете какую-то нечестную игру, Том. Пару минут назад Вы почти в открытую говорили о том, что трахнули бы меня, не будь я несовершеннолетней.       — Я иногда слегка провоцирую… ну, знаете…       — Провокатор и, смею предположить, манипулятор. Странно, что Вы мне нравитесь, Том. Странно, что я всё равно хочу, чтобы Вы меня выслушали. Я предполагаю, что у меня куча отложенных травм из-за вещей, которые моя память предпочитает от меня прятать. Знаете, это ощущение, когда ты смотришь на… шторы, например. И ты видишь какие-то очертания, силуэты за ними, но не уверен, что там. И долгое время я слегка смущалась от мыслей пойти к психологу. У нас ведь сейчас эра «все беды с башкой из детства», и не совсем уютно, типа «предавать» семью.       — Вы мыслите очень здраво, и мне лестно, что я Вам нравлюсь, Лея. Я не собираюсь манипулировать Вами, во всяком случае, намеренно. При должной откровенности мы с Вами, я думаю, подберёмся ближе к Вашим воспоминаниям из детства, постараемся «купировать» и не допустить никаких травм.       Тем временем мы уже обогнули половину парка и с другой стороны стал виден кусочек Темзы. Конец июля обычно был очень теплым, иногда даже слишком. В этом же году всю прошлую неделю шли дожди. Но сейчас, до полудня, погода была просто прекрасной. На небе ни облачка, легкий теплый ветерок с реки. И девушка, пришедшая ко мне на сеанс, дополняла картину. Ощущения были странными, Лея, на мой взгляд, вписывалась в картину хмурого, дождливого Лондона куда больше, но сейчас, идя под лучами солнца, слегка жмурясь, она была неотъемлемой частью этого пейзажа. Я понял, что мы молчим, когда прошло уже несколько минут. Лея смотрела прямо перед собой, а я поглядывал на неё, пытаясь уловить собственные ощущения рядом с ней. Не мог или не хотел. Но знал, что мне придётся это анализировать.       — Я ненавижу лицемерных людей, — её реплика прорезала тишину и на секунду «задержалась в воздухе», — моя мама, кажется, всегда хотела «держать марку» идеальной семьи, сделать из нас картинку для новогоднего выпуска каталога IKEA.       — Вы ненавидите свою мать?       — Нет.       — Но Вы сказали, что ненавидите лицемерных людей.       — Она ведь моя мать, тут всё по-другому. Но, разумеется, я не в восторге от этого и никогда не соглашалась «подыгрывать», чем страшно бесила маму. Проблемы в семье я почувствовала уже в возрасте трёх лет, наверное, когда только начала понимать что-то. Мой отец — четвертый официальный муж у матери. Понятно, что с таким количеством браков, человек ищет чего-то определенного, но раз за разом не находя, соглашается на что-то отдалённое ради картинки «благополучной семьи». Или просто не знает, чего хочет. Всё своё детство я была уверена в том, что мама не любит папу. Всё отражалось в поведении, разумеется. Раздражительность, усталость, нетерпимость, истерики и тому подобное. И ни одного слова любви. Отец же всегда был спокоен и старался заботиться о маме, даже когда она вела себя совсем асоциально. Какое-то время она даже сидела на антидепрессантах. Важно, наверное, сказать, что меня никогда не били. Но физическое ощущение «опасности» меня никогда не покидало с того самого момента, как я себя помню. Меня жутко пугали крики и звон бьющейся посуды, и следующий за всем этим плач. Я всегда сидела в своей комнате, накрывшись одеялом с головой и считала про себя, пытаясь сосредоточиться на ходе времени, а не на звуках, доносящихся из-за двери. Потом ко мне, по обыкновению, приходил отец, обнимал меня, и сердце моё переставало биться как на марафонском забеге. Спустя годы я научилась заглушать в «предсказуемые» моменты стресса дома свою реакцию с бешено колотящимся сердцем и потными ладошками, но «незапланированная», рандомная истерика у мамы может привести в истерику и меня. Звонок от мамы во всё то же «незапланированное» время в ту же секунду вызывает у меня чувство тревоги и опасности, хотя я прекрасно знаю, что не сделала ничего такого, чтобы расстроить её или ещё что-то в таком духе, — Лея чуть выдохнула, как будто пытаясь восстановиться.       — Рад, что Вы открыли мне эту сторону своей жизни. У людей, переживших в детстве психотравмы, система восприятия стресса не только постоянно включена, но и всё время ускоряет темп, и они застревают в первой половине стрессового цикла. Иными словами, они, не осознавая этого, маринуются в возбуждающих нейрохимикатах в течение многих десятилетий в будущем. Все это время формируется болезнь, которая проявится в перспективе. А вот какой она будет, зависит от совокупности других факторов — от генетической предрасположенности до вредных привычек. Это к слову о том, что Вы упомянули «отложенные травмы». Наша с Вами задача — этого не допустить.       Лея покорно кивнула, смотря под ноги. Было заметно, что она всё глубже погружается в воспоминания и «свет», исходивший от неё, чуть тускнеет.       — Я всегда хотела быть дочерью, которая устраивает своих родителей. Ну, наверное, не родителей, а маму. Папа любит меня безусловно. Я старалась учиться на «отлично», участвовала в куче дополнительных занятий, занималась спортом. В какой-то момент, уже после развода родителей, который я пережила очень спокойно, я перестала понимать, для чего я делаю всё это — для того, чтобы получить новую «попытку» понравиться маме или для того, чтобы просто проводить дома как можно меньше времени? Потому что папа съехал, и я стала чувствовать себя абсолютно чужой в этом доме. Но, надо сказать, во вторые полгода после развода, мама как-то внезапно ожила, слезла с антидепрессантов и делала попытки «нормальной жизни». Я приободрилась, видя, как мама устраивает семейные обеды для нас или внезапно зовёт в кино, или вдруг радостно делится вечером новостью со своей работы, чего раньше никогда не было. Я даже подумала, что мама, возможно, влюбилась. Однако, уже через несколько недель я стала замечать маленькие детали: подрагивающий уголок рта при улыбке, резкую перемену в голосе, как будто она себя одёргивает, чтобы говорить всегда размеренно и ласково. В общем, очень скоро меня как будто окатило ледяной водой: я поняла, что лицемерие снова вырвалось наружу вместе с маминым желанием построить картинку идеальной семьи. Тогда уже я ушла в депрессию, мне было тринадцать. Длилось это очень долго, мне казалось, вечно. Успеваемость в школе упала, я бросила спорт и музыку. А потом…       — Вы попросились переехать к отцу, да? — договорил за неё я.       — Да, именно. И это разорвало бомбу. Истерики превратились в то, что я уже в таком раннем возрасте готова бросить мать ради отца, который ничего не сделал для нас. И была ситуация, когда я собиралась поехать к отцу на уикенд, мне было пятнадцать, а мама, выпившая бокальчик вина, к которому она, кстати, пристрастилась, встала на входе и заперла дверь. Сгоряча она наговорила всякого…       — Расскажите, Лея.       — Я не хочу, — повела плечами она.        Мне захотелось спрятать эту девочку от всего мира. Странное чувство для меня, который видит по несколько тысяч подобных случаев в год. Я коснулся её плеча, она повернулась ко мне, останавливаясь. Её светлые голубые глаза были полны слёз, губа подрагивала. Обычно я буквально «радуюсь» такому проявлению чувств, так как это даёт старт продуктивной работе с пациентом. Это точка невозврата, когда пациент открывается тебе, доверяется и готов «лечиться». Сейчас же я расстроился вместе с ней, не находя слов. Я просто обнял её, поглаживая по спине, чувствуя, как напряжение из её тела переходит ко мне, а она шумно всхлипывает, успокаиваясь. Пару минут мы стояли так, пока я не осознал, что дыхание у Леи выровнялось.       — Прости, мне захотелось тебя обнять. А ты говорила, что не любишь прикосновений.       — Не люблю, — шмыгнула носом она, отрываясь от меня, а я уже жалел о том, что её голова так мало пробыла у меня на плече, — но это как раз то, что мне было нужно, у тебя… сильные руки, — усмехнулась она.       — Я не заметил, как сказал «ты», — вдруг осознал я.       — Я тоже. Так просто должно было случиться.       Мы стояли друг напротив друга и в воздухе вокруг было что-то странное. Очень тёплое ощущение, как будто я понял что-то очень важное или оказался в чём-то прав или нашёл какое-то необыкновенное место… не знаю.       — Я надеюсь, ты больше не будешь плакать, — улыбнулся я.       — Не обещаю. Обещаю только, что теперь буду почаще позволять людям себя касаться, оказывается, это чертовски приятно. Пойдём, мы уже почти сделали круг, а я ещё не закончила свой рассказ про детские травмы, — грустно улыбнулась она, стирая пальцами слезу с нижнего века.       — Угу, — промычал я.       Мы двинулись вперед, ещё медленнее, я «переваривал» свои ощущения от только что произошедшей ситуации и ждал, когда Лея начнёт говорить сама, чтобы больше не давить на неё, даже немного.       — Нууу, так на чём я остановилась? — вопрос, казалось, был задан риторически, — в общем, в ходе той ссоры мама сказала набор фраз, которые, я никогда не слышала… как я изначально думала. Она была расстроена. Расстроена ситуацией, очередным неудавшимся браком, кризисом в мире и всем-всем-всем. Она говорила, что моего рождения хотела только она, что я неблагодарная, что я никчёмная, как и отец, что моё будущее — это наркопритон и отсутствие семьи. С каждой новой фразой я погружалась в какой-то вакуум, а потом он лопнул. И из дальних «уголков» этого пузыря вылились воспоминания, которые моя память благополучно «складывала в коробку» и блокировала. Я вспомнила всё. Буквально каждое слово, сказанное мамой. Вспомнила, что всё это она уже говорила мне, но всегда являлся папа, который буквально закрывал мне уши руками и говорил мне, что я — самый прекрасный человек. А в тот день отца рядом не было. Я думала, я захлебнусь в этой боли.       Лея замолчала, я переваривал её слова, стараясь подобрать собственные. Впервые за мою почти десятилетнюю практику, я не испытывал желания сказать «это нормальная реакция организма» и т.п. Я проживал эту боль пятнадцатилетней девочки, и это было очень странно. Выдохнул, поправляя волосы — услышал собственный пульс в ушах.       — Что было потом?       — Я сбежала. Пешком шла к отцу через весь город, потому что не взяла мобильник. За несколько часов такой «прогулки» я выплакала все слёзы и на пороге отца стояла с абсолютно отсутствующим видом. Отец всегда знал, что сказать. В тот вечер он молчал, и это именно то, что я хотела услышать. Мы сидели на диване, укутавшись в один плед, пили чай и молчали.       — Мне тяжело говорить то, что я обычно говорю. Но я хочу всё-таки объяснить. С точки зрения психологии. Понимаешь, со временем мы привыкаем к ощущению эмоционального стресса, и нам кажется, что всё нормально. Вот как сейчас, до того, как ты позволила себе расплакаться. Детство осталось позади, «что было, то было» — слышала, да? А совсем скоро — ежедневные поездки на работу, часто по пробкам, тридцатилетняя ипотека и своя собственная семья, где тоже есть свои проблемы и проблемки.       — Надеюсь, что ты этого не допустишь, — прошептала она.       Слишком многое было вложено в эту фразу, которая, казалось, должна касаться именно терапии. Но это было не так. Или мне просто очень хотелось так думать.       — Мы постараемся, Лея. Ты сильная, вся твоя жизнь не должна была быть такой, ты не должна была «стать сильной» в пятнадцать, поверь. Такие люди, как ты, обычно «справляются» и чувствуют себя «хорошо». Правда, когда происходит нечто совершенно незначительное: ссора с сестрой из-за пустяка, пришедшее по почте уведомление из налоговой, поломка холодильника за день до намеченной вечеринки или же босс одобряет при всех идеи коллеги, который нам несимпатичен — мы реагируем на это так, будто затронут вопрос жизни и смерти. Мы легко заводимся. И в такие моменты начинаем сознавать, что не так уж у нас все хорошо. Те, кому повезло и их детство было безоблачным, могут испытать такой же скачок кортизола, но они быстро возвращаются в состояние покоя. У них все в порядке с системой «напряжение — отбой». А у тебя — «ось напряжения» всегда начеку. Происходит что-то совсем незначительное, ну, как звонок в «не назначенное» время от мамы, а иммунная система уже набирает максимальные обороты. Адреналин зашкаливает, однако гены, которые должны приказать системе восприятия стресса вернуться в состояние покоя, свою работу не выполняют. С возрастом это будет проявлять себя всё хуже… Если не лечить.       — Сильно. Я не владею такой терминологией. Но очень похоже на правду. Спасибо, что рассказал это всё, теперь мне не так стыдно всё это чувствовать, зная, что это контролирует мой мозг.       — Твой травмированный мозг, Лея. Но всё будет так, как ты хочешь, — сказал я, полностью уверенный в том, что я помогу ей, а заодно вырасту сам.        Мы синхронно двинулись дальше, уже подходя обратно к бизнес-центру.       — Спасибо тебе за этот разговор, я никогда ещё не рассказывала никому о своей жизни, — тихо сказала она и обняла меня.        Всё было слишком естественно, слишком «правильно». И это казалось не совсем правильным. Я, совершенно спокойный, уверенный, готовый к сеансу и странностям пациентов, провоцировавший Лею на тему полового влечения к мужчинам старше… и Лея, час назад буравящая меня взглядом в кабинете, запрещающая трогать свои вещи и себя, не отстающая в колкостях. Она и я стоим обнявшись на улице, и это двусторонняя терапия.       — Так какой ты всё-таки любишь чай?       — Зелёный… без сахара, — ответила она, и мы одновременно усмехнулись, держа головы у друг друга на плече.